Записки военного коменданта Берлина

Доктор Островский — обер-бургомистр Берлина

Мы торопили в союзной комендатуре с утверждением состава магистрата, и главным образом с назначением обер-бургомистра. Наконец-то социал-демократы предварительно рассмотрели кандидатуру на этот пост, вышли в Межсоюзную комендатуру с предложением об утверждении обер-бургомистром социал-демократа доктора Островского. Мы отдавали себе отчет в том, что эта фигура предварительно была утверждена в комендатуре США и согласована с другими западными комендантами. Ждали, очень ждали, как будут реагировать советские оккупационные власти. Советский представитель неожиданно для всех спокойно подал голос «за» утверждение Островского на пост обер-бургомистра Берлина. Это было для всех так неожиданно, что вызвало растерянность. В МСК давно приучили себя наши партнеры не соглашаться с тем, что предлагает советский представитель, все же он советский, а вдруг тут какой-нибудь подвох. И после того, как вопрос был решен, наших партнеров стала «распирать» тревога, как бы чего не вышло, «не подсунули бы его нам».
Наши союзники в МСК не спешили с рассмотрением состава магистрата Берлина, мариновали в комитетах и не допускали этого вопроса до заседания комендантов до конца 1946 года. Обсуждение в комитетах союзной комендатуры так затянули, что все это время действовал старый состав магистрата. Расчет был простой — дать собранию депутатов возможность пойти на решения, которые нарушали основные принципы взаимоотношения между органами самоуправления и МСК.
Вечером 9 декабря 1946 года собирается чрезвычайное собрание депутатов для рассмотрения внесенного социал-демократами вопроса «О назначении советников магистрата и допуске их к работе без предварительного утверждения на МСК». Такое предложение выдвинул лидер правых СДП Зур. В этом же духе выступил Островский. Их поддержало собрание депутатов.
Представители фракции СЕПГ, депутат Винцер и другие предложили не вбивать клин между Собранием депутатов и военными властями, поскольку демократическое развитие в Берлине не идет еще по правильному пути. Депутат Винцер сослался на тот факт, что Собрание депутатов большинством голосов избрало в состав магистрата бывшего банковского чиновника, нациста, комиссара нацистского времени, некоего Эрнста. Значит, еще нужен контроль за деятельностью немецких органов самоуправления. Социал-демократы вбивают клин между союзниками и немцами. На это же подбивает немцев Шумахер. Он жалуется, что немецкие представительные органы не обладают еще всей полнотой власти и должны ждать, пока укажут им союзники. Резолюция была принята голосами СДП и ХДС. Депутат Литке от СЕПГ внес дополнение к резолюции в том духе, что в таком случае полноту ответственности должно взять на себя Собрание депутатов, в том числе и за работу магистрата. Предложение депутата Литке было отвергнуто большинством голосов от СДП и ХДС. Шаг западными союзниками был рассчитан заранее: коменданты тормозят с утверждением состава магистрата. Социал-демократы становятся на позиции выхода из повиновения, а в результате западные военные власти, сколотив, в общем-то, послушное большинство в Собрании депутатов, решают освободить это большинство от опеки оккупационных властей к их собственной пользе. По этим причинам магистрат в новом составе МСК не может утвердить. Но на повестке того же собрания стоят такие вопросы, которые западные военные власти без рассмотрения МСК пустить не могут. Это внесенный фракцией СЕПГ проект Закона о лишении собственности монополий и виновников войны, о передаче в руки правосудия нацистского преступника, директора, распорядителя концерна «Сименс» Вицлебена. Собрание чуть позже было вынуждено принять эти законы, а военные власти Запада решают заморозить их в канцелярии магистрата при помощи своей креатуры. Началось движение в рабочем классе в защиту этих законов. Возникла опасность дискредитации Собрания депутатов и магистрата, как послушного аппарата западных военных властей, намерившихся перенести практику проволочек и защиты монополий и в Берлине.
Тогда решают передать все же эти документы в МСК. Комитеты МСК начали «обсуждение документов и похороны их», но уже в оккупационных канцеляриях. Но на стороне законов выступили народные массы Берлина, а с ними не считаться нельзя, когда они выходят на улицу и становятся подлинными хозяевами.

Экономическая программа Советской военной комендатуры Берлина

Маленький эпизод, который я рассказал перед этим, был только пробой сил. Западные оккупационные власти прикидывали, что можно сделать, действуя таким образом. Оказалось, что в решении больших вопросов они могут попасть впросак. А эти просаки ждали своей очереди и могли вот-вот стать реальной опасностью для любителей политических комбинаций.
Руководство СЕПГ все время не покидала мысль об укреплении левого большинства в Собрании депутатов. Мысль была правильная, и Центральная комендатура решила всеми силами поддержать ее. Обсудив создавшееся положение, мы общими усилиями решили воспользоваться тем, что во главе магистрата поставлен социал-демократ доктор Островский, признанный всеми четырьмя комендантами, решили практически помочь ему создать реальную почву для позитивных мер в его деятельности. Мы в МСК заметили, что западные коменданты на широкую программу помощи магистрату не пойдут. Они были заняты авантюрными планами по расколу города, и им не до этого. Да это и не входило в их планы. Авантюристов мало трогали нужды населения. Они искали случая для запуска эффективного фейерверка, и только.
Нам стало известно, что доктор Островский вознамерился прославиться на посту обер-бургомистра, и готов опереться на левые элементы в Собрании депутатов, но ему нужна была помощь и поддержка. За эту работу взялись и горком СЕПГ, и ЦВК Советского сектора Берлина.
Представитель горкома СЕПГ Матерн взялся переговорить с городским правлением СДП. Было всего две беседы. В первой беседе Герман Матерн обосновал обещающую выгоду для населения Берлина, если обе фракции совместными усилиями создадут программу реальных действий, за осуществление которой возьмется магистрат во главе с Островским, то это будет реально, и это же понудит оккупационные власти к своего рода соревнованию, а не бесконечным спорам и комбинациям за счет населения Берлина. Лидеры двух партий на этой встрече решили действовать вместе. Потом состоялась вторая совместная встреча в том же составе. В заключение все это было зафиксировано в протоколе, который был совместно подписан, как своего рода соглашение. На этих встречах присутствовал и Островский. Человек он был энергичный, страстный и честолюбивый. Его эти соглашения сильно окрылили. Теперь ему нужен был выход, а для этого — какой-то обнадеживающий прецедент.
Центральная советская комендатура внимательно следила за развитием событий. К этому времени у нас была готова программа экономической помощи Берлину. Мы сравнительно точно предвидели, что в ближайшее время экономические вопросы в городе встанут на первое место, и теперь с них надо будет начинать. Так или иначе, мы должны были выйти в Межсоюзную комендатуру с обоснованным предложением по этому вопросу. Но признавалось, что действовать только с этой стороны — дело рискованное, решено было втянуть и профсоюзы, и берлинские городские органы самоуправления. С профсоюзами дело было проще. Мы просто обсудили эту программу с ними, внесли необходимые поправки, по рекомендации товарищей из профсоюзов. А как быть с Собранием? Кто должен ее там обнародовать? В магистрате намечено было Собрание депутатов, на котором лидеры партий должны были выступить с положительной программой. Случай шел нам навстречу. В Советскую комендатуру неожиданно является обер-бургомистр Островский и убедительно просит принять его сейчас же. Мы сидели, обмозговывали нашу экономическую программу в самом последнем варианте. Мы были рады такой встрече, и, как это у нас бывает, с радостью нескрываемой приняли нового обер-бургомистра.
— Господин генерал, — начал он вкрадчиво, — сегодня состоится Собрание депутатов Берлина, что бы вы могли мне сказать в качестве напутствия, с чем бы, по-вашему, я мог выступить, что предложить в качестве программы работ моего магистрата? Я по всему чувствую, что от меня депутаты ждут чего-то такого, что могло бы объединить всех нас и вселить в нас надежду. Сейчас, как никогда, нам нужна надежда на наше будущее, на решение тех глубоко насущных вопросов, которые волнуют берлинское население.
Обер-бургомистр вел себя спокойно, его просьбы были взвешенны, разумны, убедительны. Мы знали, что переговоры, которые лидеры двух партий вели накануне, касались нашей советской позиции, и он обоснованно питал на нашу благосклонность определенную надежду. Но он понимал и другую сторону, что наша позиция будет в какой-то мере зависеть и от его курса, какой он займет в магистрате. Островский был вполне предупредителен и довольно определенно нарисовал и свою политическую позицию, которую он будет проводить в работе. После этого он смолк, ждал ответа.
— Что мы можем вам сказать? Нам представляется, ваша позиция вполне приемлема, поскольку она, как мы полагаем, будет приемлема и для рабочих Берлина, и для всего населения. А в политической позиции любого деятеля это самое главное. Разумеется, это предполагает, что эта позиция будет опираться в Собрании на левые силы, которые будут решительно бороться за единство города и Германии.
Как можно было вас понять, на первое место должны быть поставлены экономические вопросы вашей деятельности, социальные вопросы. С этого и начнем.
Мы изложили доктору Островскому нашу экономическую программу помощи Берлину.
— Чтобы вам было ясно, насколько мы серьезно говорим с вами, мы будем рекомендовать эту нашу программу в Межсоюзнической комендатуре. Ввиду серьезности вопроса я просил бы вас делать свои записи, чтобы мы потом не стали жертвой разночтения.
— Конечно, конечно, господин генерал! Я вполне отдаю себе отчет, насколько все это важно для судеб моей ближайшей работы на посту обер-бургомистра. Я прошу вполне верить мне, я не подведу.
Это его признание нам было очень кстати.
Нами была изложена программа экономической помощи Берлину со стороны советских оккупационных властей в Германии. Мы дали понять Островскому, что это позиция советского правительства. Островский просиял от удовольствия.
— Я окончил, господин обер-бургомистр. Что вы еще хотели узнать от меня или что хотели спросить?
— Господин генерал, ничего более, кроме разрешения сейчас пойти на проходящее собрание депутатов и доложить им те обнадеживающие результаты наших переговоров, и сказать собранию о «той реальной» программе, с чего мы начнем.
— Вы, господин обер-бургомистр, вольны поступить, как вам будет угодно. Мы еще будем иметь возможность передать вам все это в письменной форме.
— Я искренне признателен вам за такое доверие в моих первых начинаниях. Я, признаться, не думал, что все так будет хорошо. Позвольте покинуть вас. Я спешу на собрание депутатов, чтобы успеть застать их.
Надо признаться, что у Островского хватило мужества. Как только он вернулся в Собрание депутатов, попросил выслушать его программное заявление.
Мы сидели и продолжали обсуждать обстановку, которая может сложиться в магистрате, с какими предложениями следует выступить на заседании комендантов.
Затрещал телефон, связывающий нас с нашим представителем в магистрате майором Очкиным. Только что закончил свое программное выступление Островский. Его речь произвела в Собрании депутатов огромное впечатление, его выслушали с затаенным дыханием, а когда Островский кончил, последние его слова были покрыты бурными овациями. Речь произвела на всех потрясающее впечатление. Для крайне правых это было настолько неожиданным, что все скисли и не знали, что делать. Островский так и сказал, что эта программа санкционирована ему советским комендантом. В заключение он предложил собранию обратиться к западным комендантам с предложением, чтобы и они последовали примеру своего советского коллеги. Офицеры связи с магистратом сразу же побежали к телефонам и доложили своим комендантам. Потом американский офицер связи переговорил с лидером правых СДП Нойманом, а когда собрание возобновило работу, Нойман внес предложение прервать заседание, чтобы обсудить выступление Островского на фракциях. Команда Нойману была подана Китингом, комендантом США.
Таким поворотом дела в Собрании западные военные власти в Берлине были сильно встревожены. Ждали, что при таких, казалось бы, благоприятных обстоятельствах они почти у цели — безраздельного и произвольного, одностороннего владения городом, в крайнем случае, органами самоуправления Берлина. А тут — поди ж, все поворачивается крайне невыгодно для такого их замысла. На горизонте замелькали реальные опасности оформления левого большинства в Собрании. Американцы должны были доказать всему миру, что в Берлине исключено согласованное единство немцев на какой-то общей основе и, естественно, четырехстороннее управление оккупационных властей. Словом: или они, или раскол города. Но, как нарочно, дела пошли по иному руслу. И это не каприз кого-то, а объективная реальность, продиктованная и положением населения в Берлине, и неотложными задачами, которые нельзя решить в одиночку, и, наконец, непреодолимой силой единства самых немцев, когда городу угрожает опасность раскола.
Существует общеизвестное правило: о политиках судят не по тому, что они говорят, а по тому, что они делают. А делать они начали вот что, и довольно раздражительно для берлинской публики. По делам западных оккупационных властей можно сделать было такой вывод. Он вскоре подтвердился. Западные военные коменданты в одностороннем порядке решили расстроить наметившееся единство левых сил в Собрании. Кроме того, решили убрать обер-бургомистра Островского. Тут следует заметить, что ни левая коалиция, ни обер-бургомистр еще не начали действовать. Они всего лишь показали, что могут действовать в интересах берлинского населения. Вот и все, что они успели. Правда, левым удалось все-таки провести через собрание Закон о конфискации собственности монополий и Закон о предании суду виновника войны, нацистского преступника, директора концерна «Сименс» Витцлебена. Эти законы были представлены СЕПГ и поддержаны большинством собрания депутатов. Они же и были похоронены западными комендантами в комитетах союзной комендатуры, не увидав света.
Американскому коменданту через своего доносчика Сволинского, а потом и Зура, членов правления СДП Берлина, стало известно о существовании протокола, где были изложены соглашения двух партий — СЕПГ и СДПГ о совместных действиях, и не против западных властей, боже упаси, а только о совместном решении насущных вопросов берлинской жизни. Американский комендант Китинг вызвал лидеров СДП и «высек» их за непослушание, за преувеличение «власти». И еще, и это самое важное, потребовал смещения обер-бургомистра Островского, которого он так усердно предлагал совсем недавно на заседании Межсоюзнической комендатуры.
Американского коменданта Китинга мало интересовало, что там думают по поводу случившегося в Собрании. Ему, видно, невдомек, что за спиной Островского и левых сил в Собрании стоит реальный фактор — берлинское население, очень организованный берлинский рабочий класс, с которым так просто, указующим перстом, расправиться нельзя. До берлинцев уже успело дойти и соглашение СДП и СЕПГ о совместной работе, и о программе экономической помощи, объявленной обер-бургомистром в Собрании депутатов, и решение собрания о конфискации собственности монополий и передаче судебным органам виновника войны, фашистского директора «Сименса» Витцлебена. Это окрылило и рабочих, и, естественно, обывателя. Люди радовались, что во всем этом проглядывает единство действий демократических сил города. Все, казалось бы, пошло хорошо. Так что же встревожило генерала Китинга, что он не посчитался с общественным мнением берлинского населения и пошел напролом в срыве намеченного курса? Уверенность, что можно топнуть на лидера социал-демократов ногой, и тот перевернет все, как хочет господин генерал? А получилось не так.
После этого разговора с Нойманом собирается собрание депутатов Берлина, а это выборный орган, и Нойман предлагает дать отставку обер-бургомистру Островскому, как «не справившемуся с делами». Предварительно в правлении СДП Островского уговаривали самому уйти в отставку, по собственному желанию. Островский заартачился. Но собрание проголосовало оставить его в должности обер-бургомистра, как подающего надежды.

Период безвременья в магистрате

Начался затяжной период безвременья в магистрате. Собрание депутатов не увольняет Островского, Островский хочет работать, а социал-демократы, согласно указующему пальцу Китинга, не дают ему развернуться. А когда правые вновь вылезают на заседании с предложением об отставке Островского, поднимаются профсоюзы и протестуют. Левая коалиция получает реальную поддержку масс. Это очень важно для левых и очень опасно для правых. Тогда западные комендатуры встали на путь открытого противодействия органам берлинского самоуправления. На путь саботажа и угроз, на путь экономических притеснений берлинского населения. Раз решено было сломить левую коалицию, надо было дать понять, что Берлин зависим от Запада. Англичане прекратили поставки угля из Рура, мотивируя это тем, что рурские рабочие бастуют, и угля нет. А забастовку вызвали английские оккупационные власти в своей зоне. Пока шли зимние месяцы, эта мера очень сильно задевала берлинцев и все берлинское хозяйство, включая и промышленность.
Генералу Китингу надо было найти козла отпущения, и он нашел его. В конце января он выступил с резким заявлением перед журналистами и дал волю своим чувствам. Он вовсю распекал советского коменданта в «нечестной игре». Можно представить себе уровень зрелости военно-политического деятеля, когда он в открытую распекает в «игре» своего партнера, который ему не наносил никаких публичных оскорблений.
Видимо, хозяева генерала решили поправить подчиненного. 3 февраля 1947 года выпускают заместителя Китинга, чтобы тот поправил своего шефа. Хаули собрал новую пресс-конференцию и всячески выгораживает своего патрона. Но так поправил, что сам наговорил кучу бранных выпадов в адрес советских военных властей в Берлине.
Советская военная комендатура выступила тогда с резким заявлением по поводу вмешательства западных оккупационных властей во внутренние дела немецких органов самоуправления, в дела профсоюзов. Это заявление было к месту. Оно получило широкий отзвук в рабочем классе Берлина. Особенно хорошо было принято наше заявление на заводах «Сименса».
На собрании один рабочий выступил и открыто заявил:
— Теперь легко понять, почему так трудно отнять имущество у военных преступников. Что хотят американцы и англичане от наших профсоюзов, какое им до них дело? Их дело заботиться о быстрой очистке Германии от нацистов и военных преступников, а они, наоборот, поддерживают их. Вот уж, действительно, словно одного поля ягодки. Ворон ворону глаз не выклюет. Ситуация, в которую попали сейчас три западных сектора Берлина, очень напоминает отдельные моменты 1933 года. Тогда Гитлер по заданию и с помощью немецкой реакции разбил немецкие профсоюзы. Сегодня эту роль по поручению интернациональной реакции и с помощью представителей в западных комендатурах выполняет СДПГ. И я был социал-демократом, и я был недоволен поведением русских в 1945 году. Но когда дело идет о моем профсоюзе и моем городе, я иначе говорить не могу.
Эту речь он произнес в Шарлоттенбурге, в районном правлении ФДГБ. Как раз на этом собрании металлисты приняли постановление объявить забастовку протеста рабочих против раскольнических действий западных оккупационных властей и СДПГ.
И что же было потом? Может быть, западные оккупационные власти образумились? Нисколько. Господин Китинг стал «выкручивать» руки тем, кто осмеливался выступать за единство в собрании депутатов, кроме лидеров христианских демократов Фриденсбурга и Шрайбера. Это была самая надежная сила в магистрате, руками этих господ потом совершат позорный раскол Берлина.
Один человек не понимал, что происходит вокруг, почему чинятся такие открытые помехи его деятельности. То был доктор Островский. Да и было чему сомневаться. Поначалу вызвали в американскую комендатуру, приголубили, обещали поддержать. Он был доволен. В его же партии зафиксировали в протоколе нормы его поведения и его тактику в работе, когда он станет обер-бургомистром. Поддержали его в Советской комендатуре. Его программное заявление было принято под аплодисменты абсолютного большинства депутатов, когда кто-либо делает наскок на него, как на обер-бургомистра, за него стеной стоят профсоюзы. А работать не дают. Человек начал задумываться «над сущностью бытия». Он не желает уходить в отставку, у него много творческих сил, он может ладить с людьми, а ему твердят без конца: «Уходите в отставку и, пожалуйста, без шума, добровольно».
Наконец на пресс-конференции он во всеуслышание заявил, что он добровольно не уйдет в отставку, не сможет оставить порученную ему работу. На депутатов собрания жали, кто только имел власть. Но уже в январе 1947 года собрание проголосовало оставить Островского на работе обер-бургомистра. Нужного количества голосов ⅔ не собрали.
Тогда социал-демократы решили подать в отставку всей фракцией. Их вызвали в ту же комендатуру США и приказали остаться. К этому времени уже было известно, что вскоре соберется конференция Совета министров иностранных дел и что-либо прояснится, когда будут решать берлинский вопрос.
Перед конференцией Совета министров иностранных дел в ход пускается козырная карта. 10 апреля 1947 года по берлинскому радио было передано сообщение агентства «Ассошиэйтед пресс». Этот документ прессы показывает, как из простых, совершенно естественных, человеческих, житейских, внутриберлинских вопросов, которые надо обязательно решать, люди, не желающие решать, делали трагические выводы. Следует в выдержках передать это сообщение.
«В этом оккупированном четырьмя властями городе, где встречаются силы советского коммунизма и западных демократий, коммунизм выигрывает битву за контроль над городским управлением.
В течение срока, менее чем 4 месяца, в результате громкой избирательной победы, социал-демократы переняли городское управление — берлинское социал-демократическое правительство, в значительной мере, ослаблено политическими маневрами Советов и поощряемой ими СЕПГ…
Социал-демократические вожди так дезорганизованы и подавлены тактикой командующих в СЕПГ коммунистов, что они угрожали уйти в отставку…
Советы в СЕПГ сделали из стоящей далеко вправо ЛДП своего существенного сателлита. Дело дошло до того положения, когда либеральные демократы вместе с СЕПГ покидают при спорных вопросах заседание городского управления, оставляя СДП и ХДС одних…
Тактика СЕПГ направлена против СДПГ, поощряемой Советами, признается американскими чиновниками, как правильно идущая… политика предоставления привилегий в питании и в других благах…»
Агентство задалось целью при помощи информированных чиновников военной администрации США в Берлине показать, что с Советами не сладить и пытаться вести совместные дела бесцельно.
Посмотрим, что говорит по этому поводу обер-бургомистр Островский. Признание Островского очень важно. Оно позволит понять степень правдивости информации «Ассошиэйтед пресс». Островский выдвинут СДПГ и американской комендатурой потому, что его признания вполне заслуживают внимания.
«Руководство СДПГ пытается изобразить из себя какую-то необыкновенную силу. Они ошибочно думают, что после успехов 20 октября 1946 года им никто ничего не может сделать, — поэтому они начинают грозиться своим могуществом…
Руководство СДПГ занято сейчас раздуванием националистических чувств и инстинктов в народе. Я считаю, что немцы после двух войн, зачинщиками которых они были, не могут в настоящее время претендовать на какую бы то ни было национальную мощь.
Третье расхождение — в различном отношении к Советскому Союзу. Я считаю, что тесное сотрудничество с Советским Союзом является необходимой предпосылкой благосостояния Германии. Руководство СДПГ против этого моего мнения. Расхождения идут по поводу восстановления города и Германии. В этом отношении важна длительная дружба с русскими, как в политическом, хозяйственном, так и в культурном отношениях. Этот курс отвергается узким руководством партии, особенно группой молодых, Шмидтом, Ауснером и другими.
Руководство не может выступить против меня открыто и пошло окольными путями.
Первое — мое письмо в Межсоюзническую комендатуру обсуждалось в магистрате и было принято большинством голосов. Второе — моя беседа с генералом Котиковым. Руководство начало кричать в партии, что Островский сделал поворот на 180 градусов. Но ведь я обязан поддерживать связи со всеми комендантами. Третье — меня обвиняют в переговорах с СЕПГ. Но они совершенно невинные, и никаких оснований на удар по моей персоне не давали. Я, как обер-бургомистр, имею право беседовать со всеми партиями. За это я особенно попал в немилость со стороны молодых: Маттика, Курта, Шмидта, Ауснера, которые говорят теперь в партии, что я изменник, что я изменил с русскими и СЕПГ.
О переговорах я говорил с Нойманом, но он был против, говорил с Зуром, и Зур обнародовал эти переговоры… Я протестовал, я требовал, я предупреждал от союза с ХДС, мне говорили, что таких связей не существует, а на самом деле они существовали».
Конечно, Островский заблуждался, что во всем этом лежит «интрига». Но в одном он верно подметил, что СДПГ наводнена мелкобуржуазными и даже прямо буржуазными элементами. Руководители партии более всего руководствуются материальными вопросами личного порядка, чем классовыми и политическими. Фракционеры думают больше о лезвиях для бритв. Это моральное разложение руководства зашло далеко… беда наших руководителей состоит в том, что они восторженно смотрят в рот какого-нибудь американского капитана или лейтенанта, думая, что этот рот изрекает лишь истины.
Обер-бургомистр своими изречениями уличил «Ассошиэйтед пресс» в подтасовке фактов, в тенденциозности. Агенству надо было подать перед московским совещанием СМИД картину Берлина в самом искаженном виде. А что получилось? Получилась лживая картина о Берлине. Из публикации агентства проскальзывает, что СЕПГ — такая партия, которая только и думает, как бы проглотить социал-демократов, хотя вполне здравомыслящий человек без труда понимал, что эта выдумка потребовалась, чтобы оболгать рабочую партию и ослабить ее авторитет в Берлине.
Так о чем же беспокоилась эта страшная СЕПГ? Вскоре после выступления агентства, 11 апреля 1947 года, состоялось собрание партийного актива городской организации СЕПГ. Обсуждался вопрос о положении дел в Берлине. Мы берем доклад секретаря горкома СЕПГ Германа Матерна.
«Мы собрались здесь, когда в Москве решается на Сессии СМИД судьба Германии. К сожалению, СМИД не пришел к единому взгляду. Это очень трагично. Это доказывает лишь то, что не все еще могут сидеть за одним столом.
Здесь, в Берлине, известные круги стремятся сорвать всякую положительную работу органов самоуправления. Они состоят в основном из социал-демократов. Раньше она кричала о кризисе СЕПГ, теперь она скрывает, что сама переживает кризис. Она пытается уйти от ответственности, заявляя, что комендатура не дает возможности городскому управлению плодотворно работать. Ее лидеры то и делают, что угрожают своим уходом из магистрата и городского самоуправления. СДПГ молчит, однако до сих пор не утверждены решения о передаче виновников войны в руки самоуправления. Мы должны поднять кампанию протеста против решения о Витцлебене и потребовать утверждения решения о передаче предприятий военных преступников в руки самоуправления. В этом наша задача.
Берлин стал игрушкой в руках кучки представителей СДПГ и ХДС. Эта кучка хочет сказать Московской конференции СМИД, что единое совместное руководство со стороны различных демократических групп оказалось невозможным в столице Германии, а значит, невозможным и в масштабе всей Германии. Известное письмо в комендатуру со стороны ХДС оказалось составленным по инициативе социал-демократа Зура. Таким образом, СДПГ в магистрате отличным образом использует ХДС, натравливая ее на неугодных СДПГ лиц, даже если они и социал-демократы… Сегодня Нойман выступил с предложением выразить недоверие обер-бургомистру Островскому. Если раньше вся пресса СДПГ превозносила Островского, то теперь она кричит о его недобросовестности. В чем же эта недобросовестность? Единственно в стремлении Островского наладить совместную работу обеих социалистических партий на основе единой рабочей программы. СДПГ не нравится, что Островский стал работать на одинаковых началах со всеми комендантами. СДПГ не нравится встреча Островского с представителями СЕПГ. Как только документ о встрече Островского с представителями СЕПГ попадает к американцам, он, Островский, на следующий день получает нахлобучку. Именно за это его и гонят с поста обер-бургомистра Берлина. Нойман заявляет, что магистрат не может работать, когда в нем находятся представители трех течений. Он хочет, чтобы там были представители только СДПГ и ХДС. Не магистрат является неспособным, а СДПГ является неспособной, ее руководство, а вместе с ними и вся компания СДПГ и ХДС, и их политика, приводящая их в тупик. Выход из тупика они ищут в смене магистрата. Но выход ли это? Через три-четыре месяца появится другой магистрат, состоящий из представителей этой группы. Мы заинтересованы в сохранении магистрата и городского собрания депутатов, ибо мы стремимся помочь немецкому народу. Мы против политики раздробления сил.
С нынешним руководством СДПГ город не выйдет из кризиса. Мы уверены, что в СДПГ найдутся силы, способные вывести СДПГ из такого положения. Мы их поддержим».
Таким образом, позиции сторон выяснены вполне. Из них можно без особых усилий заметить, что в основе хаотического положения в собрании депутатов и в магистрате лежит определенная политика западных оккупационных властей руками лидеров СДПГ и ХДС создать обстановку «невозможности совместной работы в органах управления Берлина», чтобы наивные люди и те, кому это на руку, могли бы сделать вывод, что вся система четырехстороннего управления Германией «несостоятельна», что все это должно быть сломано, а Германия, как и Берлин, расколота на две части. Этим и объясняется настоятельное стремление западных властей разрушить наметившееся единство левых сил в немецких органах управления Берлина и срыв всех положительных решений социальных и политических вопросов, стоящих перед Берлином, которые прямо связаны с улучшением положения населения города, с объединением всех демократических сил немецкого народа на борьбу за единство Германии. Западные коменданты намеревались руками СДПГ и ХДС создать в берлинском самоуправлении такое «единство», которое было бы направлено против советских оккупационных властей, «показать», что берлинское население против русских коммунистов.
Но организаторы такой провокации взяли на себя непосильную задачу. На деле берлинское население и рабочий класс Берлина убедились, что советские военные власти в городе оказались единственной оккупационной силой, которая с самого начала поддержала новые немецкие органы самоуправления. Более того, когда в Межсоюзнической комендатуре, куда мы вошли со своими предложениями, наши предложения вызвали ехидные улыбки и не получили поддержки, мы пошли на одностороннее проведение их в жизнь в Советском секторе. В западных секторах начался ропот по поводу бездеятельности западных комендантов.
В начале февраля 1947 года генерал Китинг принужден был собрать у себя всех бургомистров сектора оккупации и представителей прессы и прочитать им о своей пылкой любви к американской демократии и о страстном желании провести демократические преобразования среди немцев в том же, американском, духе. Он в своей речи начал охаживать западную прессу, уличая ее в недобросоветсности, оболгавшей генерала и господина Клея, патрона генерала Китинга, будто эти два генерала США не хотят сделать Германию демократической страной…
«Мы прибыли в Германию, чтобы в короткое время сделать Германию демократической и как можно скорее передать немцам управление в их руки». Генерал, возвышая голос, вещал, что Берлин должен быть «примером для всей Германии», а сам собирал все силы, чтобы ускорить раскол города.
Он, положив руки на сердце, скорбно цедил сквозь зубы, что положение Берлина «очень тяжелое», что «ему необходима помощь», и клятвенно обещал бургомистрам «сегодня говорить с Гувером, чтобы выяснить, чем мы можем помочь Берлину». А конец речи был удивительно медоточивым. «Если кто из вас захочет переговорить, то пусть зайдет. Наши двери для вас всегда открыты. Мы со всяким выкурим сигарету, и окажем помощь всем, чем можем. Мы будем счастливы, если нам удастся как можно скорее уехать домой, в Америку». Это желание американцев затягивается и до сих пор. А с того времени прошло ни много ни мало 33 года, а чемоданы так и не собирают американцы в Берлине.
Правда, одно желание из многих тогда осуществлено было тут же. Его, генерала Китинга, освободили от должности и отправили втихаря к себе, в Америку. Все остальное осталось по-старому, если не считать, что облеченный властью коменданта заместитель Китинга, полковник Хаули, повел еще более разнузданную политику в Берлине. Видно этого требовали от Китинга, но он с этой задачей не справился. Власть в Берлине передали профессиональному клерку по профессии, полковнику Хаули.

Американцы ищут новую фигуру на пост обер-бургомистра

В магистрате Берлина создалась тревожная обстановка. обер-бургомистр был, но только формально. Фактически его постоянно замещала Луиза Шредер, из того же узкого круга лидеров СДПГ Берлина. Американцы почувствовали, что такая обстановка может стать взрывоопасной. Стали искать очередного обер-бургомистра, чтобы предложить его на заседании МСК. Кто-то подсказал, что в германском посольстве служил советником у посла Шахта по коммунальным вопросам некто Ройтер. Он когда-то, в пору мятежной молодости, был активистом Компартии Германии, был в России, вроде бы воевал там в Красной армии, слыл когда-то левым, потом переметнулся сильно вправо и дослужился до советника гитлеровского поста в Турции, а там, как известно, фашисты за так людей не держат.
Американские военные власти посчитали, что он-то и подойдет на эту должность. И его примут с руками и немецкие и советские коммунисты. Островского довели до того, что он «сам» подал в отставку. Место освободилось. О новой кандидатуре можно было начать переговоры. Начали с тех, кто мог бы «повлиять» на советского коменданта. Начали с самых партийных верхов СЕПГ.
14 апреля 1947 года пригласили к себе в Дале влиятельных представителей СЕПГ — Вальтера Ульбрихта, Германа Матерна, Карла Марона, Гельмута Лебера, Карла Литке. Со стороны американцев на встрече присутствовали двое из военного управления американской оккупационной зоны — они же представители госдепартамента и представители американской военной комендатуры в Берлине — Морис и Билл. Основная тема, которая особо интересовала господ дипломатов — положение дел в берлинских органах самоуправления. Представители комендатуры подвергли критике линию СЕПГ в Берлине, которая, по его соображениям, идет вразрез с демократией и в ущерб ей. Островский должен исчезнуть с поля деятельности. Этот деятель признал ошибочной деятельность Ноймана в собрании депутатов, как будто он состоит на службе в американской комендатуре. Ну и, конечно, с ходу предложил на пост обер-бургомистра Ройтера. Господа сверху молчали. Беседа ни к чему не привела и ничего американцам не принесла.
Через полмесяца, 29 апреля 1947 года, Советская военная комендатура выступила с публичным заявлением по поводу сложившейся обстановки в Берлине. В нем было подвергнуто резкому осуждению поведение западных оккупационных властей в отношении срыва работы берлинского магистрата, как и в отношении вмешательства во внутренние дела берлинских профсоюзов. В заявлении была возложена ответственность на западных комендантов за отказ подтвердить решения собрания депутатов Берлина о конфискации собственности виновников войны и монополий и предании суду нацистского преступника — директора концерна «Сименс» в Берлине Витцлебена.
В конце июня Островский сам, «по своему желанию», ушел с поста обер-бургомистра. А Ройтера на этот пост не приняли. Вот так-то, бочком-бочком, и пролез на пост исполняющего обязанности обер-бургомистра лидер христианских демократов Фриденсбург. Он останется в этой роли и своими руками проведет раскол магистрата в ноябре 1948 года.

Как действовали раскольники, кто они?

Вначале стали разрушать берлинскую полицию, потом пожарную охрану, потом подпольное создание в Западном Берлине самостоятельных отделов по управлению промышленностью и трудом.
Рассмотрим по порядку, как все происходило по времени, месту и обстоятельствам действия.
Из американской комендатуры была подана команда — расколоть берлинскую полицию. Эту позорную обязанность взял на себя Фриденсбург. Пользуясь своим служебным положением, он подобрал небольшую группу полицейских чиновников и с того начал. В эту группу вошел начальник президиального отдела полицейского управления Штумм, бывший работник полиции Кениг и другие близкие Фриденсбургу лица. Они продолжительное время проводили негласные заседания, пока в конце марта 1947 года не были пойманы с поличным. Советская комендатура уволила Штумма с работы из полиции, а руководящих чиновников магистрата, в том числе и Фриденсбурга, предупредила, что их такая деятельность несовместима с их высоким положением в городском управлении.
В августе 1947 года Фриденсбург организует решение магистрата о создании в Западном Берлине особого полицейского управления, компетенция которого распространяется лишь на западные секторы Берлина. Этот раскол привел вскоре к серьезной вспышке преступности в Берлине.
Американские военные власти отдали распоряжение сепаратным органам немецкой полиции доносить в американскую военную комендатуру обо всех происшествиях, связанных с военнослужащими, немедленно, в крайнем случае в течение часа. Такого рода «происшествия» начали фабриковаться по разумению немецких полицейских.
В большом городе спрос на рабочую силу всегда был не одинаков по районам города, тем более по секторам. Естественно, рабочие искали работу там, где она более всего требовалась. Такими районам, как правило, были районы Советского сектора. Так чтобы как-нибудь осложнить положение в советском секторе, вопреки естественной потребности безработных иметь работу, в начале июля 1947 года западные коменданты отдали согласованное между собой распоряжение, запрещающее безработным переселяться из западных секторов в Советский сектор, если даже он не находит работу в западных секторах. В западных секторах процент безработных всегда был довольно высокий. Мы решили помочь им в устройстве на работу в Советском секторе. Коменданты западных секторов, а потом и магистрат наложили запрет на такое перемещение рабочих.
Нарушение общепринятых норм отношений органов самоуправления и союзной комендатуры стало все более принимать широкие размеры, и главным образом с ведома или поощрения западных оккупационных властей. Союзники записали в уставе Межсоюзнической комендатуры специальное правило, по которому немецкие органы самоуправления не могут без предварительного утверждения Межсоюзнической комендатурой проводить принятые ими решения. Магистрат без ведома комендатуры, но с предварительного согласия американского коменданта начал производить перестановки ответственных чиновников в своем аппарате. Советская военная комендатура объявляет эти решения не имеющими силы на территории Берлина, соответственно общепринятому оккупационному режиму и положениями временной конституции, действующей в Берлине. Согласно конституции магистрат был обязан представлять на утверждение Советской комендатуры подобные решения.
Раскольники наносили удар, в первую очередь, по ответственным и даже рядовым работникам аппарата самоуправления, состоящим в СЕПГ. Районные органы самоуправления во всех западных секторах были изгнаны со своих постов уже в начале 1947 года. Эта чистка от коммунистов проводилась систематически на протяжении второй половины 1947 года и закончилась к началу 1948 года.
В октябре месяце 1948 года неожиданно отстраняется от должности городовой советник по труду, депутат собрания Вальдемар Шмидт, член СЕПГ. Формальным предлогом для отстранения было непризнание им незаконного, никем не признанного, органа профсоюзной оппозиции — УОГ или НОП. Раскольникам профсоюзов надо было узаконить эту организацию, предоставив ей права регистрации заключаемых ей с предпринимателями коллективных договоров. В. Шмидт заявил, что существуют законные, общепризнанные профсоюзные органы, как ФДГБ, которые и должны это осуществлять. В. Шмидт совершенно незаконно был освобожден от своей должности в силу того, что он не проводил сепаратные решения западных оккупационных властей. И в этом случае магистрат, руководимый Фриденсбергом, заявляет Советской комендатуре, что данное решение не подлежит утверждению оккупационных властей. Советская комендатура отклонила и это решение берлинского магистрата. В том нашем ответе магистрату было упомянуто такое явление, что назначенный на место Шмидта господин Хайнцельман уже создал в Западном Берлине, в частности в британском секторе, свое, отдельное от отдела магистрата по труду, ведомство. В нашем ответе магистрату мы указываем на факт «раскола, расчленения Берлинского магистрата и создания в западных секторах сепаратного магистрата, что совершенно недопустимо, так как это может причинить ущерб интересам берлинского населения». Далее в этом ответе Советская комендатура советует: «Магистрату следовало бы употребить усилия для того, чтобы найти решение в духе поддержания единства управления городом и соблюдения временной конституции Берлина, в чем советские оккупационные власти готовы оказать полную поддержку».
На это наше письмо 27 октября 1948 года Фриденсбург прислал ответ, в котором совершенно обойдено требование конституции Берлина. В нашем ответе на письмо и.о. обер-бургомистра указывается, что «Советской комендатуре совершенно непонятно, на каком правовом основании магистрат 28 июля 1948 года принял решение, которое обязывало городского советника по труду В. Шмидта регистрировать так называемые „тарифные договоры“ УГО. Если бы городской советник В. Шмидт выполнил вышеуказанное решение, то он несомненно нарушил бы целый ряд распоряжений и постановлений, принятых для всего Берлина оккупационными властями. Городской советник Шмидт не только имел право, но на основании данной им согласно конституции присяги должен был противопоставить действующие распоряжения и постановления магистратскому решению от 23 июля 1948 года. Большинство же магистрата, принимая решение об отстранении господина Шмидта от занимаемой должности, действовало политически односторонне и противозаконно. Ввиду изложенного, сообщаю Вам, что Советская комендатура, к сожалению, не видит возможности утвердить решение магистрата об отстранении господина Шмидта от занимаемой им должности и о назначении Фляйшмана, о чем Вам надлежит довести до сведения заинтересованных лиц и ведомств».
Последовало еще одно нарушение оккупационного статуса Берлина и норм взаимоотношения местных немецких органов самоуправления. 13 ноября 1948 года начальник отдела хозяйства Клинкенльгефер сложил с себя полномочия по руководству Общегородским отделом хозяйства. Незаконно разделил подведомственный ему отдел на две части: одну часть для западных секторов, другую — для Восточного сектора, дезорганизовал работу и сбежал, назначив вместо себя заместителя начальника Эмиля Дузиска. Что может быть более преступного для государственного деятеля, как покинуть свой пост и перебежать в Западный Берлин, предварительно подготовив для себя место, явно свидетельствующее, что данный советник сознательно пошел на раскол общеберлинского органа народной власти, порученного ему, как выборному берлинцами лицу?
Со второй половины 1947 года по конец 1948 года цепь раскольнических акций магистрата, фактически руководимого христианским демократом Фриденсбургом, развивалась настолько стремительно и безрассудно, с точки зрения Берлина, как единого немецкого города, что сказанное здесь — только малая толика из раскольнических акций. Поражает совпадение действий христианских демократов в западных зонах Германии и в Западном Берлине. И там, и здесь чувствовалась уверенная рука раскольников и их трогательная связь с военными органами США. Тут с предельной ясностью проявилось родство душ. Коммунизмом американский империализм закамуфлировал свои империалистические замыслы в истерзанной войной Европе. Камуфляж сработал. Европейские империалисты насмерть перепугались и вместе с западногерманскими империалистами попали в американские сети. Аденауэр в Западной Германии и Фриденсбург в Берлине оказались послушными исполнителями своих заморских хозяев. Их мало интересовала судьба Родины, Берлина. Они готовы были на все.
Цепь преступлений продолжалась. Сказанное — только незначительная часть того, что потом раскрылось печальной картиной образования Западного Берлина, «сеттльмента», наподобие Шанхая, как все это преподнес Фриденсбург, обосновывая двухвалютную основу существования Берлина после денежной реформы, введенной западными властями в Берлине. Об этом чуть ниже.

Берлин, наподобие Шанхая

Раскол Берлина подходил к своему завершению. Все, что делалось до этого, оказалось, не решало главного вопроса — окончательной изоляции Западного Берлина. Как бы ни кололи органы самоуправления города, Берлин оставался единым городом с четырехсторонним управлением со стороны оккупационных властей. И западные военные власти приступили к двум очень важным с их точки зрения акциям: к взрыву Межсоюзнической комендатуры Берлина и введению западногерманской валюты в Западном Берлине. Раскольников мало интересовали последствия этих акций. Им надо было расколоть Берлин.
Советская делегация в СКС предложила проинформировать Союзный контрольный совет о решениях, принятых во Франкфурте-на-Майне 7 января по вопросу о создании Бизонии и сформировании там фактически западногерманского государственного аппарата, западные представители в СКС нарочито уклонились от прямого ответа. Это было 20 марта 1948 года. Советская делегация в знак протеста покинула заседание Союзного контрольного совета. Казалось бы, чего проще проинформировать своих коллег о том, что предпринимают они в Западной Германии. Это ведь Контрольный совет для всей Германии, и любой из сторон очень важно было знать, что делают партнеры в другой части Германии. Но западные военные власти посчитали для себя необязательным это делать. И Контрольный совет с той поры перестал существовать, хотя создан он был правительствами четырех великих держав, участников антигитлеровской коалиции в войне с фашистской Германией.
Для берлинских военных властей это был сигнал для взрыва берлинской комендатуры. Но в Берлине, желая подражать своим партнерам, американский комендант Хаули мало задумывался над чувством такта. Его приперли к стенке советские представители в МСК по поводу санкционированного им раскольнического курса в магистрате, в полиции, в пожарной охране города, в органах профсоюзов. Он ударил кулаком по столу, поднялся и, объявив, что оставляет за себя адъютанта, вышел из зала заседания. Разгневанный барин обиделся, что его допрашивают его же коллеги о ненормальном положении в городских органах власти, в котором он повинен. Потом американские военные власти в Германии, чувствуя, что челядь разбушевалась не по рангу, решили сделать «виновникам» выговор. А чуть позже, когда обозначился отрицательный отклик берлинского населения, и по городу поползли «раньше времени» слухи о расколе Берлина, «виновника» решили по примеру генерала Китинга отправить в Америку, но не на того нарвались. Верный слуга отказался поехать домой. Он считал, что в точности выполнял указания начальства, и посчитал для себя оскорбительным так именно уходить с выгодного места. Тем более, что надвигались заманчивые события, которые могли принести господину Хаули не только славу, но и барыш.
Союзную комендатуру взорвали, конечно, не потому только, что кто-то обмишулился. Она мешала проведению раскольнических мероприятий. При этом межсоюзническом органе нельзя было провести денежную реформу в Западном Берлине на западногерманский лад, и ее взмахом кулака Хаули отправили в прошлое.
Берлинское население находилось под тяжестью опасных планов западных держав в проведении денежной реформы по западному образцу с середины лета 1948 года. Пускали разные слухи, по реагированию на них судили, как лучше это совершить. Наконец убедились, что берлинское население, особенно пролетариат Берлина, высказали свое решительное «нет» двум валютам в Берлине. Город един, валюта одна — валюта Советской оккупационной зоны, с которой Берлин связан глубокими историческими и географическими и многими другими узами. И что же? 18 июня западные военные власти публично заявили, что они не распространят денежную реформу, объявленную в Западной Германии, и на Берлин. Спустя всего лишь пять дней ввели в Западном Берлине западногерманскую марку. Это было 23 июня 1948 года. Но зигзаги военных властей на том не окончились. В Берлине поднялось все население города с протестом по поводу такого решения, эти дни были не чем иным, как полосой массовых демонстраций берлинского рабочего класса. Берлинская ратуша была сутками окружена представителями от предприятий. Возмущение переметнулось в Западный Берлин настолько угрожающе, что все западные коменданты привели свои войска в состояние боевой готовности. Улицы Западного Берлина были заняты танками, бронемашинами, демонстрациями войск США, Англии и Франции. Военные власти теперь уже размахивали кулаком не в Межсоюзнической комендатуре, а бронированным кулаком, направленным в грудь демонстрирующих рабочих Берлина.
Западные военные власти искали отдушину, как смягчить, с амортизировать раскол города. По настоянию советского правительства в Москве через 7 дней после объявления в Западном Берлине западной марки состоялось совещание вполне официальных государственных представителей, которое обсудило обстановку, сложившуюся в Берлине, и приняло четырехстороннее соглашение о восстановлении валютного единства в Берлине на базе валюты Советской оккупационной зоны.
Но не успели представители западных держав прибыть в Берлин, как последовало распоряжение «действовать согласно прежнему плану». И совещание в Москве, и решение, принятое там, было не чем иным, как сновидением. 30 августа решили и тут же, не успев вернуться и побриться с дороги, перерешили по-старому.
В день введения западной марки в Западном Берлине началась стихийная демонстрация трудящихся. У берлинской ратуши собрались стихийно сотни тысяч рабочих. Участники скандировали в адрес собрания депутатов, которых они выбирали всего лишь полтора года назад: «Предатели!» То было 23 июня 1948 года. На 14 июля 1948 года в Берлине было закрыто или разорено 385 промышленных предприятий. Число безработных возросло до 158 тысяч человек.
Советское правительство 14 июля 1948 года опубликовало ноту по берлинскому вопросу. Введенные после этого ограничения были продиктованы интересами сохранения валютной и экономической стабильности Советской оккупационной зоны. В этот же день американские военные власти вводят воздушный мост Люфтбрюкке между Западным Берлином и Западной Германией. Это была поистине «провокация века». Американский военный губернатор американской зоны оккупации перед началом денежной реформы в Берлине выступил перед немцами и заявил, что американцы не уйдут из Берлина, не капитулируют. И они решили показать немцам, чего стоят им, американцам, жертвы, которые они несут ради спасения Германии. На самом деле ничего этого не требовалось. Надо было сесть за стол, который еще не был убран в Союзном контрольном совете, и обсудить создавшиеся экономические аспекты проблемы, вытекавшей из двухвалютного варианта экономической деятельности в Берлине, и только. Но вспышкопускательства в политике, хотя они и очень дорого обходились американскому населению и пагубно сказывались на благосостоянии немцев, сопровождали политику раскола Германии до самого последнего времени и еще даже тогда, когда была создана Западная Германия как государство.
Таким образом, к концу июля 1948 года фактически все общеберлинские органы самоуправления были расколоты, а общесоюзный оккупационный орган взорван. В Берлине началась пора морального распада, рост спекуляции товарами, продовольствием, валютные спекуляции. В западных секторах Берлина открывались черные обменные конторы. На обмене марок наживали баснословные капиталы. Неофициальный валютный курс между восточной и западной маркой установлен был на уровне 1: 4. Ну и, конечно, спекулянты заработали вовсю. В валютную спекуляцию втянулись и американские военные. На этой почве был избит своими подчиненными и партнерами американский комендант Хаули. Ну в этот раз ему пришлось смыться с берлинского горизонта с побитым носом, при этом публично в американском офицерском клубе. Спекулировал не только он. Не брезговали и его высокопоставленные патроны. Они самолетами вывозили из США сигареты, торговали ими на черном рынке, выручку релизовывали в антикварных магазинах, а ценности обратными рейсами отправляли в США. Словом, обирали, как могли.
Но официальная пресса проливала крокодиловы слезы по поводу безжалостных русских, закрывших свои границы для бедного Западного Берлина. Уж не обошлось без азартного натравливания немцев на СССР и его политику в Германии. Шло время, трескотня всем надоела. И тогда-то сквозь трескучую пропагандистскую завесу стали просматриваться истинные картины жизни, картины действительности. Кто же остался в проигрыше? Оказалось, что проиграли немцы. Они не проиграли, нет. Они просто-напросто поняли, что были жестоко обмануты. Но все были на месте — и обманщики, немецкие пропагандисты, и те, кто их покупал, и организаторы обмана, если не считать смывшихся вовремя господ генералов, попавшихся на валютных спекуляциях и избитых своими же партнерами, публично, в офицерском клубе армии США в Берлине, и остались те, кто пострадал от всего этого — немецкое население Берлина.
Следует немного пояснить, как приступить к изложению самого факта о введении двух валют в Берлине. В Берлине нарушено снабжение города, начало разваливаться единое городское хозяйство, промышленные и торговые связи, все это привело к сильному политическому накалу политических настроений масс. Избиратели Берлина, отдавшие свои голоса социал-демократам и христианским демократам, с возмущением отвернулись от них, как от партий, которые не способны вести дело городского самоуправления.
В Берлине резко возросла безработица, предприятия не только закрывались, но и просто разорялись, потеряв своих заказчиков.
Посмотрим, как изменилось социальное лицо Берлина.
Данные на 1949 год.

 

 

Лето и осень 1948 года прошли под знаком очень высокой политической активности берлинцев, особенно рабочих. Забастовки, митинги, демонстрации стали в то время обычным явлением для города. Все массовые мероприятия, проходившие тогда, носили ярко выраженный политический характер. Лозунгом любых политических событий Берлина был лозунг «Единство Берлина!» Берлинцы должны жить в нерасколотом городе, как живут люди во всех городах мира.
Конец октября, начало ноября 1948 года — должны проходить в Берлине вторые после войны коммунальные выборы. Положение в городе все ухудшалось. Начались перебои в обеспечении продовольствием в Западном Берлине. Наше предложение — передать население всего Берлина на продовольственное обеспечение советским военным властям — было отвергнуто. Наши мероприятия провести это явочным, односторонним порядком были решительно сорваны западными оккупационными властями. Советская военная комендатура Берлина распределила прикрепление всех западных районов города к определенным опорным магазинам в Советском секторе, и было назначено время для получения карточек на получение продовольствия также в определенных пунктах Советского сектора. Нам удалось распространить таким образом только около 100 000 карточек. Но в последующем все получившие продовольственные карточки в Советском секторе начали преследоваться западными военными властями. Мы рассчитывали этой мерой удовлетворить нормальное питание уж если не всех, то по крайней мере тех из Западного Берлина, кто работает в Советском секторе, а живет в западных секторах. В связи с появлением в Берлине двухвалютной денежной системы работающие в Советском секторе должны были получать продовольствие у нас в секторе или менять марки Советской зоны в Западном Берлине в отношении 1:4, таким образом, заработок рабочего Советского сектора, проживающего в Западном Берлине, сразу уменьшался в четыре раза. Но и эта, казалось бы, гуманная мера не была допущена в Западном Берлине. А это коснулось примерно 80 000 рабочих и служащих Берлина. Следует еще учесть, что все общественные учреждения, банки, страховые общества и пр. располагались по преимуществу в районе Митте, в центре города, который относился к Советскому сектору.
Такое положение надо было как-то устранить и облегчить материальное положение населения. Когда какое-либо явление касается одиночек, тут куда ни шло, можно оставить без внимания. А когда город экономически был расколот на два валютных полюса, и это коснулось примерно 500 000 жителей, то в этом случае события приобретают острый политический оборот.
Средства экономического характера не дали положительного решения вопроса. Единую денежную систему Восточной Германии в Берлине отвергли. Наше одностороннее распределение продовольственных карточек в Западном Берлине, в которых были заинтересованы, по нашим подсчетам, жители Берлина в количестве 500–800 тысяч человек, было отвергнуто. Были и другие варианты. И они были отвергнуты. Берлинскому населению была навязана западная денежная система, которая пагубно сказалась на материальном положении жителей города.
Советская военная комендатура, посоветовавшись с профсоюзами, Городским комитетом СЕПГ, с деятелями культуры, искусства, с работниками науки, решила предложить магистрату и Собранию депутатов Берлина, успевшим к этому времени сбежать в английский военный сектор, провести в начале ноября, как это намечалось, общеберлинские выборы.

Последний шанс к единству Берлина

Мы послали письмо по этому поводу в магистрат на имя исполняющего обязанности обер-бургомистра Берлина Фриденсбурга. В этом письме мы обстоятельно изложили наши мотивы, почему сейчас, пока еще не упущена возможность, провести общеберлинские выборы в Собрание депутатов Берлина и, таким образом, восстановить единую для всего Берлина систему органов самоуправления. Мы исходили в этом нашем предложении не только чисто политическими соображениями, хотя они, конечно, имели значение. Мы считали, что это единственный шанс восстановить единство города и облегчить жизнь и разрушенные вековые связи населения — родственные, товарищеские, духовные и другие. Это избавило бы берлинцев от двусмысленного пребывания в расколотом городе. Мы и в этом случае проводили все ту же линию — единство Берлина. Этот лозунг перешел в наши официальные документы с плаката одной мощной демонстрации рабочих Берлина, около берлинской ратуши, летом 1948 года, когда собравшиеся у ратуши рабочие требовали от Собрания депутатов Берлина не допустить раскола Берлина.
Мы вполне сознавали печальную безнадежность этого нашего предложения. Мы ясно отдавали себе отчет в том, что за расколом Берлина стоят внешнеполитические силы и их провокационная империалистическая политика, что ими на Берлин поставлена большая козырная карта реваншистов Германии. Тот факт, что социал-демократы, получившие на выборах большинство голосов, оттерты от управления Берлином и на их место поставлен Фриденсбург, говорило о многом. Наше предложение было магистратом Берлина отвергнуто. Волнения в Берлине рабочих в связи с этим отказом также не имели успеха.
На письмо Фриденсбурга мы были вынуждены дать ответ. Теперь он имеет всего лишь историческое значение, как и все то, что изложено в этой рукописи. Но наш ответ проливает свет на личность самого Фриденсбурга и, главным образом, на то, что христианские демократы, насмерть перепуганные ростом демократического движения в Берлине и в Западной Германии, старались накрепко укрепить свои связи с американцами.
Советские военные власти писали тогда Фриденсбургу, что «вы с согласия руководящих чинов магистрата хотите провести сепаратные выборы в трех западных секторах города 5 декабря. Какие же органы собираетесь вы выбрать в западных секторах, если в выборах участвуют не все слои населения, не весь Берлин, не все политические партии, а демократические партии трудящихся и даже организации Либерально-демократической партии и ХДС, входящие в демократический блок Берлина, запрещены и подавляются в Западной части города? Всякому ясно, что не может быть и речи о единых демократических выборах 5 декабря, так как эти выборы преследуют не конституционные цели сохранения единства и развитие демократизма в городе, а наоборот, направлены к тому, чтобы расколоть город и поощрить активность антидемократических и открыто реакционных элементов, что вызывает осуждение демократической общественности. Таким образом, вы сознательно идете на расчленение Берлина и делаете вызов силам, стоящим за единство и демократизацию города, хотя ясно, что не дело немецкого магистрата разрывать столицу Германии на две части, если даже в этом заинтересованы западные оккупационные власти.
Также и другие действия чиновников магистрата говорят о том, что вы идете на раскол города, так как имеете директиву американских и английских властей расчленить столицу Германии и создать сепаратный магистрат для Западных секторов Берлина. Берлинское трудовое население осуждает такую раскольническую позицию. Оно стремится к обеспечению единства города в интересах всего берлинского населения.
Что касается вашей аргументации против конкретных предложений Советской комендатуры о проведении в Берлине единых демократических выборов, то она полностью совпадает с высказываниями американских и английских должностных лиц. Их беспочвенность и безосновательность давно выяснена.
Вы признаете, например, законным, что в Западных секторах города запрещены демократические организации „Культурбунда“? Свободные немецкие профсоюзы и народные комитеты борьбы за единство Германии и справедливый мир. Запрещение профсоюзов в американском секторе вы квалифицируете, однако, лишь как ограничение, якобы вызванное мнимым непризнанием профсоюзной оппозиции в Советском секторе Берлина, но в американском секторе применяется террор против всех, кто подозревается в причастности к свободным немецким профсоюзам, хотя они были разрешены во всем Берлине еще в 1945 году.
В Кройцберге 9 августа этого года за сбор профсоюзных членских взносов были преданы суду профсоюзные активисты Гофман и Зейферт. В Штеглице были арестованы профсоюзные функционеры Ленский и Мюллер. Недавно за сбор профсоюзных членских взносов к 5 годам тюрьмы был приговорен 72-летний Лассеберг. Только в последние дни в западных секторах за профсоюзную деятельность арестовано еще более десятка профсоюзных активистов.
Деятельности же профсоюзной оппозиции в свободных профсоюзах не препятствуют, заявление о регистрации новых профсоюзных организаций в Советском секторе не поступало.
Из сказанного видно, что ваше заявление о профсоюзах является антидемократическим, враждебным рабочим организациям.
Вы квалифицируете „Культурбунд“, как организацию, которая „не имеет права на работу“ в Западных секторах, при этом вы замалчиваете тот факт, что „Культурбунд“ был разрешен во всем Берлине еще в 1945 году. До недавнего времени вы, господин Фриденсбург, сами, по-видимому, по недоразумению состояли членом президиума указанной организации. И только в связи с вашей враждебной делу мира и демократии деятельностью вы были исключены из этой демократической организации, которую теперь пытаетесь оклеветать.
Вы заявляете, что комитеты немецкого народного движения за единство Германии и справедливый мир не является сплоченной организацией, и что они „не разрешались и не запрещались“ в Западных секторах города. Но известно, что сам магистрат большинством голосов принял решение о запрещении предоставлять помещение для деятельности означенных комитетов, и что сторонники единства Германии травились в Западных секторах города полицейскими собаками, а многие из них до сих пор находятся в тюрьмах. Вы указываете, что сторонники единства Германии были осуждены при правильном судебном разбирательстве, но такое неслыханное заявление может быть рассмотрено лишь как клевета на подлинное демократическое судопроизводство и как издевательство над идеей единства Германии.
Итак, большинство руководящих чиновников нынешнего магистрата одобрило ваше письмо против как демократических, так и единых выборов в Берлине. Только в свете этой позиции ваше заявление о том, что предложение советских военных властей об отмене запрещения демократических организаций в Западных секторах Берлина „затруднило бы невыносимым образом проведение выборов“ и что между секторами столицы Германии „нет никакой логической и моральной связи“.
Своим письмом вы пытались замаскировать и оправдать политику части руководящих чиновников нынешнего магистрата, направленную на подавление демократического движения и поднятия активности открыто реакционных сил в Западных секторах Берлина. Такая политика обречена на провал, ибо она является антинародной и способна принести ущерб интересам берлинского населения.
В настоящее время заявлениями официальных лиц в западных секторах города о „полицейском подкреплении“ антидемократических выборов пытаются вызвать в Западных секторах настроение взвинченности и напряженности перед выборами с тем, чтобы обмануть и запугать население. Однако всякому человеку ясно, что никакой опасности населению Западных секторов ниоткуда не грозит, если не считать той опасности, которую несет с собой губительная антидемократическая политика Ноймана, Швейнике, Фриденсбурга, грозящая расколоть город и поставить городское берлинское население перед фактом холодной и голодной зимы, вследствие запрещения снабжения населения города продовольствием и топливом из ресурсов Советской военной администрации. Трагические ужасы, расписываемые перед выборами в реакционных газетах Западных секторов, являются злой пародией на демократию, извращением и оболганием. Уже это преследует чуждые германскому народу цели.
Советская комендатура заявляет, что вся ответственность за раскольнические антидемократические действия в Западных секторах города ложится на реакционное большинство нынешнего состава магистрата и тех, по чьим указаниям это большинство действует, не считаясь с нуждами большинства».
И все-таки было бы неправильно делать поспешные выводы о том, что американцы раскололи город. Можно было разрушить единое управление городом, можно было ввести две валюты, но нельзя одни махом разрушить вековые связи граждан одного города. Когда в берлинской ратуше на Собрании депутатов Берлина того же Фриденсбурга приперли к стенке и потребовали единой валюты, он заявил, что в одном городе две валюты вполне возможны, и сослался на Шанхай. Там в иностранном сеттльменте существовала вторая валютная система. Но сеттльмент Шанхая — это ведь колониальная форма господства, навязанная англичанами и американцами Китаю в интересах своего господства. А в данном случае те же американцы и англичане навязали немцам свое господство, не считаясь с коренными интересами немецкого населения города. Фриденсбург, если бы предварительно осведомился о происхождении данного термина, постеснялся бы делать такое позорное для немцев сравнение.

Объединение свободных немецких профсоюзов, оплот стойкости всех демократических сил Берлина

Историки, изучающие этот тревожный период в истории Германии, отметят огромную роль берлинских свободных профсоюзов в борьбе за единство Берлина и Германии. Насколько это было дальновидно — объединение свободных немецких профсоюзов — не только для Берлина, для Германии, но и для всего мирового рабочего движения. Вынести невероятные лишения разоренной после войны Германии, встать на путь социализма, подняться по этим крутым «ступеням» и идти по ним к построению развитого социализма мог только рабочий класс, объединенный вокруг Социалистической единой партии Германии. Помимо невероятных экономических трудностей он успешно перенес очень сложный оккупационный период четырех оккупирующих держав. Рабочий класс Берлина держался сплоченно до самого последнего момента, вселяя в народные массы берлинцев уверенность в тяжелой борьбе за единство города. Они остались едиными, не покоренными западными оккупационными военными властями до тех пор, пока не стали их активистов сажать в тюрьмы в Западном Берлине только за то, что они собирали членские взносы. Их старались взорвать внутри, и они стойко выдержали и этот удар. Случись так, что профсоюзы в Берлине оказались слабыми, Берлин был бы расколот значительно раньше.
Берлинские профсоюзы в таком их организационном виде были созданы еще в 1945 году, как единые профсоюзы. Уроком тому послужила вся предшествующая история германского рабочего движения. Именно такая их организация позволила им успешно отстаивать не только свои материальные интересы в борьбе с предпринимателями, но и стать реальной, активной политической силой в мире и выражать свои политические интересы, являясь составной частью антифашистского фронта демократических партий и организаций.
В рядах рабочего класса Берлина влияние СДПГ было безраздельно, а рабочие, члены СЕПГ, были активными сторонниками единства. Руководящее ядро СДПГ было оторвано от рабочих партийцев и не выражало их коренных интересов. Так что в любых политических кампаниях рабочие были едины. После объединения СДПГ и СЕПГ лидеры СДПГ стали еще более оторванными и какой-либо решающей роли не играли. Эта политическая монолитность и начинала пугать буржуазные политические партии, предпринимателей, западные оккупационные власти и, разумеется, профсоюзных руководителей западных держав. Они тревожились, что опыт такой организации профсоюзов в Советской оккупационной зоне и в Берлине может стать заразительным примером. Следует заметить, что такая организация рабочего класса возникла в результате долголетнего опыта, после бесчисленных поражений рабочих за свои права и, конечно, в результате опыта Советского Союза.

Кто же замахнулся на раскол профсоюзов в Берлине?

Это можно проследить по тому возрастающему интересу, который проявляли к берлинским профсоюзам лидеры профсоюзного движения западных стран не без участия в организации этого интереса со стороны западных оккупационных держав.
В начале 1946 года в Советскую зону оккупации пожаловала влиятельная комиссия профсоюзных деятелей Европы и Америки, которая поставила перед собой задачу установить, не нарушается ли демократия в Советской оккупационной зоне, а заодно и в профсоюзах Берлина. То была первая ознакомительная прикидка.
В 1946 году, 30 июля, в Берлин явился особоуполномоченный американских профсоюзов Броун. Вместе с обанкротившимися правыми лидерами СДПГ он прощупывал представителей ОСНП Берлина Романа Хвалека, председателя, Лемана, Шлимме, Марту Арензее. Он было охотно рассыпал нравоучения профсоюзным деятелям Берлина, главным образом как надо перестроить берлинские профсоюзы.
В том же году, 20 августа, в Берлин прибыли лейбористские лидеры Англии. Тут были и просто лейбористы, и члены палаты общин. Они пожелали беседовать с деятелями немецкого профдвижения. К англичанам оккупационные власти Англии пригласили Ганса Ендрецкого, Шлимме, Фугера, Бюрига, Вальтера. Кроме того, пригласили и деятелей СЕПГ — Франца Даллема, Гнифке. Тема неизменно та же — о перестройке берлинских профсоюзов. Снова советы, поучения, назидания. Конечно, такие высокие представители дали и своим представителям в английской комендатуре соответствующие указания.
Во исполнение этих указаний уже представители американской комендатуры в конце августа 1946 года господа в униформе — Диль и господин Бильке — вели обстоятельную беседу все на ту же тему, в частности, как перераспределить профсоюзные средства между отраслевыми профсоюзами. Объектом поучения были все те же руководители берлинских профсоюзов.
Глубокая разведка заморских гостей и военных привела их к выводу — расколоть профсоюзы надо, и надо обязательно, но чем, как, какими средствами, не знали. Таких сил в профсоюзах не оказалось, если не считать административный гений западных комендатур. А это немалый фактор, и он-то потом в конечном итоге стал той дубинкой, которой и пришлось действовать перед лицом удивленного мира, будто бы это так положено по всем правилам западной демократии. Но сразу «власть употребить» военные не решились.
Военные и лидеры СДПГ сговорились начать собирать свой актив в профсоюзах. 28 августа 1946 года на собрании функционеров СДПГ впервые ставится на обсуждение вопрос «О расколе берлинских профсоюзов». Но на том же собрании было, к прискорбию лидеров СДПГ, признано, что среди рядовых социал-демократов идея раскола непопулярна. Рядовые члены партии стоят твердо на позициях единства профсоюзов в той их организационной форме, как они были созданы в мае 1945 года. Решено было проникнуть в профсоюзы. Но как? Надо проникнуть тем, кто вознамерился расколоть их, а раскольники с производством не имеют никакого дела. Они — чиновника аппарата или платные деятели СДПГ. Значит, надо проникать этим чиновникам в руководящие органы профсоюзов. Но, чтобы проникнуть туда, надо быть избранными. А на это уйдет много времени.
Начали действовать с двух сторон. Американские военные со своей стороны, социал-демократические лидеры — со своей стороны. Крамер пригласил к себе в американскую комендатуру председателя берлинских профсоюзов Романа Хвалека и члена правления Шлимме. Он заявил им, что в Берлине находится делегация АФТ.
— Зачем же пожаловали в Берлин лидеры раскольнических желтых профсоюзов? — спросил Хвалек.
Крамер, не думая, и выпалил собеседникам:
— Они имеют задачу расколоть берлинские профсоюзы.
Тут же позвонили из английской комендатуры. Крамер сообщает немецким деятелям, что полковник Фогель приглашает их к себе в английскую комендатуру. Раз приглашают военные власти — поехали.
Фогель был более любезным, чем Крамер, но повел все ту же беседу — о расколе профсоюзов. Хвалек, потом рассказывая, возмущался: «Ну хоть бы замаскировали как-нибудь, а то прямо по-солдатски, о расколе… и только».
Полковник Фогель спрашивает:
— Вы не считаете, что берлинские профсоюзы находятся на грани развала?
— Нет, не считаю! — ответил Хвалек. — Вы, господин полковник, пользуетесь вымыслами самых реакционных кругов Берлина и сведениями английских лейбористов.
— Ваша организация потеряла всякое доверие рабочих, — вставил реплику Фогель.
— Это ложь, господин полковник, — сказал Роман Хвалек. — Вот если мы поведем себя, как ведет Шумахер и его негласные эмиссары в Берлине, то действительно мы потеряем доверие рабочих. Но этого, господин полковник, не случится, я заверяю вас.
События только-только начали развиваться. 28 августа 1946 года английская комендатура Берлина выдала лицензию на организацию в своем секторе профсоюза полиграфистов. Организаторы — социал-демократы. Он не стал раскольническим, но тянулся он к СДПГ.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий