Записки военного коменданта Берлина

На переднем крае классовой борьбы

В Берлин…

Политическая обстановка в провинции Саксония-Анхальт постепенно стабилизировалась. К марту 1946 года социальная поляризация определилась в пользу проведенных реформ. Наступала пора широким фронтом приступить к практическим работам по восстановлению производства, обеспечению крестьянина средствами обработки земли. Возникла проблема восстановления разрушенного жилого фонда. Социально-политические преобразования в основных чертах были закончены. Весна обнаружила массу прорех, много трудностей с определением запасов продовольствия и обеспечения населения продуктами питания. Но ни один из этих вопросов не был неразрешим. Одно волновало всех — безработица. Это, к тому времени, было задачей задач, над которой бились все демократические силы провинции.
Под Пинском в июне 1944 года шли жаркие бои. 61-я армия форсировала р. Припять. На одном участке, который был очень важным для решения задачи в целом, возникло ослабление темпа наступления. Все резервы командующего были на исходе. Политический отдел армии имел постоянные курсы подготовки парторгов ротных партийных организаций. Они располагались вблизи от передовых частей. Люди учились стать вожаками ротных коммунистов. Но надо было усилить часть на главном участке наступления. И коммунисты, собранные для учебы, были брошены в бой. Немного осталось в живых, но задача была выполнена, Припять форсирована, войска армии уже устремились вперед на Кобрин.
26 марта 1946 года неожиданно раздался звонок. По телефону вызывали из Дессау. На проводе незнакомый голос довольно категорично сказал, что мне надлежит срочно явиться в Дессау по определенному адресу, срочно, не задерживаясь ни одной минуты. Всякое могло быть, но интуиция в иных случаях тоже становится аргументом, и я бросил все дела, сел в машину и на предельной скорости устремился в Дессау. Погода хмурилась, на равнине в треугольнике Галле — Биттерфельде — Дессау лежал плотный туман. Прекрасно сохранившаяся автострада еле различалась. Иван Егоров, много раз ездивший по этим местам, гнал машину на пределе.
Нашли улицу, дом. У подъезда стояла большая машина, около нее прогуливался генерал-полковник Серов Александр Иванович.
Серов предложил мне садиться в его машину, моя машина шла следом. Серов сел за руль. В машине никого, кроме нас. Молчим. Проехали переправу. Мост был взорван. Машина на большой скорости поднималась в гору, составлявшую водораздел между Эльбой и Шпрее. Все же я спросил Серова, куда едем, почему так все спешно, что я никому в Галле не оставил поручения?
— Так, значит, надо.
Но немного помедлил, полез в боковой карман, достал оттуда бумагу, свернутую вчетверо, и подал ее мне. То была шифровка в две строки. В ней лаконичным приказным языком было сказано, что такой-то назначается комендантом Советского сектора Берлина и начальником гарнизона. Шифровку подписал И. Сталин. Я обратил внимание на дату. Она была помечена тем же числом, 26 марта. Мне все стало ясно, почему Серов в раннее утро приехал в Дессау, вызвал меня, и мы стремительно мчались в Берлин. Все ясно. Так исполнялись приказы Верховного Главнокомандующего. При этом знали, кому поручалось исполнение, — Серову. Сталин знал генерал-полковника Серова лично и был спокоен, задание будет выполнено в срок. Никакого оправдания в замедлении исполнения не допускалось. Все стало ясно. И почему спешили, и почему мне не надо было задавать лишних вопросов.
Я продолжал вчитываться в эти две строки… потом передал бумагу Серову, он ее водворил на прежнее место.
— Все ясно, — ответил я на вопрос, которого никто мне не задавал.
Вереница неотложных дел в Галле покрылась дымкой приэльбинского тумана. Да я и не всматривался, что скрывает эта туманная дымка. Мучительно шарил я по своей собственной памяти, чтобы где-нибудь найти что-то похожее, через это «что-то» проникнуть в тайны неведомого, что ждет меня максимум через час.
В моей военной жизни, которой я отдал половину прожитого, так было очень часто. Сколько я себя помню, меня никто не спрашивал предварительно: «А что, если мы вас…» Никто не интересовался, справлюсь ли я с порученным делом. Вызывают так, как сейчас, вручают приказ, дают срок на выезд к новому месту службы и начало работы на новом месте. Некогда было задавать вопросы, справлюсь ли. Знал, что это так было надо. Все те, прошлые назначения были близки мне по опыту работы. А тут?.. Все было ново — от названия должности до безбрежного моря неведомых вопросов, которые как частокол встанут перед тобой в ту же минуту, как опустишься в «боевую рубку».
— Когда приступать?
— Как доедем до Карлсхорста, — отрезал Серов.
Потом посмотрел на меня испытующим взглядом, перевел машину на большую скорость. Я понял — это успокоение… и вопросов больше не задавал. Все ясно.
— С приемом дел от Смирнова не задерживайся. Окунайся в дело сразу. Там непочатый край дел. В Берлине их больше, чем в Галле. Они сложнее.
На языке болтался глупый банальный вопрос: «Что делать?» Жизнь, она покажет, что делать, с чего надо будет начать.

Нашенский Т-34 на перекрестке в американском секторе

Не снижая скорости, мы влетели в Берлин. Американский сектор. По сторонам мелькали игрушечные прилизанные виллы, перекрестки улиц, повороты. Надо было все примечать, все, все! На перекрестке двух улиц, на постаменте, стоял нашенский Т-34. Ствол его пушки был задран на 45 градусов. Он был освобожден от походной грязи войны. Изящный, зеленый, горделивый. Он будто переводил дыхание для того, чтобы осмыслить свое новое задание Родины. Он замер, как замерли все ревы и грохоты войны. Он наш пропагандист в районе расположения… Смотрите, смотрите! Я представитель той армады стальных великанов, которые принесли сюда мир, которые принесли славу нашему советскому оружию при штурме логова врага. Берегите его как зеницу ока! Он говорил американскому солдату, что этот район, где он обосновался теперь, штурмовал советский танкист. А танки в тот решающий момент штурма были опорой солдата, делали советского солдата ни с чем не сравнимой силой огненного шквала, обрушившегося на головы ошалевших от грохота разрывов остатков хваленой фашистской армии.
Теперь стоит он в безмолвном одиночестве и на почетном месте, и на почетном постаменте, в ореоле славы. Совсем недавно, всего десять месяцев назад, мотор этой полюбившейся солдатам бронированной машины своим ревом возвестил, что хозяином в логове врага является он, что он возвещает победу Советской армии над гитлеровским фашизмом. Разве тот танкист в том жарком бою сомневался в успехе, разве его смущали крутые повороты городских магистралей? Этого не допускал бой! Не было времени у солдата задавать праздные вопросы. А разве теперь, спустя десять месяцев, не продолжается тот бой, в котором так мужественно вел себя тот танкист? Разве позволительно в том бою, в котором мне предстоит сражаться после того танкиста, задавать праздные вопросы? Какой-то внутренний голос говорил: «Делай так! Ты тоже ведешь бой, но другими, более тонкими средствами и все в том же направлении». Тревоги и волнения как рукой сняло, как ветром сдуло. Мысленно мне хотелось постоять у того танка с тем танкистом, пожать ему руку и сказать спасибо за все доброе, что я воспринял, глядя на этот, нашенский, зеленый Т-34. Хорош — нечего сказать.
Пока я витал у танка, машина проскочила Александерплац и направилась по Франкфурт-аллее, а тут и Карлсхорст. Машина остановилась у главного входа в исторический особняк. Приемная Соколовского.
— Подожди тут, — сказал мне Серов, сам вошел в кабинет. Тут же возвратился и попросил зайти к генералу армии Соколовскому. Сам ушел. Я доложил о прибытии.
— Я вижу, что прибыл. Телеграмму читал?
— Читал!
— Все ясно?
— Все ясно!
— Не теряйте ни минуты времени, не заходите никуда, кроме если к Семенову. Направляйтесь сразу в комендатуру. Там вас ждут дела. Желаю успеха!
Признаться, я глубоко уважал генерала Соколовского. Я знал его до войны, когда он был начальником Штаба МВО. Он располагал к себе своей подтянутостью, лаконичностью, ясностью мысли, культурой, удивительной немногословностью, неторопливостью. Даже те, кто его не знал и встретился впервые, проникался к нему уважением, несмотря на то, что в отношениях с людьми он был суховат. В разговоре с подчиненными он очень редко повышал голос. Но когда был в гневе, а это было не так часто, тогда казалось, мог испепелить человека. Но сердился, не затаив злобы на человека, попавшего в беду. От этого человек глубже понимал свою ошибку. Он не любил длинных докладов, резиновых формулировок, трескучих фраз, телячьего восторга. В таких случаях он останавливал краснобая вопросом: «А если подумать?» Он был всегда чем-нибудь озабочен. Казалось, что до того, как ему доложить что-либо важное, он уже думал об этом и составил свое представление по тому вопросу, который, как казалось, знаком только тебе. Все, кто его знал, поражались его трудолюбию, не суетливым, но глубоким проникновениям в суть вопросов. Он не терпел праздности и лености мысли.
Однажды его заместитель, заядлый охотник, посоветовал отдохнуть в лесу с ружьем. Он согласился, и организация такого отдыха выпала на меня, поскольку лучшие охотничьи угодья находились в Саксонии-Анхальт, между Магдебургом и Штендалем. Там были хорошие загоны для кабанов и оленей. Как это в таких случаях бывает, успеха охота не имела. Соколовский постоял немного на номере и, улучив момент, уехал домой.
— Пустая трата времени, — сказал он, садясь в машину.
На первом приеме перед отъездом в комендатуру он не сказал мне ничего особенного:
— Не тратьте времени попусту в хождении по кабинетам. У нас тут много любителей поговорить, посоветовать без должного знания дела, проинструктировать — того не делать, этого не трогать и т. д.
И все же я вышел из его кабинета уверенным и спокойным. В мое сознание проникло самое важное, на мой взгляд, без чего нельзя начать серьезного дела в политических делах, — ясность главной мысли. Конечно, когда придет ясность, будет перед этим набито много шишек на лбу. Но без этого нет и опыта. Какая же творческая работа, если не набьешь шишек? Ведь это же Берлин! В руинах войны перемешаны здесь нагромождения веков, поневоле столкнешься, если не на мраморных глыбах, то на неотесанном граните Фридриха II, о кирпичи Вильгельма или хлам Веймарской республики. Все эти исторические времена оставили столько нагромождений в социально-политическом облике Германии, что сам черт ногу сломает.

Луизен-штрассе — Центральная советская комендатура Берлина

Не знаю, была ли русская военная комендатура в тот первый раз, когда так же штурмом был взят Берлин и когда генералу русской армии генералу Тотлебену была передана капитуляция берлинского гарнизона и переданы ключи от города. Это было 9 октября 1760 года, когда русские войска под командованием талантливого полководца генерала З. Г. Чернышова обложили Берлин, и в ночь с 8 на 9 октября приступом взяли прусскую столицу, а Фридрих II чудом спасся от пленения. Тогда русские войска держали Берлин только трое суток. Коварные Бурбоны и австрийская императрица Мария-Терезия испугались усиления русского влияния в Европе, вошли в дворцовый сговор с Фридрихом II и ослабили позиции русской армии. А смерть Елизаветы ускорила приход на российский престол герцога Голштинского Петра III, который славился своими прусофильскими убеждениями, сдал все, что завоевала русская армия.
История как бы повторилась. Нынешние союзники СССР оказались не менее перепуганными успехами нашей победы во Второй мировой войне и теперь открыто сколачивают против нас антисоветскую коалицию. Но они малость просчитались. Что можно было Бурбонам и Фридриху II, того нельзя было в настоящее время. Перед ними стояла Социалистическая Советская Республика рабочих и крестьян, — могучая социалистическая держава, способная самостоятельно отстоять завоевания Великой Отечественной войны. Она к концу войны успела объединить вокруг себя все страны, освобожденные от гитлеровской тирании, освободить немцев от гитлеровской тирании и оказать немцам реальную помощь в переустройстве ими своей жизни по-новому, помочь им в их искреннем стремлении самим найти демократический выход из войны.
Развалины на Луизен-штрассе от Унтер-ден-Линден до Ветеринарного института, где размещалась Советская комендатура, были убраны только с проезжей части дороги. От развалин на обочине дороги несло терпким запахом распада трупов. Этот район, как и многие другие, сохранил все признаки войны. Но на руинах уже поднимались чахлые ростки молодых деревьев. Природа брала свое. Ей надо было закрыть язвы минувшей войны.
В Центральной комендатуре спокойно трудились люди. Жизнь шла своим чередом. Генерал Смирнов уже сложил с себя полномочия. Ознакомления с делами комендатуры начали без него. Заместители комендантов, офицеры — люди осведомленные, они помогали мне ознакомиться с довольно сложной, как мне тогда показалось, обстановкой в городе. Я мысленно сравнил это с Галле и подумал, насколько это сложнее, чем там. Офицеры прекрасно ориентировались в обстановке и были очень полезными собеседниками о делах Берлина. Хочется напомнить об этих товарищах. Это — полковник Елизаров Алексей Иванович, начальник политического отдела, полковник Далада, заместитель по экономическим вопросам, полковник Белов, начальник оперативного отдела, начальник Штаба комендатуры и начальник Штаба межсоюзнической комендатуры, майор Панин, политический советник при коменданте, генерал Сиднев и многие другие товарищи, которые охотно информировали меня, а лучше всего сказать — вводили в курс дела. Я не раз был в Берлине в начале мая 1945 года, а в середине мая проверил свою комсомольскую удаль и забрался на Бранденбургские ворота и оттуда наблюдал панораму Тиргартена, Шарлоттенштрассе, Зигизойль, Зиггес-аллеи. Все это тогда было просто интересно, вроде отвели душу солдаты. А теперь Берлин предстал всеми своими сложными гранями.
Я не знаю более беспокойной службы в армии, чем комендантская служба в оккупированной стране. А берлинская комендатура показалась мне в тот первый раз особенно беспокойной. Мне знакома комендантская служба в районах и городах провинции Саксонии-Анхальт. Но Берлин не идет ни в какое сравнение. Там, в провинции, бывают отдушины, когда можно «отпустить ремень», тут же и этого не было. Офицеры берлинской Центральной и районных комендатур — люди, всегда чем-либо обеспокоенные, всегда в повышенной боевой готовности, всегда готовые к самым неотложным решениям. Мало кто представляет, что офицеры комендатуры очень часто теряли границы дня и ночи. Враг действовал, когда все спят, и, естественно, комендатура бодрствует, когда враг действует, — только тогда оправдывалось ее предназначение. Надо врага застать, когда он промышляет, ночью. А днем совсем спать некогда. С раннего утра начинается шумная деятельность большого города. Каждая минута суток приносит свои неповторимые неожиданности, свои вопросы, на которые нигде нет готовых ответов.
Комендантская служба повелительно требовала и от офицера, и от солдата политической зрелости, настороженности, подтянутости, собранности, предусмотрительности, строгого политического зрения, способности все примечать, все помнить, сравнивать, сопоставлять, ничего не утрачивать из памяти. В комендантской службе нет ничего второстепенного, там все важно, нет ничего до конца ясного. Все надо добывать своим умом, своей сообразительностью, ловкостью, изворотливостью. И уж, конечно, самым важным элементом комендантской службы — сплоченность его коллектива, взаимозаменяемость, готовность прийти немедленно, сколь позволяют силы, на помощь товарищу.
Я назвал так много качественных черт, что иной подумает, что все это преувеличение, что такого человека в жизни не бывает. Возможно, что в обыденной жизни таких черт в одном человеке и не надо. Но это — когда течение жизни обычное. Комендантская служба в Берлине — дело особое. Это, сколько я помню, всегда был военный отряд, особая группа, выдвинутая на передний край боя, в наиболее ответственное место. И это не просто фразы, взятые сами по себе. Это сама жизнь. Достаточно сказать, что в этих выдвинутых вперед отрядах имели место смертные исходы в результате неосмотрительности или недостаточной бдительности. Ведь это был самый настоящий фронт, причем такой, когда днем противник пожимает тебе руку, улыбается, полный великодушия, а вечером начинает действовать диаметрально противоположными средствами. А иногда, при случае, делает это и днем.
Послали старшину по пустяковому заданию в американский сектор, он сбился с пути, не заметил запретного знака и был убит. Офицер с женой и ребенком на радостях, что встретились в Берлине, поехали осматривать город. Дело было в английском секторе. Семья ехала на мотоцикле с коляской. За «превышение скорости» офицер и жена были убиты патрулем, мимо которого они только что проехали. В живых остался ребенок. Поехал в американский сектор офицер одной из районных комендатур Берлина и пропал. Сколько ни искали, не нашли. Комендантская служба американцев отвечает, что им ничего не известно. Мы узнали через самих же американцев, что он содержится в военной тюрьме в их секторе, а нам отвечают, что они ничего не знают. Тогда мы подкараулили одного американского агента, который частенько навещал нашу зону оккупации в районе Заксенхауза. Мы взяли его и подержали сутки. Звонок от американского коменданта, не знаем ли мы что-либо о таком-то их офицере, мы обещали поискать, но просили и их поискать нашего офицера. Через двое суток в нашей Центральной комендатуре состоялся обмен «трофеями».
Это особенно становилось заметно, когда в 1946 году западные военные власти встали в Берлине на путь конфронтации с советскими оккупационными властями. В тот первый раз, беседуя по делам Берлина, как многогранна показалась мне жизнь Берлина, сотрудничество с союзниками, взаимоотношения с немецким населением. Во весь рост встал вопрос о нашей опоре в Берлине, о социальной опоре, о наших возможных попутчиках, о наших скрытых и открытых врагах.

Наши друзья — Герман Матерн

И все же все, что я узнал от своих однополчан, казалось мне недостаточным для определения общей картины — политического лица Берлина, деятельности политических партий. Слушал всех, как приготовишка, а сам с нетерпением ждал встречи с друзьями. Это было на следующий день. Мы встретились с секретарем Берлинского горкома КПГ Германом Матерном. До этого я слыхал о нем, но лично не встречался. С этого началась наша совместная работа в Берлине и наша дружба. Это был верный друг нашего советского народа. Он представлялся мне всегда точным, собранным, всегда определенным. Беседа с ним помогла мне ясно понять берлинскую политическую и социальную обстановку, положение в политических партиях. Берлин представлялся мне ежечасно кипящим котлом, постоянно подогреваемым опытными «истопниками», которые мало думали о том, что «котел» может не выдержать и лопнуть.
Я спросил Германа Матерна:
— Насколько сложна и в чем, собственно, состоит сложность берлинской обстановки?
— В Берлине, — сказал он, — враги рядятся под друзей. Ошибки друзей тотчас становятся находкой врагов. Такую находку враги ждут и обращают ее против нас. Поэтому в Берлине отношения между истинными друзьями должны быть и ясными и бескомпромиссными, предельно откровенными, взыскательность друг к другу — необыкновенно критически строгой. Подход, как к своему поведению, так и поведению товарищей по работе, — одинаково строгим. Лучше, полезнее в сто крат вовремя предупредить товарища от беды, чем исправлять его ошибку. Это требование, выработанное жизнью, исходило из того, что люди есть люди со всеми их слабостями, недостатками, как и у всех людей. Они особенно нуждаются в своевременной поддержке и контроле, и в своевременной ориентации. Следует при этом учесть, что большой город Берлин, развращенный до предела, был полон соблазнительно злачных мест.
Это дружеское нравоучение вырвалось у него неспроста. Была к тому причина. Вслед за этим он довольно подробно рассказал о состоянии рабочего класса, о преобладающем превосходстве в профсоюзах влияния коммунистов и очень слабом влиянии социал-демократов. Он привел любопытные примеры, что при решении профсоюзных и других вопросов рабочие социал-демократы единодушны с коммунистами. Там, внизу, единство двух рабочих партий нерасторжимо. Вожди ведут себя в районах прескверно. Их немного, но они из кожи лезут вон, чтобы помешать объединению двух рабочих партий.
Это мы чувствовали в Галле.
— Картина одна и та же, — сказал Герман Матерн.
Он дал общую характеристику буржуазных партий, особенно их лидеров и особенно лидеров ХДС — Фриденсбурга, Шрайбера, Гора.
Герман Матерн был на редкость преданным нам товарищем. И картина берлинской жизни, нарисованная им во всех отношениях, была поучительной. Тогда-то и возникла мысль акцентировать внимание и коммунистов, и Центральной комендатуры на усилении внимания к нуждам рабочего класса. С самого начала мы привыкли чувствовать рядом с собой локоть наших друзей-коммунистов. Делали мы одно дело, делали разными средствами и шли к одной цели.
Враг знал и боялся, что против него одной стеной, единым фронтом стоят немецкие и советские коммунисты. Все мы, и наши противники в том числе, понимали, что Берлин — передний край борьбы за подлинно демократический выход из Второй мировой войны. Но мы и наши противники в подходе к этому вопросу были диаметрально противоположны.

Улыбки и шутки в политике

Пушки молчали, союзники улыбались. Дипломатия улыбок была развита с предельной полнотой и извращенностью. К ней прибегали всякий раз, когда хотели сбить нас с панталыку и скрыть от нас истинную правду, ясность видения реального. Противники, как «снайперы», высматривали каждый шаг твоего движения, и все учитывали, к чему можно было поточнее прицелиться и пальнуть поосновательнее: вывести тебя из равновесия, посеять в тебе зерно сомнения, выиграть время, неожиданно навязать тебе свое решение. Объектом борьбы оставалось берлинское население. Наши противники боролись за душу немцев самыми грязными средствами. Это был первый урок, который я извлек из многочисленных бесед с моими ближайшими товарищами и немецкими друзьями. Они прекрасно ориентировались в обстановке общественной жизни, знали законы ее изменения. Они — сами немцы, и им все это ближе, доступнее.
В тот первый раз, в первой беседе, в Центральной комендатуре мы шаг за шагом прослеживали работу комендатуры. Когда присутствует новый человек, невольно возникает и новый, необычный вопрос — все ли делается и так ли делается, чтобы завоевать в этих, не совсем обычных, условиях на свою сторону массу берлинского населения. Все ли из нас видят ясно, как невероятно тяжела эта задача именно для нас, для советских оккупационных властей, всегда ли хорошо используются силы и средства, которые мы тратим на это, достаточно ли хорошо сориентировались мы на тот социальный слой города — на рабочий класс, который является для нас, при всех обстоятельствах, самой надежной опорой в борьбе, которой нам поручено руководить, всегда ли мы достаточно тонко чувствуем пульс жизни наших попутчиков, наших противников, их политические маневры, их изворотливость, так ли удачно, как надо бы, расставлены наши кадры, вполне ли они соответствуют требованиям выполняемой им работы? Это вопросы, на которые нельзя ответить сразу, с ходу, надо было подумать, посмотреть, прикинуть.
И, наконец, во весь рост встал вопрос — хорошо ли мы знаем своих партнеров-союзников, всегда ли мы пристально следим за изменчивостью их поведения в отношении нас и немцев, выявляем главное направление их усилий, прочность и устойчивость их социальной опоры, их слабые места. Эти вопросы также не могли быть сиюминутно разрешены, на них не так-то просто было ответить.
Было и такое.
— Зачем, — спрашивает один товарищ, — бомбардировать себя столькими вопросами, когда жизнь каждый день ставит столько вопросов, что не отвечать на них просто нельзя? Это наша работа. Тут и гадать нечего.
Эта точка зрения ползучего империализма имела место в практической работе. С этих позиций работник комендатуры принужден плыть по течению, куда кривая вывезет. Она неправильна в основе своей, но она была, и ее реальная опасность была налицо.
Подходил роковой час, когда надо было ехать на первое в моей жизни заседание межсоюзнической комендатуры. Оно назначено было на 2 апреля 1946 года. К каждому заседанию опытный аппарат советской стороны межсоюзнической комендатуры готовился, готовил документы, сверял тексты, вместе с союзными начальниками штабов определял повестку заседания. Все шло своим чередом. Здесь уместно сказать, что Центральная советская комендатура Берлина содержала в себе два самостоятельные штаба, по сути дела, два аппарата: общевойсковой, также тесно связанный с деятельностью союзников, и штаб межсоюзнической комендатуры со своими службами и сугубо конкретными задачами, со своими специфическими особенностями. И работу по подготовке заседаний комендантов вел этот второй штаб.
Готовилось заседание. Но не такие были наши союзники. Они хотели перед заседанием знать, «кто есть кто», кого прислали им в партнеры русские. Причин для такого зондажа всегда много. В данном случае все сложилось и просто и естественно. Американский комендант генерал Баркер покидал свой пост и убывал в США. Он, это обычное явление, устраивал прощальную встречу своих коллег-комендантов. Приглашен был и советский комендант. Мне посоветовали быть на данной встрече и самому понюхать, что чем пахнет. Это было, насколько не изменяет мне память, 30 марта 1946 года. На место американского коменданта уже прибыл генерал Китинг.
Генерал Баркер занимал виллу одной гитлеровской балерины в Далеме, на крутом берегу озера Ванзее. Мы пошли на этот прием втроем — полковник Далада, переводчик Волк и я. С американской стороны был генерал Баркер, генерал Китинг, зам. американского коменданта полковник Хаули. Англичане были представлены комендантом генералом Нейрсом, его заместителем бригадиром Хайндом, французы были представлены генералом Лансоном и полковником де Бошеном. По установленному в комендатуре порядку выступления каждого коменданта переводил его переводчик.
Хозяин приема генерал Баркер был профессиональным военным. Нас пригласили к столу. Все чинно расселись по предназначенным местам. Поднялся хозяин и обращается к гостям:
— Господа! Вы не будете возражать, если я попрошу нашего нового советского коллегу взять вот эту салфетку, которую я сознательно смял, и сложить ее так, как она была сложена до этого?
Он передает салфетку мне.
Держись, солдат, испытание началось. Не оставайся в долгу. Неожиданность не должна смутить тебя. Я принял салфетку, посмотрел на нее, стряхнул, и появились заметно заглаженные до этого линии излома. Я аккуратно, не спеша, свернул салфетку, как она была сложена вначале, и передал хозяину. Баркер внимательно следил за движениями моих рук, пока не получил салфетку обратно, сложенной, как она была сложена прежде.
— О’кей!
Испытание прошло удачно.
Я не хотел оставаться в долгу. Когда все расселись по своим местам, я встал и обратился к генералу Баркеру.
— Насколько я понимаю, господин генерал, вы предопределили вашему преемнику роль запутывания берлинских салфеток, а меня обрекли на распутывание их. Надо полагать, в предстоящей работе в наших отношениях все будет так хорошо, как хорошо закончилась эта шутка. Лучше всего, если мы будем тратить свои силы и время не на запутывание и распутывание салфеток.
Все рассмеялись, я посмотрел на сидящего рядом со мной генерала Киттинга. Он еле заметно улыбнулся и никак не реагировал. Застольная шутка во всех отношениях была симптоматичной. С уходом генерала Баркера менялся и режим поведения американской военной комендатуры. Новое руководство начало с осложнения отношений между нами в союзной комендатуре, и генерал Китинг был предназначен главной фигурой этого поворота американцев в Берлине.
Такие повороты в политической линии союзников не были следствием каприза какого-либо генерала. Каждая сторона в МСК расставляла свои кадры в соответствии с меняющейся в Берлине линией поведения правительственного курса. Другие подбирали свои кадры в связи с тем, что союзники пошли на обострение и возникла надобность ставить других людей, чтобы успешно отбить наскоки противника. Примечательно с этой стороны одно обстоятельство, которое обнаружилось вскоре.
Союзники формировали свои комендатуры в начале пути в начале июля 1945 года из офицерских кадров и солдат, пришедших в Германию с войсками действующей армии. Почти все они представляли себе, «почем фунт лиха». Они знали, что такое война, походы, сражения, поражения и победы. В ходе войны у них сложился определенный взгляд на фашизм, на фашистскую Германию. Офицеры и солдаты в Берлине хранили глубокое уважение к Советской армии и во взаимоотношениях в Берлине всегда отвечали нам подчеркнутой взаимностью. Когда обстановка требовала, а это было повседневно, они охотно шли на совместные действия. Офицеры охотно связывали свою работу с нашими офицерами. На этой почве завязывались деловые отношения. Следует иметь в виду при суждении по этому вопросу, что город разбит на секторы, но физически город един. Только если бандитские элементы имели определенную выгоду от этого секторного деления. Всякого рода подонки общества старались жить, например, в западных секторах, а на «работу» ходили в другой сектор. И, естественно, без тесного контакта союзников в работе эта публика просто была бы неуловима. Так что контакты обосновывались самим положением союзников в одном городе.
Берлин в ту пору привлек к себе преступный мир Европы. Им казалось, что в Берлине сильно запахло «делом». Этой братии еще в 1945 году были противопоставлены согласованные действия комендантского надзора, служба безопасности всех союзных комендатур.

Начало осложнений в Берлине

С апреля в Берлине дела между службами безопасности союзников давали заметную пробуксовку. Из состава западных комендатур незаметно начали исчезать офицеры и солдаты, с которыми наша комендантская служба наиболее всего контактировала в своей деятельности. Со стороны это не было заметно, не бросалось в глаза. Отношения продолжали оставаться корректными. Но и только. Отношения сотрудничества сменились безучастностью, равнодушием к общим вопросам берлинской внутренней жизни, а что касалось «темной публики», то она просто пригревалась западными державами.
Как несхожи стали американцы в Берлине со своими соотечественниками, с которыми мы встретились на Эльбе в конце апреля 1945 года. На Эльбе звучал один общий мотив — скорее покончить с германским фашизмом, и по домам, к своим женам, детям, к мирному труду. Тут было все иначе. На Эльбе английские солдаты и офицеры были полны возмущения, почему так долго возятся с гитлеровской мразью, покончить с ними и дать немцам самим определять, как они думают жить после войны, им лучше знать. Тут все повернулось по-иному.
Тогда спрашивали и наши, и немцы, почему союзники меняют своих людей в Берлине. Лучше же, когда человек все познал и легче решает вопросы, которые затрагивают главным образом немцев. Этот вопрос прямо связан со сменой политического курса западных держав в Берлине. Солдаты и офицеры союзников в отношениях к нацистскому подполью и бандитским элементам бескомпромиссны, а линия, которую заняла военная администрация союзников в Германии, в своих расчетах включала эти нацистские элементы и уголовников, словом, все антисоветское, как силу, на которую они рассчитывали.

Пора сотрудничества и взаимопонимания

Попробуем разобраться в том периоде сотрудничества между союзниками, который длился с июля 1945 года по апрель 1946 года. Это необходимо сделать потому, что он отвечает на многие вопросы, которые были характерны во взаимоотношениях рядовых людей союзников и их верховной власти. Политические повороты не происходят просто так — решили и повернули рули направо. Политические повороты, когда в борьбу втянуты широкие народные массы, не совершаются так просто. Все знают, что господствующие круги США еще в конце войны вынашивали опасные планы окончания войны по-своему. Они еще тогда почувствовали, что события «сбились» с намеченного ими пути. Но повернуть сразу не могли. Решающим фактором в политике стал народ, а с ним даже самому богатому «дяде Сэму» не положено разговаривать по велению указующего пальца. Надо было повернуть народ в ту сторону политического курса, политически обыграть его, напугать до смерти обывателя, изнасиловать его волю, а потом поворачивать. На это после войны ушло немало времени. В этом следует искать объяснения того, почему в начале войны сила инерции благоприятно действовала в пользу сотрудничества и взаимопонимания и в малых, и в больших делах.
Миру известно, что Берлин был взят штурмом 2 мая 1945 года. Советская армия была единственной оккупационной силой в городе. Советское военное командование восстанавливало нормальную жизнь в городе. Советские военные органы налаживали питание населения, лечение, борьбу с эпидемией тифа и дизентерии. Восстанавливали электросеть города, электростанции, водопровод, газопровод, восстанавливали транспорт — трамвайное, автобусное движение, приводили в порядок разрушенные линии метро и железных дорог. Вместе с берлинским населением, с берлинской демократической общественностью наконец нормализовали жизнь в городе.
Эту тяжкую пору вынес на своих плечах первый комендант Берлина Николай Эрастович Берзарин. Берлинцы помнят этого неутомимого генерала и воздают ему должную память. Ему принадлежит первый шаг в восстанавлении общественной жизни города. Вместе с немецкими коммунистами и подлинными демократами Берлина он создавал первый послевоенный магистрат Берлина во главе с беспартийным инженером, преданным немецкому народу демократом доктором Вернером. Он вместе с коммунистами и передовыми рабочими создавал берлинские единые профсоюзы, выдавал лицензии на деятельность антифашистских политических партий и организаций. Тяжелая это была пора. И теперь, спустя много лет, с сожалением вспоминаешь, что он внезапно ушел из жизни, 16 июня 1945 года погиб в автомобильной катастрофе в Берлине на углу Францфурт-аллее и Тресков-аллее.
Заменивший Берзарина на посту командующего 5-й ударной армией генерал Горбатов Александр Васильевич в роли советского коменданта Берлина на пресс-конференции 30 июля представил своего рода отчет, что успела сделать советская военная администрация по нормализации бывшей германской столицы.
Рано утром 4 июля 1945 года в Берлин прибыли войска наших союзников: американские и английские. Французские войска прибыли только 11 июля. Советские военные коменданты, размещенные в это время по всему Берлину, должным образом принимали своих союзников по войне, помогали разместить воинские подразделения, обеспечивали должный порядок. В этот день были устроены совместные увеселительные мероприятия. Это было превращено в большое событие в Берлине. Ну как же? Союзники воевали каждый на своем месте, а теперь сошлись в логове врага для совместного управления большим городом.
Юридическая сторона вопроса была оговорена союзниками ранее. В 1944 году 14 апреля союзниками было подписано соглашение о контрольном механизме в Германии. В этом соглашении и изменениях к нему, внесенных 1 мая 1945 года, предусматривалось, что будут созданы четыре зоны оккупации в Германии. Берлин не рассматривался как пятая зона оккупации, а был выделен из советской зоны лишь в целях совместного управления. В этих соглашениях предусматривалась также организация совместного управления районом Большого Берлина и создание межсоюзнической комендатуры в составе четырех комендантов, действующих под общим руководством Контрольного совета. Статус совместного управления Большим Берлином возник в связи с тем, что Большой Берлин, как столица Германии, был признан местом расположения Контрольного совета — Верховного органа оккупационных сил союзников.
На совещании представителей Союзного командования, состоявшегося 10 июля 1945 года, в котором участвовали Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, генерал Клей от США, генерал Уикс от Англии, было достигнуто соглашение создать Межсоюзническую комендатуру и провести ее первое заседание 11 июля 1945 года.
Первое заседание союзных комендантов было очень важно для дальнейшей совместной работы в Берлине. Союзники живут в Берлине уже неделю, а военные законы, действующие в городе, были изданы Советскими оккупационными властями. Отменять их? Нет! Коменданты порешили: «оставить в силе для всех зон оккупации города режим, ранее установленный Советским командованием в соответствии с договоренностью, достигнутой на совещании 10 июля». Это сразу внесло и определенную ясность, и доверие, как и взаимопонимание между союзниками. На том же заседании коменданты регламентировали очередность старшинства между комендантами — один из комендантов будет считаться главным военным комендантом и будет сменяться каждые 15 дней. Было определено также, что первым главным комендантом будет советский военный комендант генерал Горбатов.
Таким образом, наши союзники признали обязательными для всех зон оккупации все демократические органы, как во всех районах Берлина, так и в самом городе. Шло время. Союзники заменили в магистратах своего сектора много деятелей, которые им не понравились. Однако общий режим, установленный советскими оккупационными властями, продолжал действовать до 20 октября 1946 года. Когда кто-либо из союзных комендантов настаивал на замене неугодного ему деятеля в берлинских органах самоуправления, он должен был хорошо аргументировать свое требование и получить единогласие комендантов.
В практическом подходе к решению обсуждавшихся вопросов в комендатуре действовали незыблемо два основополагающих принципа.
Во-первых, решения комендантов приобретают силу закона только при единогласии всех комендантов;
Во-вторых, все решения Берлинского магистрата и других органов самоуправления приобретают силу закона и могут распространяться по административной периферии города только после предварительного утверждения их комендантами.
На этом принципе настаивали особенно западные коменданты. Им казалось, что не будь такого принципа, магистрат, созданный советским военными властями, может по своему усмотрению принимать или не принимать указания союзников. Это требование было правильно и в принципе. Это предполагалось принципом единогласия в работе комендантов, равно отвечающих за судьбу большого города.
Несколько позже, 18 января 1946 года, коменданты разработали и единогласно утвердили «Устав межсоюзнической комендатуры города Берлина». Этот документ есть смысл рассмотреть несколько подробнее. В нем нет ничего нового в сравнении с теми решениями, которые были приняты союзниками в 1944–1945 годах. Но появление на свет «Устава межсоюзнической комендатуры» за 17 дней до выступления У. Черчилля в Фултоне 5 мартя 1946 года было симптоматично.
Что в этом Уставе вновь подтвердили союзники?
Во-первых, город Берлин управляется межсоюзнической комендатурой (СССР, США, Великобритания, Франция) под общим руководством Контрольного совета. Функции комендатуры заключаются в регулировании всех городских дел, являющихся общей заботой оккупационных держав, и контроль над деятельностью немецких городских властей;
Во-вторых, о силе принимаемых решений. Только единогласные решения, принятые представителями всех четырех держав, имеют силу. Вопросы, по которым не достигнуто согласие, будут представляться высшим властям на их рассмотрение. Ни один документ, содержащий различные точки зрения и требующий разрешения, не будет представлен в Контрольный совет без предварительного его рассмотрения на заседании комендантов;
В-третьих, ответственность за контролем над немецкими городскими организациями в секторах города Берлина. В каждом из секторов Берлина власти военного правления с помощью своих специалистов несут ответственность за наблюдением над тем, что приказы и распоряжения, полученные магистратом от комендатуры, выполняются немецкими властями.
В-четвертых, коменданты на своих заседаниях действуют совместно и представляют окончательную власть (высшую инстанцию) для издания всех приказов и распоряжений по отношению к городскому самоуправлению города Берлина. Они будут рассматривать важные и принципиальные вопросы. Коменданты, если пожелают, некоторые полномочия могут передать своим заместителям.
Кроме комендантов, заседавших каждые 10 дней, заседали заместители комендантов, начальники штабов и еще 19 комитетов. Весь этот аппарат имел подсобное значение при рассмотрении вопросов городской жизни.
В Межсоюзнической комендатуре постоянно действовали следующие комитеты:
1. Жилищно-строительный
2. Местных дел
3. Культуры
4. Образования
5. Финансов
6. Продовольственный
7. Труда
8. Права
9. Изящных искусств
10. Кадров и денацификации
11. Почты, телеграфа, телефона
12. Здравоохранения
13. Общественной безопасности
14. Социального обеспечения и беженцев
15. Коммунального хозяйства
16. Контроля над имуществом
17. Торговли и промышленности
18. Транспорта
19. Топлива.
Через эту сложную систему межсоюзнической комендатуры проползали черепашьими шагами все вопросы, которые рассматривались и решались в магистрате Берлина. Они не могли быть реализованы магистратом до тех пор, пока не получат санкцию комендантов единогласно.
В рассматриваемый нами период работы межсоюзнической комендатуры Берлина имели место просто трогательные примеры. Например, американцы вскоре после приезда в Берлин отмечали свой национальный праздник — День республики или День независимости. На казарменном плацу, в районе Штеглиц, были выстроены американские войска, прибывшие в Берлин, а также приглашенные на празднование подразделения Советской армии. На этой первой торжественной встрече в числе приглашенных были: заместитель командующего 5-й ударной армией генерал Баринов Александр Борисович, тот самый прославленный генерал, который командовал 80-й стрелковой дивизией и неоднократно отмечался в приказах командования за боевые подвиги дивизии и боевую храбрость. Я успел познакомиться с ним близко в боях за Мозырь, когда его дивизия находилась в составе 61-й армии.
За истекший после войны год союзники совместно провели два парада войск берлинского гарнизона. Первый парад — летом 1945 года, открывали памятник Героям штурма Берлина, второй — 9 мая 1946 года, в день Победы над гитлеровской Германией. И в первом и во втором случае нашими соображения руководило чувство такта. Но в том и другом случаях такое общее мероприятие останавливало многих от косноязычия по поводу раздора в рядах союзников.

Первый раз на заседании комендантов

Как-то незаметно проскочили последние дня марта, и на очередь встало первое заседание Межсоюзнической комендатуры. Мне предстояло юридически стать «коллегой» союзных комендантов, лицом к лицу с улыбающимися при встрече союзниками. Что ждет тебя, солдат, на той первой встрече? Какие неожиданности подсунут тебе твои «коллеги»? Слов нет, но они представители своих империалистических хозяев. Межсоюзнические отношения уже настораживали. Это не означало, что надо постоянно оглядываться по сторонам или делать вид, что ты не в курсе дела. Надо было высоко держать честь своего Советского государства, очень высоко. Думать, когда ты что-либо знаешь, а тут меня только завтра Смирнов, бывший комендант, только что представит, как официального представителя Советской армии в межсоюзническом органе.
Позвонил генералу Смирнову. Условились, когда и как поедем. Здание межсоюзнической комендатуры располагалось в американском секторе, в особняке служебного предназначения. В 11.00 двери в зал заседаний были открыты, заходили люди. Дмитрий Иванович Смирнов вошел первым, я за ним, но совершенно неожиданно меня оттер от него какой-то американский офицер. Смирнов сел, а я только входил, и меня встретили вспышками света фотоаппаратов… это было настолько неожиданно для меня, что я… растерялся. Эту фотографию подарили мне чуть позже. У меня был такой вид, будто я готовился пройти сквозь строй. Сзади меня стоял американский клерк, который, как видно, подавал команду фотографам, но попал на пленку с приподнятой рукой и вытянутым пальцем.
Смущение пролетело мигом. Я сел рядом со Смирновым. Он был действующим лицом. Я внимательно ощупал всех взглядом. Стол заседаний был так велик, чтобы вместить по крайней мере по пять-шесть человек от каждого коменданта. Я все примечал, все вбирал в себя. Ведь ровно через 10 дней начнется второе заседание, и около меня не будет генерала Смирнова. Я должен стать самим собой в полном новом качестве. Вся сложность положения в том, что ты рассчитываешь, как тебе представляется, а рядом с тобой делают все наоборот. Началась деловая часть. Обсуждали вопросы, принимали решения, в меру спорили. Официальная часть закончилась, председательствующий комендант держит речь по поводу убытия их коллеги генерала Смирнова. Ему отпускали без меры комплименты, как необыкновенно приятному партнеру, сожалели, что настало время расстаться. Оказалось все так просто, так прозаично.

Социалистическая единая партия Германии в Берлине

Март был месяцем кипучей деятельности по созданию Социалистической единой партии Германии в Берлине. Процесс объединения двух рабочих партий шел в Берлине более мучительно, поскольку в саму суть внутрипартийного вопроса, внутрь межпартийных отношений руками и ногами залезли западные державы. Социал-демократы на производстве — их было абсолютное большинство — были за объединение или за единство действий. Берлинские вожди социал-демократов выступали решительно против. Во главе их стоял лидер сформированного правыми в Ганновере центра — Шумахер. Сорвав объединение в Западной Германии, эти деятели протянули руки и к Берлину. В Берлине они также силились помешать объединению двух рабочих партий. Но так как они составляли значительное меньшинство в партии, то хитрыми уловками сумели добиться для парторганизаций Западного Берлина референдума. Делами этой раскольнической акции руководили Шумахер и Вилли Брандт.
Руководство Центрального правления собрало так называемый партийный актив СДП, состоящий сплошь из раскольников, а не активистов партии с производства, где были прочные позиции сторонников единства, и проголосовали за референдум в Западном Берлине. Референдум проходил 31 марта 1946 года. В бюллетене для голосования были выставлены всего два вопроса: согласен ли ты на немедленное объединение двух рабочих партий? И согласен ли ты на союз обеих рабочих партий, что обеспечит совместную работу и устранит братоубийственную войну? Вот результаты голосования:

 

 

Следует заметить, что вся берлинская организация СДП составляла тогда 66 246 человек, из них:
— голосовало 22 526
— в голосовании не участвовало 43 700.
Все, кто голосовал, высказались за совместные действия с коммунистами: 14 763 + за объединение 2937 = 16 700 чел. Иначе говоря, только небольшая кучка в 5526 чиновников, находившихся в то время в руководстве СДП Берлина, проголосовала за кровопролитную войну с коммунистами. Таков итог референдума. Они составляли всего-навсего 8,5 процента состава партийной организации партии. Даже из числа голосовавших в Западном Берлине они составляли всего только 25 процентов. Таким образом, 8,5 процента социал-демократов навязали большинству партии линию раскола с коммунистами. Вся остальная масса социал-демократов выступила уверенно за совместную работу двух рабочих партий. Это следует припомнить.
Во-первых, потому, что 7 апреля в Целендорфе под охраной американских военных властей был создан съезд раскольников, на котором было решено восстановить СДПГ в Берлине. На этом съезде была объявлена беспощадная война коммунистам. Это-то как раз и нужно было западным оккупационным властям, чтобы руками этих раскольников начать проводить раскол Берлина.
Во-вторых, это следует запомнить еще и потому, что чуть позже, в октябре 1946 года, на коммунальных выборах в собрание депутатов Берлина, эти крайне правые сначала прикроются наиболее популярными сторонниками совместных действий с коммунистами, а потом, когда пройдут под этим прикрытием подписку СДП, выйдут из тени прикрытия и начнут свою открытую раскольническую деятельность. Но они вступят в противоречие с большинством своей же партии.
В Советской оккупационной зоне объединительная работа шла своим чередом, и 21–22 апреля на учредительном съезде Социалистической единой партии Германии была принята Декларация, в которой на основе исторического опыта рабочего движения Германии был сделан вывод: «Раскол в лагере рабочего класса, в лагере демократии и социализма снова может поставить под угрозу свободу и мир нашей нации. Единство рабочего класса — национальное требование. Цель — антифашистская демократия, парламентская республика, обеспечение свободы мнений, совести, уничтожение корней фашизма и милитаризма».
Мощное стремление двух рабочих партий к единству, выраженное в начавшем тогда работать Первом объединительном съезде СЕПГ, было завершением истинного стремления рабочего класса Германии к единству. Съезд маленькой кучки целендорфских раскольников, проведенный в Целендорфе, — две несравнимые величины. Но в них была выражена вся суть вопроса. Абсолютное решающее большинство социал-демократов извлекли уроки из предыдущей истории Германии, германского рабочего движения и нашли для Германии реальный путь к свободе. Но в этом же сравнении вырисовывается с предельной очевидностью, что в самой структуре СДП было заложено начало ее порока, когда к руководству партией, пробралась группа оппортунистов, выражающих интересы привилегированных слоев рабочих и околопролетарских масс. Именно поэтому Ленин и назвал их агентурой буржуазии в рядах рабочего класса. Именно она против воли рабочего класса, вместе с буржуазией, спокойно голосовала за военные кредиты во время начавшейся Первой империалистической войны. Именно их усилиями стал возможным приход фашизма к власти в Германии, именно они сорвали осуществление программы единого антифашистского рабочего фронта, который предложили немецкие коммунисты. Эта агентура начала действовать и после войны. И действовать под крылом империалистических сил в Западном Берлине.
Западные империалистические силы, особенно оккупационные власти в Германии, насмерть перепугались Декларации, принятой на объединительном съезде. Они понимали, что это угроза их империалистическим замыслам в Германии, более того — это смелый вызов или призыв к рабочим Европы — объединяться. Что только в объединении рабочего класса возможно обеспечение истинной свободы.
Западные оккупационные власти, вплетая в свои раскольнические планы социал-демократию Западного Берлина, рассчитывая на нее как на надежную силу, делали явный промах. Они не учли, да и не могли учесть, что социальная опора СДП и фракционная разноязычность ее состава могут сработать не в ту сторону, в которую хотели бы оккупанты США. Рабочий класс был решительно за единство действий, за единство города, за сплочение всех сил демократии на спасение Германии как государства. Вскоре после целендорфского съезда СДП социал-демократы получили первую пощечину. Вопреки решительной поддержке западных оккупационных властей, социал-демократы провалились на выборах в производственные советы, проведенные в июне 1946 года. СЕПГ получила в производственных советах подавляющее большинство, а прошедшие в производственные советы социал-демократы сплошь были сторонниками единства действий рабочего класса. Целендорфские раскольники к осени 1946 года полностью лишились своего влияния на предприятиях города. Социал-демократы или перешли в СЕПГ, или решительно поддерживали совместные действия двух рабочих партий. Это следует припомнить, поскольку в Берлине надвигалась полоса предвыборной борьбы на выборах 20 октября 1946 года.

Начало предвыборной борьбы в Берлине

Берлин вступал в полосу предвыборной борьбы. В межсоюзнической комендатуре усиленно работали над текстом «Временной конституции Берлина» и «Инструкции о проведении выборов», первых послевоенных выборов в органы самоуправления. В Европе действовали по-европейски. Ну что за выборы, если не дать прессе пощекотать нервы избирателю, не напутать ему в голове всякую всячину. Кроме того, и это представлялось западным властям союзников самым важным, предвыборная борьба вплеталась в далеко идущие планы западных держав в Берлине. Естественно, как считали западные комендатуры, такую акцию нельзя оставить без своего внимания, нельзя не «подкрепить» ее своими сногсшибательными антисоветскими фейерверками.
В Берлине до июля 1946 года действовало джентльменское соглашение союзников, по которому местная пресса лишалась права критики действий оккупационных властей. Западные оккупационные власти решили нарушить это соглашение, и в конце июля в утренних газетах Западного Берлина пресса была спущена с цепи. Началось поливание всем, чем только можно, советских оккупационных властей в Берлине, коммунизма, СЕПГ. Даже рядовому берлинцу, даже особо падкому на сенсации берлинскому обывателю бросалось в глаза это необыкновенное согласие в тематике всех западноберлинских газет. Кто-то прокомандовал, про себя соображал обыватель. Но дело сделано, предвыборная машина начала работать. Союзники ждали от этих разоблачений определенную выгоду. Каждая газета старалась в распространении «уток» перещеголять своих соседей и выхлопотать поощрения господ комендантов западных комендатур.
В Западный Берлин подозрительно зачастили политические коммивояжеры: лорды из Англии, сенаторы из США, социалисты разных толков из Франции и, уж конечно, непременно крайне правые деятели из Западной Германии, Шумахер, Шмидт и некоторые другие, которые и теперь еще управляют СДПГ в Бонне. Их привлекала далеко не экзотика руин разрушенного города, не бидонвили, которые начали было строить американцы для бездомных. Они спешили преподать берлинскому населению урок классической западной демократии из первых уст. Все они старались учить немцев, особенно рабочих и социал-демократических лидеров, искусству классической западной предвыборной тактики по оболваниванию берлинского обывателя.
Конечно же начинали с первой скрипки в оркестре. 4 августа в Нойкельне выступил лорд Беваридж, пожаловавший из Англии. Он взял для виду безобидную тему «Социальное страхование», а поучал своих слушателей о предстоящих коммунальных выборах в Берлине и тактике борьбы с коммунистами по завоеванию избирателей.
4 августа 1946 года английские военные власти устроили вечер в Тиргартене. Его назвали довольно длинно — «Вечер докладов и встреч немецких деятелей британского сектора». Тема — «Как спроектировать план создания в Германии демократического правительства». На встрече выступили профессор Норман Вильсон из Уэльса, Маргарет Ланберг из Лондона, Эрик Адамс, директор местного самоуправления из Лондона, Эрик Белингам, Беллард, городской советник из г. Шефильда. Каждый из «гостей» взял по группе немцев и вел беседу в плане подготовки к предстоящим выборам в Берлине.
В сентябре прибыли французские специалисты, английские либералы, а из Ганноверского центра социал-демократов пожаловал Оленхауэр. Цели все те же — инструктивные рекомендации, как нанести поражение СЕПГ.
В сентябре из Англии прибыл бывший мер г. Альтона господин Брауэр.
11 октября пожаловал известный немецкий анархо-синдикалист Руди Михаэльс на шведском пароходе.
16 октября прилетел из Ганновера лидер социал-демократов Шумахер. 16 и 18 октября он держал речи перед немцами в Нойкельне, Рандсдорфе и интеллигенцией Берлина.
Об этих совещаниях в столь короткий срок стоит сказать потому именно, что все они предшествовали 20 октября, дню выборов в Берлине, а состав агитаторов говорит сам за себя. Западные военные власти, кичившиеся своей аполитичностью, довольно явственно разоблачили сами себя. Они показали, в какой тесной связи находилась военщина с идеологическим аппаратом государства, с каким трепетным послушанием действовали эти империалистические пропагандисты против подлинной демократии, к которой начинал только подниматься немецкий народ.
В начале сентября Берлин начали «обстреливать» из сверхмощных орудий и вблизи, и с далеких дистанций. В это время в Западный Берлин пожаловал госсекретарь Белого дома господин Бирнс. Наивным наблюдателям показалось тогда, что этот визит принесет берлинцам облегчение их материального положения.
— Все же, — говорили они, — пожаловало такое важное лицо правительства США, что непременно что-то произойдет к лучшему.
Но Бирнс после тщательного инструктажа своих подчиненных соотечественников тихо покинул Берлин, будто он ненароком заблудился и, разобравшись, где он, взял курс на Штутгарт. И уж оттуда ошарашил Германию призывами к федерализации германского государства, которое, по представлению США, должно быть превращено в Соединенные Штаты Германии. Бирнс без обиняков распространил принцип федерализации на все оккупационные зоны Германии. Что особенно поразило немецкого слушателя, что удивило их, — он пригласил немцев вступить в священный союз западных держав против СССР. Он дал понять всему миру, что все, что подписали США в Тегеране, Ялте, Потсдаме, все выбрасывается за борт, и провозглашается теперь уже не Черчиллем, который не у дел, а вполне действующим официальным лицом США господином Бирнсом.
Иными словами, все то, что преподносили просто пропагандисты, будь они сенаторы, лорды, парламентарии или профсоюзные деятели, теперь получало политический лозунг не просто борьбы за победу на каких-то выборах в Берлине, а борьбы против СССР, против линии Одер — Нейсе. Дана реваншистская программа всем пропагандистским шагам в Германии со стороны западных оккупационных держав.
Главное — к тому времени закончилась перетасовка кадров берлинской оккупационной команды, и она могла действовать в новом заданном курсе. А команда была действительно перетасована на славу. Она была до предела напичкана разного рода квалифицированными полицейскими, «знатоками» рабочего движения, разного рода советологами, русскими эмигрантами. В этот период прислали моего «старого знакомого», видимо, для связи с советскими товарищами.
В январе 1945 года наша 61-я армия наступала в направлении Варшава — Кутно — Иновроцлав. В последнем пункте перед старой прусской границей наши войска освободили лагерь военнопленных, в котором фашисты содержали американских и английских офицеров. Командующий армией Павел Алексеевич Белов приказал доставить двух офицеров для переговоров. Явились английский полковник и американский капитан. Он позвонил мне и сказал, чтобы я занялся ими. Я их принял, выяснил, как они хотели бы быть интернированы. Эти представители почему-то очень настаивали на том, чтобы переправить их через Финляндию. Мы предложили им маршрут через Турцию. Потом приказано было переправить их в наш тыл, и что потом с ними случилось, я не знаю. Шла война, и я совсем забыл об этом эпизоде. Было не до этого. Вдруг осенью 1946 года меня приветствует американский капитан и на чисто русском языке напоминает мне тот случай в Иновроцлаве. Я поздоровался, осведомился, как он попал в берлинские края. Он мне что-то ответил, и на том покончили. Но всякий раз эта фигура попадалась то ли на пути, то ли на заседании комендантов. Человек явно искал случая спикировать в мою сторону с поставленной ему целью. Уж не помню, куда он потом скрылся с комендантского горизонта.
Конечно, сам факт такого препарирования состава западных комендатур, в основном, положил конец настоящим союзническим контактам. Обстановка во взаимосвязях резко нарушилась. Работать стало значительно труднее.

Западные оккупационные власти. Выборы немецкие, помехи…

Берлин усиленно готовился к 20 октября. Всюду начинало чувствоваться предвыборное напряжение. Лихорадочно работали политические партии, профсоюзы, оживилось и население Берлина. Это были первые выборы после войны и без фашистских фанфар. Конечно, оккупационные власти Запада разрабатывали довольно хитрые провокационные планы, главным образом рассчитанные на то, чтобы легче и потоньше свалить ответственность за очевидные последствия на советские оккупационные власти.
Французские военные власти в Берлине весной 1946 года вывезли в свою зону оккупации с оздоровительной целью сотни детишек своего сектора из районов Веддинг и Райникендорф. Мы тоже вывозили детишек в свою зону. Случай обычный. Но в начале октября, когда дети должны быть в Берлине и пойти в школы, как было обусловлено, французская комендатура неожиданно сообщила родителям, что русские не пропускают детей через свою зональную границу, кроме того, было заявлено, что русские задержали на анхальтском вокзале вагон с теплой одеждой для этих детей. Сами французские военные не стали пачкать свои руки. Дело-то явно грязное. Они передали родителям эту информацию через школьного советника, социал-демократа Маршалла. Он в «подробностях» сообщил эту грязную легенду. Социал-демократы принялись распространять эту ложь, полагая, что красный Веддинг будет поколеблен и проголосует за социал-демократов.
В 20-й народной школе в Тегеле, также во французском секторе, СЕПГ распространила среди учеников тетради с лозунгами партии на обложках. Директор школы Кановсий приказал учащимся одного класса выбросить эти тетради. Ученики не подчинились приказу директора и в знак протеста заперлись в классе, а записками просили учеников других классов поддержать их. К концу учебного дня в классе и в школе был учинен обыск. На следующий день ученики принесли в организацию СЕПГ жалобу на администрацию школы.
К началу октября каскад дезорганизационных мероприятий в отношении берлинского населения обрушивался все сильнее и все запутаннее. Обывателя сбивали с толку, пугали разного рода опасностями, которые он переживал острее всего и, естественно, шарахался в сторону, которая то ли пугала, то ли манила. «Источники информации» старались направлять настроения масс против советских оккупационных властей просто по той причине, что к такой ориентации они довольно долго приучались фашистами.
Еще с февраля месяца берлинскую публику пугали сокращением пайков по карточкам, сокращением запасов продовольственных продуктов на складах Берлина, ухудшением продовольственного положения в мире в целом, сокращением или прекращением снабжения продовольствием населения пригородов Берлина, а, как известно, в пригородах живет основная масса трудового люда Берлина.
В этот период появились «исследователи», которые старались доказать, что в районах Западного Берлина резко понизился средний вес населения, будто в районе Кройцберга «обнаружили» женщину, вес которой составлял всего лишь 43,5 килограмма, будто от недоедания беременных женщин «новорожденные теряют зрение», кто-то «подсчитал», что смертность среди новорожденных составляет 65 процентов, будто в советском секторе 35 процентов детей не посещают школы, потому что не обеспечены обувью. До выборов осталось каких-нибудь 10 дней. Поди проверь, что на самом деле. Обыватель принимает все на веру, во всем чернит коммунистов. Это они вместе с русскими победителями во всем виноваты.
Американские военные власти за небольшую плату выпускали сотни заранее подготовленных «распространителей». К двадцатым числам октября это стало превращаться в сущее наводнение. Американцы действовали точно так, как у себя дома. Это особенно чувствительно действовало на население, когда такая волна и информаторов в трамваях, метро, на электричке «убедительно» доказывала, что между союзниками наметился раскол, и к чему он приведет… Немец должен уже теперь сделать для себя выбор, с кем он, с русскими коммунистами или с западными державами. Это был самый коренной фейерверк в предвыборной борьбе. Это бесспорно имело свое влияние на ход и исход выборов, на результаты голосования в западных секторах. Если вдуматься только в тематику этих пропагандистских фейерверков, то они своим главным острием были направлены на женскую половину берлинского избирателя. Она принимает на себя особенно тяжелую ношу по управлению домашним хозяйством, она суетливо бегает по очередям, и ей старались «помочь» западные пропагандисты в выборе бюллетеня.
Разумеется, проходили широкие массовые мероприятия, охватывавшие десятки тысяч избирателей. Они призывали к единству берлинцев, к сплочению своих рядов вокруг демократических сил города, озабоченного тем, чтобы вывести и город, и Германию из тяжелого послевоенного положения. Но массовый избиратель, слушая это, не скидывал со счетов и то, что «одна гражданка говорила»…
В Берлине было над чем задуматься, что вызывало беспокойство. Безработица поразила самую устойчивую часть населения. Более 10 процентов рабочих безнадежно искали работу. Западные оккупационные власти сдерживали свободное продвижение безработных по секторам города. Население еще живо вспоминало картины штурма Берлина советскими войсками. Казалось бы, что город, располагавший 15 метрами жилплощади на душу населения сразу после войны, мог бы справиться с задачей перераспределения жилого фонда и за этот счет удовлетворить бесквартирных или вытащить рабочего человека из подвалов, сырых, не приспособленных под жилье? Но частная собственность на жилье было помехой, а если к тому добавить, что западные оккупационные власти культивировали, подтверждали именно такое отношение к жилой собственности, станет ясно, как все было сложно. Конечно же всякий, кого задела такая беда, искал виновников, и западные «агитаторы» приходили ему на помощь.
Следует иметь в виду, что две трети населения жили привычной довоенной жизнью. Его ребенку вдалбливали все то же, что и при фашистах, и о фюрере, и об орле, гербе Германии, да и педагоги все те же. А школа, кирка вместе с кухней, очень чувствительно влияла на женскую часть избирателей. Они только что освободились от фашизма, но освободились формально, а фашизм, его мировоззрение продолжали действовать на территории ⅔ города. Таким образом, разные люди по-разному воспринимали перемены, происшедшие в результате поражения Германии. Они не видели в этих переменах что-либо определенное для них. Они неясно представляли себе, в какую сторону будут развиваться события. Немецкое население постоянно стояло перед дилеммой, как долго союзники будут вместе, не произойдет ли между ними осложнений. Это более всего пугало — пугало опасностью новой войны, которой они не желали и боялись.
Через эту сложную связь политических отношений между немцами, между ними и союзниками, между социальными группами населения просматривалась все возрастающая политическая активность немцев. Сквозь это сложное нагромождение, как молодые побеги зелени, поднимался к политическому творчеству народ. Он начинал понимать, что ему самому надо брать свою судьбу в свои руки. Иного выхода нет.

Социальный облик населения Берлина

Перед тем как рассмотреть результаты выборов 20 октября 1946 года, целесообразно ознакомиться с социальным лицом населения города. Мы во время войны и особенно в последние месяцы часто упоминали о Берлине, как логове фашизма. Разумеется, хорошо бы посмотреть, что представлял собой человеческий лик его населения. Мы и раньше говорили, что Берлин — не только фашисты. Берлинское население в массе своей отражало лицо немецкого народа, как бы ни уродовали его разъедающие миазмы фашизма.
Это нужно и для последующего рассмотрения многих политических и социальных вопросов жизни города, где рабочий класс составлял и по числу населения и по своей общественной роли решающее значение.
Берлинское население сильно изменилось с 1939 года, как началась война. В 1939 году в Берлине проживало 4 339 000 жителей. Через пять лет, к концу 1944 года, оно уменьшилось почти на 50 процентов и составляло только 2 863 000 жителей. Через полгода, к маю 1945 года, оно сократилось еще на 300 тысяч человек и составило всего лишь 2 560 000 человек. Таким образом, за годы войны население Берлина сократилось на 1 772 000 человека. За вторую половину 1945 года начинается приток населения в Берлин. То ли берлинцы — коренные жители возвращались домой, то ли немцы со всей Германии искали в Берлине убежища, но с мая 1945 года по январь 1946 года население города возросло на 535 000 человек и составило в общей сложности 3 095 000 человек. К этому времени женщины среди населения составляли 61 процент, дети дошкольного возраста до 6 лет — 8 процентов, школьники 6–14 лет — 9,5 процента. К октябрю 1946 года население Берлина возросло еще на 70 000 человек.

 

 

Берлин, как столица Германии, притягивал к себе после войны самые разнообразные слои немецкого общества, главным образом из нерабочих слоев. По районам население росло сравнительно ровно. Возвращающиеся домой берлинцы были главным источником пополнения населения города. Но в Западный Берлин тянулись, кроме того, и те, кто искал убежища под крышей западных держав. Там находили убежище и те, кто утекал от карающей руки правосудия из Советской зоны оккупации или Восточного Берлина, наиболее оголтелые реваншистские элементы из перемещенных в надежде, что с помощью этих держав они могут вернуть свои экономические привилегии в странах, откуда их выдворили. Все те, кто чувствовал за собой вину и боялся денацификации в Советской зоне.
Военные власти США в своей зоне в Германии, как и в своем секторе Берлина, легко и просто разделались с проблемой денафикации. Генерал Клей, например, освободил всех нацистов от ответственности за всякого рода преступления нацистской партии. Из десятков тысяч подлежащих денафикации задержано было несколько десятков для вида, и только несколько нацистов было осуждено, а приговор о наказании был приведен в исполнение только двум-трем нацистам. Остались нетронутыми и империалистические монополии, как и помещичьи угодья. Ими сразу по окончании войны начали владеть их прежние хозяева. Они были настолько уверены, что так будет и повсеместно, что стали протягивать руки и к владению предприятий в Восточном Берлине и в Советской зоне даже тогда, когда эта собственность была уже секвестрована и передана во владения специальным немецким органам.
В начале 1947 года американский комендант генерал Китинг задает мне вопрос:
— Хозяева фабрики «Кодак» в Кепенике — американцы. Они хотели бы вернуться, как хозяева, на свое предприятие.
— Господин генерал! Фабрика принадлежит акционерному капиталу, немецкому и американскому, и, естественно, подлежит конфискации на общих условиях. Если бы она принадлежала только американскому капиталу, она была бы конфискована, как собственность виновников войны, работавших на Гитлера всю Вторую мировую войну.
— Так вы решили секвестровать собственность ваших союзников?
— Нет, мы секвестровали собственность союзников Гитлера по нашей войне с ним. Она работала верой и правдой на фашистскую армию и попадает под законы контрольного совета о секвестре. Меня только несколько удивляет, почему вы, наш союзник по войне, так ревностно печетесь о фабрике «Кодак»? Я хотел высказать вам еще одно смущение или недоумение. Во время бомбежки района Кепеника вашей авиацией в конце марта или начале апреля все кругом было разрушено, а фабрика «Кодак» осталась невредимой. Помогите мне понять сию тайну.
— Возможно, среди летчиков или начальников, определявших район бомбежки, были люди, связанные с «Кодаком», вот так и осталась эта фабрика невредимой.
— Спасибо, генерал, я так и подумал первоначально.

Что принесет 20 октября 1946 года истинным демократам?

В кабинетах всех политических партий, во всех союзнических комендатурах взвешивали все «за» и «против» и прикидывали, что «день грядущий нам готовит». 17 октября зашел корреспондент «Правды» Золин. Он спрашивает у меня насчет прогнозов центральной комендатуры, что можно ожидать?
— Выборные дела — дело немецкое. Спрашивать меня можно только сугубо приблизительно. С немецкими товарищами мне не удалось встретиться и получить информацию. Хорошо бы вам переговорить в ЦК СЕПГ.
— Говорил. Там настроены, в общем, оптимистично.
— Ну что ж, если этот ответ устраивает, его можно принять.
В статье картина нарисована оптимистическая. Он основывался на результатах голосования в Советской зоне оккупации. Он читал нам свою статью, а мы молчали, слушали. Каждый из нас думал о предстоящих выборах и искренне хотел хороших результатов СЕПГ. Многие из нас, уже попривыкшие смотреть правде в глаза, не однажды были посрамлены за лакировку объективной действительности. Конечно, хотелось, чтобы было так, как написал Золин.
Вечером 19 октября 1946 года пришел Герман Матерн. В эти последние дни перед выборами он часто бывал у меня и делился своими впечатлениями о ходе подготовительной кампании.
— Вильгельм Пик, — говорит он, — только что ответил на вопрос «Нойес Дойчланд» — центрального органа ЦК СЕПГ.
— Какие результаты следует ожидать на выборах в Берлине?
Старик подумал и сказал:
— Не более 20 процентов.
Это заметно расходилось с тем, чего ждали мы сами и о чем никто вслух не говорил. Нам казалось, что за СЕПГ проголосуют где-то около 25 процентов избирателей. Когда вместе подумали, обсудили прогноз Вильгельма Пика, пришли к выводу, что старик прав.

20 октября 1946 года. Что принесли выборы

Ночные часы тянулись ужасно медленно, но стрелки неумолимо наползали на роковую шестерку. С 6.00 начинали работать избирательные участки. Звонки из районных комендатур трещали непрерывно. Они приносили вести об общем фоне, сложившемся в последнюю минуту перед голосованием. В одном районе расхулиганился какой-то подвыпивший журналист из западной газеты, в другом районе схватили за руку пытавшегося поджечь урну на избирательном участке. Инициатор тоже из тех краев Западного Берлина. На окраине в Советском секторе один смельчак был задержан при попытке выкрасть урну с избирательного участка. Что любопытно, что все диверсанты, если их так можно назвать, люди были пришлые и, как правило, предварительно получившие гонорар за диверсию.
Избиратель не утруждал себя, не спешил к урнам, как это уже принято у нас, в СССР. Начало основного потока избирателей пришлось на 10.00. К избирательным урнам шли вначале одиночки, преимущественно старики и старухи. Потом, к 12.00, пошел основной поток избирателей. Но к 18.00 голосование почти закончилось. Одиночки тянулись допоздна. Но предварительные итоги стали известны уже к 20.00.
Большая комната, где собиралась всякая информация по ходу выборов, походила на оперативную группу штаба армии во время большой операции. Звонили телефоны, сновали люди, принимались короткие устные доклады. До смерти уставшие примостились в углу, на стуле, сладко спали.
Дежурный доложил, что в районе Митте тяжело ранен какой-то американец при очень странных обстоятельствах. Наш патруль задержал американскую машину «джип» с тремя военными вместе с водителем. Наш патруль сел в эту же американскую машину и приказал следовать в Центральную комендатуру. Шофер включил мотор и развил большую скорость, и на такой-то скорости нашего патрульного выбросили из машины. Солдат вскочил и дал выстрел по уходящему от него «джипу». Машина остановилась, патруль подскочил к машине и заметил раненого. Он быстро скомандовал следовать к Центральной комендатуре, как самому близкому месту происшествия. Наша медслужба установила, что рана смертельна. Вызвали представителя из американской военной комендатуры. Полковник, который по приезде к нам обследовал все, как следует, выслушал по свежим следам доклад нашего патрульного. Был составлен акт. Полковник признал виновным американского офицера и подписал такой акт с возложением вины на погибшего.
Как бы там ни было, а случай омрачил обстановку. Акт составили. Вину возложили на погибшего, а человек-то погиб. Потом на заседании Контрольного совета генерал Клей сделал заявление, что в Советском секторе был убит 20 октября его племянник. Советский представитель в УС представил акт, где американский представитель принял вину на погибшего. На том дело и окончилось.
Я и Матерн стояли у окна на втором этаже. Оба глядели в окно, и каждый думал свою думу. Я заметно волновался, больше, чем Матерн. Я переживал этакое положение впервые в жизни. Матерн был внешне спокоен. Он не был новичком и видывал не такие виды за свою жизнь.
— Я вижу, — говорит Матерн, — ты думаешь, что можно ждать в конечном итоге? Я тоже думаю об этом. Поймут ли, оценят ли берлинцы все те муки, которые перенесла Германская компартия, все те жертвы за всю свою историю, отдавая все свои силы развитию революционного самосознания германского рабочего класса? Да и надо ли так ставить вопрос? Все же выборы и революционное самосознание рабочего класса — вещи разные. Можно ли предъявлять берлинскому обывателю претензии в данном случае? Наверное, нет. Обыватель, как правило, руководствуется сиюминутными соображениями и интересами, обидами, огорчениями, которые сейчас определяют его бытие. Память обывателя коротка. Он не способен на глубокий анализ уже свершившегося за минувшие десять лет. Он будет голосовать за самые цветистые лозунги, в которых, пусть нарочито нереально, выражены его чаяния.
Теперь, когда я пишу об этом периоде, мне припомнилась первомайская демонстрация в Берлине в 1948 году. Тогда СЕПГ и профсоюзы Берлина организовали восьмисоттысячную демонстрацию трудящихся Берлина под лозунгом «Единство Германии и Берлина!». Тогда это был самый жгучий вопрос для всех немцев: «Сохранить единую Германию», «Единство рабочего класса». И в то же утро провели свою демонстрацию социал-демократы Западного Берлина. Местом демонстрации избрали площадь у Рейхстага. А лозунги какие? «Свобода и хлеб!» На ту демонстрацию собрали при помощи сотен американских автомашин, при помощи угроз предпринимателей только 50 000 демонстрантов. Лозунги выражали глубокую озабоченность пролетариата Германии за судьбу родины. В пору самого острого разброда в умах людей рабочий класс, в своей массе, все же ищет основной путь к решению коренных вопросов. Хотя в то же время обыватель предпочитает искать чаще всего путь к своему маленькому счастью, не задумываясь, что оно лежит на главных магистралях борьбы за коренные вопросы народного счастья, на магистралях победы рабочего класса в борьбе за власть.
В самом деле, можно ли было ждать потрясающих результатов в выборах для СЕПГ, которую в Берлине прозвали русской партией? А ведь русские разгромили фашистскую военную машину и покончили с гитлеровской Германией, а с поражением фашизма пришли и все беды для обывателя, связанного накрепко с частным интересом германского капитализма, от которого он сам страдал не менее, чем все другое население страны. Можно ли ждать больших успехов на выборах 20 октября от населения германской столицы, которое более полувека с разных сторон попадало в состояние антисоветского угара. Полвека ему вдалбливались в голову идеи антисоветизма, антикоммунизма то социал-демократами, то фашистами. Немецкое население было поразительно искаженно информировано о Советском Союзе. Одним словом, большинство на выборах получили социал-демократы. А кто они? Задавал ли себе вопрос немец перед тем, как опустить бюллетень в урну? Нет, конечно. А если бы и задал такой вопрос, он не был готов на него ответить. Для этого нужно думать, припоминать все мерзкое, что делали на протяжении германской истории в отношении немецкого народа, все муки, которые перенесли из-за них, именно из-за них, немецкие люди. А на такой подвиг обыватель не был способен, он просто не был для этого приспособлен.
Да и наши мероприятия в это время были настолько громоздки, настолько долговременны, что сработать сиюминутно не смогли. Реакцию на них следует ожидать, и она придет, придет обязательно, несколько позже, когда люди увидят их действия в натуральную величину. Но это будет тогда, когда выборы станут пройденным этапом.
— Все это правильно, — говорит Матерн. — Ты помнишь реплику Литке, когда обсуждали предвыборную программу? Они, наши мероприятия, очень тяжелые для понимания, в них нет того, что стреляет немедленно и попадает в сердце избирателя. Тогда кто-то возразил ему, что таких средств много можно придумать, но все они не нашего плана, от них несет авантюризмом, если они даже и человечные, и далеки от сиюминутного обмана масс. Но это все же обман, самый настоящий обман масс. Мы могли бы подготовить не одну сотню пропагандистов для работы в трамваях или в метро, и эти хорошо аргументированные беседы могли бы многое противопоставить нашим врагам. Это-то мы и сделали, и это привело к дракам в трамваях и метро при встречах наших и западных пропагандистов. Эта мера сыграла свое значение, но она не решала вопроса.
— Наши нынешние противники, — продолжал Матерн, — шьют все теми же нитками и вышивают все те же привычные антикоммунистические узоры, что и фашисты. Скажи, разве уж так сильно разнится нынешняя антисоветская истерия союзников от той, которую вели после октября 1917 года социалисты и потом фашисты? Нет, это один и тот же мотив. И, конечно, если нынешние выборы и принесут нам 20 процентов, — это победа, и немаленькая.
Действительно, в логове врага, в разрушенном городе с изголодавшимся оборванным населением, с огромной безработицей среди рабочего класса, в городе, где каждый третий ребенок не имеет обуви, где почти каждая мать страдает по этому поводу и не может ничего поделать, когда при наличии 15 метров жилой площади на душу населения в этом разбитом городе около миллиона жителей имеют донельзя убогое жилье, а прежняя знать имеет на душу населения по полсотни жилой площади, когда их дома, расположенные в западных районах Берлина, не тронуты бомбежками, а рабочие поселки сплошь разбиты американской авиацией, и не когда-нибудь, а в первых числах апреля 1945 года, когда не было никакой надобности вообще что-либо бомбить, потому что даже фашистам было тогда ясно, что война проиграна. Заметь, западные районы Берлина почти не бомбили. Это ли не симптоматично? И не потому, что туда предназначались прибыть западные союзники, и им, видно, было сподручнее бомбить районы Митте, Пренцлауэрберга, Кепеника, Фридрихсхайне, Панкова, где должны после разгрома разместиться советские войска, а потому, что восточные районы Берлина — это пролетарские районы. К ним можно прибавить еще разбитые американцами районы Веддинг, Райникендорф и Шпандау, в английском и французском секторах.
Надо искать выход, чтобы использовать возможности в самом собрании депутатов Берлина и в новых соотношениях сил продолжать дело демократизации в Берлине.
Матерн посмотрел в мою сторону, немного подвигался по комнате, потом подошел и сказал:
— Знаешь что? Теперь в самый раз пойти домой и хорошо выспаться. Сидеть в этом кабинете, пить кофе неплохо, но все же надо поспать, чтобы со свежей головой подумать о дне грядущем.
Матерн поехал к себе в горком партии. Я знал, что ни ему, ни мне не до сна. Его ждали в горкоме дежуривший там бессменно Карл Литке, второй секретарь горкома СЕПГ, Карл Марон, Вальдемар Шмидт. Все они также устали. В окнах брезжил рассвет, наступило 21 октября.

Результаты голосования

Что же сложилось в итоге всего?

 

 

Такая массовая кампания, да еще в таком городе, да еще с такими азартными партнерами с огромным опытом различных подтасовок не обошлась без происшествий. В ряде участков в Западном Берлине были обнаружены подтасовки результатов голосования, обнаружено, когда за социал-демократических депутатов опускали сразу по два бюллетеня. Подведение итогов голосования так затянулось, что Межсоюзническая комендатура имела возможность рассмотреть первые результаты выборов только в ноябре месяце. Разумеется, западные коменданты районов, где были обнаружены злоупотребления, должны были доложить, как будут расследованы факты нарушения процедуры голосования. Но вместо выяснения запутали еще сильнее и, конечно, доложить ничего не могли. И только спустя почти два месяца было назначено первое заседание депутатов Берлина. Это было 16 декабря 1946 года.

Расстановка сил в собрании депутатов Берлина

Все эти два месяца шла бурная закулисная борьба за портфели в магистрате. Дело в том, что ни одна политическая партия не получила абсолютного большинства голосов и не имела возможности единолично формировать руководящие отделы магистрата, то есть в роли правящей партии. Самим ходом вещей партии были вынуждены вырабатывать различные варианты коалиции в органах самоуправления.
Западные военные власти, несмотря на то, что вопрос-то чисто немецкий и вмешиваться в него открыто было нецелесообразно, все-таки вплотную делали нажимы, склоняя, например, социал-демократов на коалицию с буржуазной партией христианских демократов. Например, американские военные власти очень рассчитывали создать такое послушное большинство, которое позволило бы и им взять в свои руки немецкие органы самоуправления и по-своему расставить свои кадры в немецких органах. Но этого никак не получалось.
Однако посмотрим, что дает объективная картина.
Первый вариант — принять прежний принцип организации деятельности магистрата на основе программы блока антифашистских демократических партий с учетом результатов голосования. Это разумный вариант. Он был проверен более чем годичной работой магистрата. Кроме того, он разумно мобилизовывал силы антифашистских демократических партий на решение коренных задач, вставших перед Германией после войны, как политических, экономических, так и социальных. Демократическим силам было очень важно удержать вновь избранное собрание депутатов на позициях единства и целостности города и страны. А это было возможно только на основе лояльного согласования задач, которые ставит каждая партия. Иначе говоря, этот вариант предполагает принцип сотрудничества. Этот вариант, бесспорно, существовал, как некая возможность, и только. При создавшейся расстановке сил и, главное, при явной оппозиции к такому варианту западных оккупационных властей, он просто невозможен.
Второе возможное решение — оно основывалось на некоторой общности взглядов на политическую обстановку как в Берлине, так и в Германии, на социально-политические и хозяйственные задачи, которые принуждены будут решать магистрат и собрание депутатов, и для решения которых необходимо создавать в собрании большинство. Это социал-демократы — 63 мандата, это СЕПГ — 26 мандатов, и возможно было рассчитывать на левых депутатов от ЛДПГ. В общей сложности при решении насущных вопросов берлинской жизни в собрании можно было рассчитывать на 90 голосов. Если крайне правые социал-демократы будут вставать в оппозицию, такая группировка демократического крыла в собрании сильно бы не пострадала и могла находиться в постоянном большинстве.
При таком варианте Христианско-демократический союз или плелся бы в хвосте, или мог быть накрепко изолирован.
Эта возможность имела свою реальную подоплеку. В этом случае стало бы возможным объединение депутатов не только по формально партийному признаку. В данном случае было бы сгруппировано большинство истинных сторонников единства Берлина и Германии.
Этот вариант нуждается в пояснении. Когда политические партии формировали свои избирательные списки, то в них крайне правые были сильно замаскированы большинством популярных левых кандидатов, которых берлинцы знали и им верили, им охотно отдавали свои голоса. За весь послевоенный период они были последовательными сторонниками сотрудничества в блоке антифашистских демократических партий. Они-то в собрании составляли большинство вместе с фракцией СЕПГ.
Третья возможность — это группировка социал-демократов с буржуазными партиями. Она состояла формально из СДПГ, ХДС и ЛДПГ — 104 депутата из 130. Но такая комбинация, очень выгодная для западных оккупационных властей, была маловероятна и потому, что объединить фракцию СДП с ХДС было невозможно по их политическим убеждениям. Как бы ни было беспринципно в основе своей руководство СДП, оно не могло пойти на это из-за боязни потерять доверие избирателей. Правда, к началу октября они пошли и на это, отбросив всякий стыд.
В то время не интересы решения актуальных вопросов диктовали партиям соответствующую позицию, не интересы дела, а комбинации, которые интересовали западные военные власти. А эти силы исходили из стремления завладения Берлином, его органами немецкого самоуправления, чтобы самим умыть руки, а черновую работу по разжиганию антисоветизма в городе, взятом штурмом советскими войсками, возложить на немцев. Этакая стратегия в Берлине очень соблазняла военных США. Они настолько уверовали в такой вариант, что однажды американский комендант генерал Китинг официально предложил освободить немецкие органы самоуправления от предварительного утверждения комендантами решений Берлинского магистрата, как решающего условия, при котором его решения приобретают на территории Берлина силу закона.
Известно, что в политике мало хотеть или даже мочь. В политике следует учитывать реальное положение дел, реальные настроения той среды, тех сил, на которые тебе приходится опираться. Надо очень сильно считаться с тем, какое место в обществе занимает та сила, та социальная группа, на которую ты опираешься. Иначе говоря, надо постоянно чувствовать пульс жизни города и тех господствующих тенденций, которые складываются независимо от твоего хотения или твоей силы. А население Берлина сильно волновали проблемы единства страны и города Берлина.
Конечно, политика союзников в Берлине было основополагающей. Но в подходе к решению городских больных мест союзники не были едины. Это население чувствовало, к «шороху» с этой стороны сильно прислушивалось и по-своему политически реагировало на малейшие колебания во взаимоотношениях между союзниками. А период, о котором идет речь, был как раз началом острых расхождений. Этого факта «сильные мира» не желали учитывать, и тем было хуже для них.
Постоянно колеблющаяся политика западных держав в отношении Берлина усиливала в массах берлинцев убеждение, что без окрестных провинций Советской зоны оккупации им будет очень тяжело. Берлин веками был связан с окрестными провинциями. Он от них зависел по своему продовольственному циклу точно так же, как и по промышленным товарам. Его связывали с этими провинциями узы родства, там он находил отдых от дел. Берлин — это прусский город, и, конечно, население ждало от «отцов города» укрепления этих связей. Это тем больше усиливалось, чем настойчивее ползли в город слухи о том, что западные державы больше не могут в прежних нормах содержать Берлин.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий