Разведчик от бога

Книга: Разведчик от бога
Назад: Глава 1
Дальше: Глава 3

Глава 2

Его тут же охватило неловкое чувство легкой растерянности. Он потерял ориентир и смотрел куда-то, явно не в направлении предстоящей атаки. Он завертел головой и наконец сообразил, что смотрит в противоположную от немецких позиций сторону. Ему стало неловко. Он быстро повернулся куда надо и стал искать взглядом тех, кто мог заметить его оплошность.

Однако остальным было не до него. Поле оживало. Сотни солдат выпрыгивали из траншей и стрелковых ячеек и делали первые неуверенные шаги в сторону вражеских позиций.

Слышалось негромкое ворчание, кашель, клацанье винтовочных затворов. Кто-то сплевывал себе под ноги, матерясь сквозь зубы. Кто-то часто дышал, с волнением и растерянностью разглядывая поле перед траншеями, с тревогой вглядываясь туда, где оно уходило в глубокий и широкий овраг.

Егор вертел головой по сторонам. Он сделал несколько маленьких шагов вслед за своими товарищами и остановился, пытаясь понять, что будет дальше.

Много раз он представлял себе, как будет выглядеть атака пехотинцев, в которой ему предстоит участвовать. Ему грезилось, как он будет бежать, не чувствуя усталости, куда-то вперед. Где-то в стороне, перед солдатами, будет бежать их командир, размахивая пистолетом в руке. Вся линия в один голос громогласно грянет ужасающее противника «ура». Егор видел в своих фантазиях, как будет крепко держать в руках свою винтовку, направляя вперед ее штык, как быстрым и коротким ударом будет вгонять сверкающий на солнце клинок в серую, мышиного цвета, немецкую шинель.

Он много раз пытался представить себе предсмертный взгляд немецкого солдата, каждый раз видя на его месте того самого гитлеровца, который когда-то гнал его в колонну пленных красноармейцев, больно тыкая стволом карабина в грудь и в спину.

Многократно прогоняя где-то в глубине своего сознания мысли о предстоящей атаке, Егор ни разу не представлял себе ее начало. Сейчас его смущала и вводила в состояние растерянности окружающая суматоха. Солдаты суетились. Никаких команд не было. Где-то по сторонам кричали и матерились командиры отделений и взводов. Кто-то, в сотне метров от него, сделал два выстрела из нагана, видимо, в воздух.

Егор стал смотреть то вправо, то влево, пытаясь понять, что же будет дальше. Неожиданно он почувствовал сильный толчок в спину, едва не сбивший его с ног. Он невольно сделал несколько быстрых шагов вперед, едва не упав на землю. Обернувшись, увидел своего взводного, который поочередно подталкивал в спину то одного, то другого солдата. Сержант почти бегом двигался вдоль траншеи и орал на ходу, пытаясь расшевелить подчиненных:

– Что стоим?! Вперед, вперед! Не стоять! Сдохнуть здесь хотите?! А ну, вперед, вперед!

Он орал не своим голосом, но солдаты почти не двигались. Лишь некоторые робко сделали по несколько шагов и остановились, не желая отрываться от остальных, сохраняя инстинктивное чувство локтя. Убежавшие было вперед нерешительно оглядывались. В воздухе повисло ощущение непонимания и страха. Солдаты либо втягивали худые шеи в плечи, либо, наоборот, вытягивали их, пытаясь сориентироваться в общей суматохе.

Наконец вперед выбежал командир роты, высокий и стройный младший лейтенант Кочергин. Он повернулся лицом к роте и, двигаясь спиной вперед, стал размахивать руками, в одной из которых держал наган. Солдаты, глядя на него, дружно двинулись в сторону немецких укреплений. Через несколько шагов они, увлекаемые своим командиром, перешли на бег.

Метров пятьдесят бойцы пробежали, оглядываясь друг на друга. Потом стали выравниваться в цепь.

Егор старался не отставать, держал общий темп и скорость. Он заметил, как тяжело было переставлять усталые за время марша ноги. Все тело ныло. Короткого отдыха, продолжительностью не более полутора часов, было явно недостаточно для восстановления сил. Не очень помогла и порция водки, согревшая желудок, немного поднявшая настроение, внушившая сознанию солдата ощущение храбрости и уверенности в себе.

– Ну хоть бы ночку отдохнуть дали, – простонал коренастый, которого Егор увидел слева от себя.

– А я думал, что все атаки только утром начинаются, – проговорил, задыхаясь, бегущий справа красноармеец Минаков.

– Вперед! Не стоим! Двигаемся, двигаемся! – орал на солдат сержант, подгоняя взводную цепь.

Егор еще в запасном полку старался быть хорошим солдатом. Он с детства был приучен отцом в любом деле добиваться высоких результатов, заставлять себя делать все хорошо и добротно. Даже самую тяжелую работу в колхозе, самый нелюбимый предмет в школе или в техникуме Егор заставлял себя полюбить. И потом замечал, что даже очень нежелательное дело заканчивалось самым неожиданным результатом. Именно так он добивался успеваемости во всем.

Попав в армию, благодаря выработанным чертам характера и привычке к самодисциплине он легко вписался в существующий порядок. Даже самые ненавистные занятия на морозе, когда холод пронизывал истощенные недоеданием и недосыпанием молодые тела, он переносил гораздо легче, чем другие. При этом страдая ничуть не меньше. Но он никогда не проклинал армейский порядок, как другие. Утешал себя еще и тем, что лучше не станет до тех пор, пока враг не будет разбит.

Даже получая в столовой ничтожную порцию жидкой похлебки, он не давал воли чувствам, прекрасно понимая, что по-другому не будет. Неоткуда взяться на солдатском столе сытных продуктов в достаточном количестве. И когда другие роптали, что кто-то в тылу жирует за их счет, Егор старался не замечать этих слов, зная наперед, что ничего от этого ропота не изменится. Нужно терпеть и стараться держаться, ждать отправки на фронт, где, по словам бывалых солдат, с питанием дело обстоит несколько лучше.

Но стремительно бегущее время, постоянное недоедание и тяжелые нагрузки губительно действовали на когда-то крепкий восемнадцатилетний организм. Егор постепенно становился в солдатском быте таким же капризным, как и другие его товарищи. Все больше и больше он походил на остальных. Где можно было увильнуть – он увиливал, где выскользнуть – он выскальзывал, где незаметно вздремнуть – он дремал. Но окончательно сравняться с остальными он так и не сумел. Во-первых, повышенная комсомольская сознательность, выкованная задолго до начала службы. Во-вторых, наконец-то отправка в действующую армию, которую так ждали большинство солдат в запасном полку.



– Вперед! Застрелю того, кто струсит! Ускориться! Что плететесь?! Ждете, когда немец встретит вас пулеметами?! Вперед! – где-то в стороне не унимался здоровяк-сержант, подгоняя солдат своего взвода.

Егор перестал чувствовать усталость. Вернее, его организм свыкся с ней, приспособился. Он выровнял дыхание, выставил вперед штык винтовки, старался держаться в общей линии атакующих.

Наконец солдатская цепь стала приближаться к заснеженным бугоркам из тел погибших в предыдущих атаках несколькими днями ранее. Каждый боец видел перед собой занесенные снегом тела мертвецов в серых суконных шинелях и ватниках, лежащих так, как их застала смерть в бою. Глаза солдат больше не смотрели куда-то в даль, где не каждый еще мог разглядеть начинающуюся линию обороны противника. Чем больше простиралось поле, тем чаще виднелись на нем бесформенные снежные шапки, покрывавшие бездыханные, окаменевшие на морозе трупы.

Цепь стала сбавлять темп, норовя остановиться. Где-то в стороне Егор услышал причитания одного из солдат:

– Господи, Господи!

Рядом, опустив винтовку на землю, остановился Минаков.

– Вперед! Иначе сдохнете здесь! – неистовым криком подгонял подчиненных сержант.

Понимая потерю темпа атаки, командир роты младший лейтенант Кочергин выбежал вперед, так, чтобы его видели все солдаты. Он поднял высоко вверх правую руку, сжимавшую наган, и что было сил закричал:

– За Р-р-родину-у! За С-сталина-а-а! Впер-р-ре-ед! За мно-о-ой! Ур-р-ра-а-а-а!

Он заметно ускорил шаг, своим поведением и звонким, пронзительным криком воодушевляя и увлекая за собой роту.

Где-то левее, другой ротный тоже кричал, ускоряя темп атаки.

– Ура-а-а-а! – прокатилось над полем.

– Ура-а-а-а! – подхватили боевой клич пехотинцы.

– Ура-а-а-а! – вырвалось из груди Егора, который тут же почувствовал воодушевление от самой атаки.

– Ура-а-а-а! – услышал он бас бегущего рядом коренастого красноармейца Козлова.

– А-а-а-а-а! – кричал кто-то рядом.

Егор увидел, как перепрыгивает младший лейтенант через мертвые, давно окоченевшие на морозе тела, и перевел взгляд под ноги, стараясь не запнуться. Он вдруг отчетливо понял, что наличие лежащих на земле тел говорит о приближении к линии траншей противника. Егор поднял глаза и отчетливо увидел чернеющие впереди, в проемах заснеженных земляных куч, железные остовы вражеских пулеметов, поверх которых зловеще возвышались каски пулеметчиков.

– Ура-а-а! – все так же звучало в ушах.

Егор запнулся обо что-то в настиле свежевыпавшего снега. Едва он выровнял шаг, как впереди грянул оглушающий треск пулеметной стрельбы. В нескольких метрах перед собой он увидел стремительно взметнувшиеся земляные вулканчики, не сразу поняв, что это были комья мерзлой земли, вырванные из-под снега пулеметной струей.

Он продолжал бежать и кричать, когда через несколько секунд новая свинцовая струя, сопровождаемая грохотом вражеского пулемета, стала сбивать с ног его товарищей, навсегда прибивая их к земле.

Слева неожиданно глухо вскрикнул и опрокинулся на спину коренастый красноармеец Козлов. Едва Егор успел это заметить, как что-то сильное ударило его по боку, неестественно сорвав с пояса противогазную сумку. Он упал на бок, но быстро поднялся, перехватив винтовку. Он успел сделать всего один шаг, как был повален чьим-то телом, навалившимся на него и прижавшим к земле.

Егор, упершись руками в винтовку, столкнул с себя это тело. Оно безжизненно распласталось рядом, уставившись широко открытыми глазами в покрытое густыми облаками серое февральское небо.

Он попытался встать, еще до конца не понимая происходящего. Не понимая того, что рядом уже в полную силу носится над полем смерть, щедро осыпая пулеметными очередями солдатскую массу, еще минуту назад бодро бежавшую ей навстречу.

Едва поднявшись, Егор почувствовал резкий удар по лицу комьями земли. Справа брызнул фонтанчик, сильно дернулось лежащее тело одного из бойцов его взвода. Что-то резко рвануло суконную ткань складки шинели на плече, от чего правую руку отбросило назад, и она выпустила винтовку. Слева прямо перед Егором упал на бок еще кто-то, на которого он упал, споткнувшись валенком о скрытое снегом препятствие.

– Не вставай, Щукин! – услышал он где-то позади и, обернувшись, увидел метрах в восьми от себя лежащего на снегу сержанта, левая рука которого безжизненно вытянулась вдоль тела, оставляя на белой пелене снега сочный кровавый отпечаток.

Егор смотрел на него, лежа не земле, отгороженный от вражеского пулеметчика спиной только что убитого товарища.

– Лежи, Щукин, не вставай! – хрипло кричал ему сержант, кривя лицо от боли.

Он попытался подтянуть руку к себе, поворачиваясь на бок, но тут же сильно дернулся, неестественно согнувшись. А возле него взметнулись к небу фонтанчики комьев земли, вырванные из грунта горячими пулеметными струями.

Егор потянул к себе винтовку, возле него также брызнули всплески мерзлого чернозема. А сзади кто-то громко и резко вскрикнул.

Воздух над полем сотрясался грохотом десятка немецких пулеметов. Пороховая дымка, сопровождаемая тянущимся едким запахом горелого пороха, стелилась на десятки метров в сторону от вражеских позиций. Между заснеженными холмиками мертвых солдатских тел появлялись новые, еще не покрытые снегом. Люди в серых суконных шинелях метались вокруг, ища спасение в самых ничтожных укрытиях, которыми порой служили те самые, уже покрытые утренним снегом, трупные холмики.

Егору пришлось залечь в спасительном для себя месте, за телом только что погибшего бойца, спина которого стала естественным укрытием от пулеметного дождя. Слева его скрывал от прицела немецкого стрелка труп павшего в бою накануне. За ним уже лежало и еще вздрагивало в предсмертных конвульсиях тело солдата из соседнего взвода. Левой ногой Егор упирался в еще один окоченевший заснеженный холм, образовавшийся сложенным в неестественной позе человеческим телом. Справа его прикрыли сразу два мертвых товарища, только что срезанных пулеметной очередью. Еще чуть правее на бойца смотрело пустыми глазницами, обработанными вездесущим лесным вороньем, белое мертвое лицо погибшего несколькими днями ранее солдата, подбородок которого упирался в воротник новой, совсем еще не ношенной гимнастерки, сиявшей алыми пехотными петлицами.

Егор невольно остановил взгляд на белом мертвом лице с пустыми глазницами. А через секунду его начало трясти от ощущения безысходности, от понимания того, что и он будет так же безмолвно лежать на этом поле, в десяти километрах от родной деревни. А его темно-синие глаза будут выклеваны лесными воронами.

Он нервно заерзал на земле, стал вертеть головой, отыскивая спасение. Но рядом, насколько он мог охватить взглядом, уже никто не бежал, не прыгал. Сквозь грохот вражеских пулеметов слух различал истошные крики раненых и умирающих людей.

То и дело то справа, то слева раздавалось выворачивающее человеческую душу: «Помогите!» Кто-то громко, надрывно и жалобно стонал:

– Санитар, санитар!

– Как же больно, мама! – доносилось с другой стороны.

– А-а-а-а-а! – не переставая, орал от непереносимой боли еще один умирающий.

Пулеметы смолкли, как по команде. Но буквально через секунду где-то в стороне пара из них заработала снова, надрывая барабанные перепонки. Потом все стихло, и только стоны раненых разносились над полем.

– Ма-ма-а! – выл кто-то рядом с Егором, невидимый ему из-за груды прижатых к земле тел.

– Где танки, где артиллерия? – негромко кричал где-то сзади лежащий на промерзлой земле солдат, перемежая вопросы краткими матерными скороговорками. – Нас должны были поддерживать танками! Где они? Почему так? Почему во весь рост на пулеметы?

– Ма-ма-а! – снова послышалось завывание тяжелораненого. – Как же больно-о! Ма-ма-а!

– Санитар, санитар! – громко и жалобно звал другой.

Где-то в стороне раздался хлопок одиночного выстрела. «Из немецкой винтовки», – тут же на слух определил Егор. За ним ударил второй. Потом сразу загрохотал пулемет и, сделав несколько коротких очередей, смолк. И снова над полем стали разноситься сводившие с ума своей беспомощностью отчаянные стоны раненых и умирающих людей.

– Снайпера работают, – заключил кто-то, видимо не далеко лежащий от Егора, – не угомонятся, пока не стемнеет.

– Ма-ма-а! – перебил его прежний человеческий вой.

– Братцы! – громко закричал тот, кто засек гитлеровских снайперов. – Не шевелитесь никто. Как стемнеет, отползем спокойненько.

Но едва эта мысль дошла до лежащих на снегу людей, кто-то один не выдержал, дал волю нервам и, вскочив, побежал в сторону своей траншеи, надеясь найти там спасение. Егор только успел повернуться на звук, как из немецкого окопа ударил скорострельный вражеский пулемет, вздымая с заснеженной и пропитанной кровью земли фонтанчики мерзлого грунта. Егор оказался на одной линии с убегавшим от смерти и в итоге нашедшим ее солдатом и стрелком-пулеметчиком, выпустившим в его сторону несколько десятков пуль.

Некоторые из них врезались в землю совсем рядом, возле правой ноги Егора. Он даже не успел среагировать – острая, пронзающая боль передернула все его тело.

Егор хрипло вскрикнул, вскинул вверх голову и громко простонал. Потом он уткнулся лицом в снег и крепко сжал от нестерпимой боли зубы. Все его тело затрясло. Он почувствовал, как вся кожа под одеждой становилась мокрой от пота. Дыхание участилось. Он медленно стал поворачивать лицо в сторону раненой ноги.

Правая пола шинели была отброшена в сторону. Штанина ватных брюк вспорота. Валенок чуть сполз. Егор почувствовал, как чем-то влажным начинает пропитываться внутренняя сторона бедра и колено.

– Бегун хренов! Лежал бы себе спокойно, темноты дожидался! – нервно проговорил он хриплым голосом и тихо простонал.

Острая ноющая боль разошлась по всему телу. Он закрыл глаза и сжал от нетерпения зубы. Лицом уткнулся в снег. До него больше не доносились крики и стоны сраженных пулями товарищей. Тело медленно трясло в конвульсиях, его дергала неунимающаяся острая и пронизывающая до головного мозга боль.

Егор еще раз медленно повернул голову в сторону своей истекающей кровью ноги. Он ожидал увидеть что-то невообразимо страшное. Но взору предстала лишь прежняя картина: откинутая пола суконной шинели, вспоротая ткань ватных брюк и голенище валенка. Крови он не увидел. Все, что вытекало из предполагаемой раны, скапливалось в ватной начинке штанов, просачивалось через нее и уходило в слой примятого ногой снега.

Прижатый к земле, скрытый спасительными мертвыми солдатскими телами, Егор стал приспосабливаться. Лишь через несколько минут он догадался проверить, цела ли нога, и пытаясь пошевелить ею. Он начал подтягивать бедро под себя, но обострившаяся боль не давала ему проделать это движение. Он снова хрипло застонал. Потом взял себя в руки и сделал попытку пошевелить ступней, это тоже закончилось дикой, пронзительной болью.

Он понял, что находится в очень незавидном и тяжелом положении. Ему стало невероятно жалко себя. Мозг наполнился мыслями про полное невезение. Из глаз медленно потекли слезы.

Перед ним открылась картина последних лет его жизни, наполненных постоянными ссорами отца с матерью, из-за чего отчий дом покинули старший брат и две сестры. А сам он, после красивых разговоров и хвалебных речей о своих успехах в учебе, произнесенных одним дальним родственником, поддался навязанному желанию уехать на учебу далеко от родного дома. Ему вспомнились голодные дни в студенческом общежитии, когда нужно было корпеть над учебником под урчание пустого желудка, и удары капель дождя о подоконник; когда после бессонной ночи, проведенной на железнодорожной станции, где были разгружены несколько вагонов, он устало брел на занятия, думая только о том, как страшно хочется есть и спать. А у здания техникума стояли студенты из местных ребят, выспавшиеся и сытые, занятые разговорами о футболе и кино.

Егор понял, что грустные мысли о совсем не далеком прошлом отвлекли его от ноющей боли в раненой ноге. Он немного успокоился. Потом стал ловить себя на том, что начинает понимать, о чем думают умирающие на поле боя солдаты. Перед ними проносятся мысли о доме, о родных, а главное, о постигших их неудачах. Жалость к себе, к несбывшимся надеждам, к исковерканной жизни, которая так не вовремя и страшно заканчивается под хмурым февральским облачным небом. Небом без солнца, без пения птиц, без теплого приятного ветерка.

А ведь дом почти рядом. Километров десять отсюда.

Егор начал вспоминать, что на этом поле ему еще никогда не доводилось бывать, хоть и обошел он мальчишкой все окрестные леса, поля и овраги.

Вдруг он вспомнил о том, что дома у него уже нет. Что спалили его деревню ненавистные фашисты, ставшие еще более ненавистными ему в последние минуты. Возможно, те самые, что только что пропороли ему ногу пулей.

Перед глазами проплыла картина из сожженных хат, на месте которых оставались лишь устремившиеся вверх закопченные печные трубы да обугленные дубовые венцы. Бабий вой по деревне вдруг сменился хриплым мужским завыванием. Уже не таким громким и частым.

Егор оторвал от земли голову. Стал прислушиваться. Он вдруг неожиданно понял, что больше не слышит того ноющего стона, которым кто-то совсем рядом звал свою маму. Не звали больше санитара, не разносились крики о помощи. Лишь кто-то один низким голосом продолжал стонать вдалеке.

До Егора дошло, что он был без сознания, отключился на время. Он долго боялся пошевелить ногой. Потом начал оценивать свое состояние. Почувствовал сквозь боль, как затекло его тело, лежавшее без движения на плотном снегу. Грудь под одеждой казалась обледеневшей. Шея с трудом поворачивалась. Хотелось лечь поудобнее, но тут же в сознание врезались мысли о смертельной опасности любого движения. Словно в подтверждение этому в воздухе хлопнул одиночный винтовочный выстрел – снайперы пока не унимались.

Егор начал водить глазами по сторонам. И вдруг заметил, что уже начинало темнеть. Спасительная ранняя зимняя темень опускалась на поле и давала надежду тем, кто был жив. Он едва улыбнулся и снова бессильно ткнулся лицом в уже подтаявший под ним снег. Мозг начал соображать, как отойти к своим траншеям. Егора больше всего волновала слабость от потери крови, что ощущалось сильным головокружением и легкой тошнотой.

«Скорее бы, скорее бы!» – думал Егор о спасительной вечерней темноте. Подогнать время никак не получалось. Он начал нервничать и незаметно для себя дернул раненой ногой. Сильная боль снова прожгла тело. Капли пота выступили на лице. Холод довел истощенный и обессиленный организм до озноба. Он почувствовал, как стучат его зубы, и никак не мог унять этот стук.

Вдруг где-то в стороне хлопнул новый винтовочный выстрел, за ним сразу второй, но чуть дальше. Ему стало понятно, что снайперы ведут огонь по самым слабонервным и нетерпеливым бойцам, которых страх вынудил покинуть укрытия раньше наступления полной темноты.

Егор посчитал эти выстрелы положительным знаком, потому что теперь он знал о неослабевающей бдительности гитлеровцев. В голове его начинался анализ последующих действий, отвлекавший от боли в ноге. Ожидание темноты и необходимость начать разминать залежавшееся и сильно замерзшее тело. Он боялся пошевелиться, опасаясь потери сознания от ужасной боли. Желания позвать кого-то, в том числе санитаров, у него не было. Во-первых, из-за того что он слишком близко находился к немецким позициям, за ним никто сюда не пойдет. Во-вторых, от того что многие раненые уже зазывали санитаров стонами, но никто так и не дождался помощи.

Егор медленно начал вращать головой, разминая затекшую шею. Пошевелил пальцами, подтянул под себя свободную левую руку. Спасительная темнота все сильнее опускалась над полем. Ждать оставалось недолго.

Вдруг новый зловещий сюрприз в виде выпущенной немцами осветительной ракеты озарил небо и участок поля под собой.

– Ну-у! – кто-то досадно протянул не далеко от Егора, невольно отреагировав на зарево.

Планы на успешный отход стали рушиться. Вся скопившаяся надежда на спасение была потеряна одним разом.

Повисшая над полем тишина пришла вместе с теменью ночи. Тихо было настолько, что стали слышны лающие разговоры гитлеровцев из траншей в сотне метров от Егора. Где-то вдали еще слышались стоны двух или трех раненых. Время тянулось. С тревогой ожидалось появление второй и последующих ракет, лишавших выживших бойцов последних шансов на спасительный отход.

Но ракет не было. То ли немцы давали возможность раненым уйти, то ли это была чрезмерная их самоуверенность и осознание превосходства.

Егор стал склоняться к мысли об издевательстве над ним и такими же, как он.

«Начну ползти, а они ракету выпустят!» – думал он, пытаясь придумать спасительный выход.

Время шло, становилось все холоднее. С юго-востока потянул слабый ветер, донося запах, чуждый любому русскому солдату, – запах врага, его тела и одежды. Егору уже приходилось слышать от тех, кто успел повоевать, что они всегда безошибочно определяли близкое присутствие гитлеровцев по наличию характерной вони различных средств от вшей, активно применяемых немецкими солдатами.

Егор воспрял духом. Направление движения воздуха со стороны противника сносило звуки на поле. Он стал шевелиться. Медленно передвинулся чуть вправо, но тут же остановился – острая боль опять дала о себе знать. Он чуть не вскрикнул. Вовремя взял себя в руки и снова переместился вправо. Потом стал поворачиваться.

Взглядом он контролировал узкий участок поля, в котором мог быть замечен пулеметчиком с его позиции. Шевеления там не было. Не было видно каски стрелка. Егор снова стал поворачиваться, чтобы начать движение.

Вдруг он вспомнил о своей винтовке, без которой ему, как и другим, было запрещено покидать, даже будучи раненым, поле боя. Еще в запасном полку наставники-командиры строго предупреждали, что помощь будет в первую очередь оказана тем, кто пришел со своим оружием. А кто без него, тому надо было вернуться, рискуя жизнью, на место ранения и найти собственную винтовку.

Егор протянул в сторону затекшую руку, нащупал приклад и потянул его на себя. Холодное дерево давило на ослабленную кровопотерей руку. Он с напряжением подтянул винтовку под себя. Потом осмотрелся и начал медленно ползти, терпя острую пронизывающую боль в раненой ноге.

Шипение в воздухе новой осветительной ракеты заставило его замереть. Егор тихо выругался и стал выжидать. Выстрелов не последовало. Но мысль о внимании гитлеровцев к полю насторожила его. Подождав немного, он пополз быстрее, стараясь не поднимать голову.

Первым препятствием был заснеженный труп, который пришлось огибать по пути. За ним сразу же попалось тело солдата из взвода Егора. Он попытался рассмотреть его ближе, но не смог из-за темноты. Но узнал его, самого высокого в своем отделении.

Ввысь устремилась очередная ракета, зловеще освещая обширный кусок поля под собой. Следом в стороне ударил пулемет, отправляя трассирующие пули в обнаруженную цель. За ним застрочил второй, совсем рядом.

Егор замер на месте.

Кто-то вскрикнул. Пулемет сразу смолк. И вновь над полем повисла мертвая тишина.

– Браток, – негромко позвали справа, Егор вздрогнул. – Помоги, слышь.

– Где ты? – спросил он в ответ, повернувшись на голос.

– Тут, рядом. Видишь, лежит один, прямо на мне? Свалился в последний момент. Я встать попытался, да пулю получил.

– Ты ранен? – Егор замер на месте, он узнал по голосу самого старшего, двадцатитрехлетнего бойца своего взвода, бывшего колхозного бригадира Миронова, назначенного когда-то командиром отделения, но снятого с должности за нарушение дисциплины уже на следующий день.

– Да! Шкуру попортили, сволочи! – послышалось в ответ.

– Мирон, ты? – решил удостовериться Егор.

– Да! Щукин, ты, что ль? Потяни этого здорового на себя, я руку вытащу из-под него. – проговорил Миронов шепотом.

Егор, несмотря на острую боль в ноге, обессилевшей рукой ухватился за ремень вещмешка мертвого солдата и потянул его на себя. Тело не поддалось. Тогда он взялся за ворот шинели и резко дернул на себя. Едва он это сделал, как сам чуть не вскрикнул от боли и уткнулся лицом в грязный снег, чтобы не дать обнаружить себя и товарища.

Едва вернулось сознание, Егор увидел в темноте, как Миронов медленно отползает от него в сторону.

– Эй, ты куда? – спросил он. – А я как же?

– Прости, друг, – услышал он. – Тут каждый сам за себя. Либо вместе погибнем, либо порознь спасемся.

От неожиданности Егор даже не нашелся что сказать. Он замер на месте. Решил немного отдохнуть, но уже через минуту медленно продолжил путь. Он ползком обогнул еще несколько свежих и уже давнишних мертвых тел. Предательский поступок Миронова дал новые силы, вызвал злость и желание жить, несмотря ни на что. Стиснув зубы, терпя жуткую боль, Егор двинулся вперед.

Над полем повисла очередная ракета, заставив его замереть на месте. Едва ее свечение исчезло, Егор снова пополз. В полной темноте, забыв об ориентирах, он машинально, в одном медленном темпе переставлял вперед руки, потом, опираясь на локти, подтягивал тело вперед. Попытка использовать здоровую левую ногу оказалась неудачной. Всякий раз это приводило к обострению болевых ощущений.

Он давно уже потерял счет времени, но продолжал медленно и настойчиво бороться за свою жизнь. Уверенно выбрасывая вперед руки, он подтягивался, иногда утешающе хваля себя за хорошую физическую подготовку.

Девятилетним мальчиком Егор когда-то пришел в первый класс деревенской начальной школы в соседней деревне. Во дворе он увидел турник, на котором ребята постарше хвастались друг перед другом умением делать всевозможные гимнастические упражнения и силовые элементы. Завораживающее зрелище переросло для парня в любимое, после чтения книг, увлечение. В тот же день он попросил отца сделать такой же турник во дворе возле дома. С того дня он буквально не мог пройти мимо домашнего спортивного снаряда, не сделав десять-пятнадцать подтягиваний или несколько подъемов переворотом. Мать с насмешкой как-то заметила, что Егорка, даже идя в туалет, не минует свой любимый турник.

Выработанное упорными тренировками умение десятки раз подтягиваться и выполнять другие, более сложные элементы, помогло ему достичь уважения в мальчишеской среде. Да и огромное желание быть сильным при совсем небольшом росте подталкивало юношу развиваться физически.

Егор с удовольствием наблюдал за реакцией ребят в техникуме, когда на уроке физкультуры, у всех на глазах, он легко и непринужденно показал на турнике сложное физическое упражнение. Тем самым он вновь укрепил свою репутацию, необходимую для успешного выживания вдали от родного дома…

В очередной раз, решив отдохнуть, Егор поднял глаза, вспомнив о том, что должен сориентироваться. Он напряг зрение и увидел впереди полосу высоких деревьев, которые были замечены им еще до атаки, с исходного рубежа. Он понял, что невольно уполз куда-то левее, причем довольно намного.

Аккуратно повернувшись так, чтобы избежать новых болевых ощущений, он снова и снова стал упорно передвигаться, но при этом выбрав новую тактику. Теперь Егор не выкидывал вперед обе руки. Поворачиваясь на месте, он заметил, что ему гораздо легче далось поочередное выставление рук вперед. Так он полз, пока не задел раненой ногой что-то твердое под слоем снега. От резкой боли он громко вскрикнул, остановился и уткнулся лицом в снег.

Егор стал упрекать себя за рано наступившую беспечность, появившуюся от ощущения удачно выбранного пути спасения. Он почувствовал, как возле раны начинает накапливаться новая порция влаги. Это его испугало. Возможная потеря сознания от кровотечения заставила его понервничать. Тело стало покрываться липким потом. Озноб волной прокатился по спине. Его затрясло. Нетвердой рукой Егор схватил пригоршню снега и закинул в рот, пытаясь компенсировать потерю влаги и одновременно утолить жажду.

С потерей сил и надежды на спасение он вдруг стал равнодушным к себе. Ухмыльнувшись своему незавидному положению, он поднял голову так высоко, как только мог. Тем самым он попытался обнаружить себя и сделать видимым для врага. Но, поняв, что уполз уже далеко и благодаря темноте стал недосягаем для гитлеровских пулеметчиков, он опустил голову. Придя в себя и одумавшись, он вновь пополз.

– Эй! Ты кто? – услышал он в стороне.

Егор остановился и стал вглядываться в темноту, пытаясь заметить того, кто его позвал.

– Эй, слышишь? Кто ты? Назови себя, – вновь послышалось в темноте.

– А ты кто? – ответил Егор, сразу поняв, что сказал это очень тихо, из-за переохлаждения мышц лица.

– Младший лейтенант Кочергин! – раздалось в темноте.

– Красноармеец Щукин! – стараясь сказать как можно громче, ответил Егор. – Из первого взвода, товарищ младший лейтенант.

– Ползи ко мне, боец Щукин. Поможешь раненого дотащить.

Обрадованный присутствием своего командира, Егор попытался двинуться в его сторону, но тут же вспомнил о своей беде и уже заметно потерянных силах, которых ему едва хватало, чтобы перемещаться ползком по заснеженному полю.

– Сейчас, товарищ младший лейтенант. – Он все же решился выполнить просьбу ротного и стал как можно быстрее переставлять руки и тянуть тело.

– Ну, чего ты там копаешься, Щукин? – упрекнул бойца Кочергин.

– Да ранен я, товарищ младший лейтенант. Ногу задело. Идти не могу, – оправдывался Егор, не переставая двигаться в сторону командира.

Ответа не последовало. Он уже подполз к ротному, рядом с которым лежал на спине раненый боец, которого из-за темноты было не узнать. Кочергин, сначала обрадованный неожиданному появлению помощи, от досады ткнулся лбом в плечо раненого бойца. Вытаскивать с поля боя двоих он был уже не в силах.

Нервное потрясение от очередной неудачной попытки атаковать гитлеровские укрепления не давало ему совладать с собой. Он обессилел и чувствовал себя окончательно потерянным. Ему уже было совсем не жалко себя. Приставь сейчас к его виску холодный ствол пистолета, предъяви обвинение в бесконтрольном расходовании человеческих ресурсов, он спокойно принял бы приговор, считая его вполне заслуженным.

Кочергин поднял голову. Сквозь темноту он попытался посмотреть на Щукина. Потом отвел взгляд в сторону, стесняясь выступивших на глазах слез, словно не было темноты. Он перевел дыхание и сказал, стараясь не сорваться на плач:

– Красноармеец Щукин, оставайтесь здесь. Охраняйте раненого бойца Пшеничникова. А я быстро, перебежками доберусь до наших траншей, приведу санитаров на помощь.

– Слушаюсь! – негромко, почти шепотом, ответил Егор.

Как только младший лейтенант, ловко двигаясь, ползком направился в темноту, Щукин приподнялся на руках над лежащим рядом с ним неподвижным телом. Он стал внимательно вглядываться в лицо, насколько это позволяла нависшая над полем темень.

Это был друг его детства, житель соседней деревни, которая находилась совсем не далеко от этого места. Той деревни, которую тоже безжалостно сожгли гитлеровцы, жестоко расправившись с ее жителями.

С Сергеем Пшеничниковым они вместе учились в начальной школе. И хоть друзьями не стали, но всегда прекрасно относились друг к другу, никогда не враждовали и даже ни разу не повздорили и не подрались.

Егор вспомнил соломенного цвета волосы Сергея, его невероятно белую кожу, которая под солнцем становилась не загорелой, я красной. Вспомнил всегда добрые светлые глаза, подтверждающие чистый, простой и добрый характер этого человека. Казалось, Пшеничников вообще не способен на злобу и хитрость. Никто и никогда не слышал от него плохого слова, крика или выражения неприязни к кому-либо. Даже когда он сильно обижался, его гнев был недолгим и выражался только коротким всхлипыванием, сопровождаемым беспорядочно бегающим взглядом.

«Как такого вообще могли взять в армию?» – подумал Егор.

Он пытался вглядеться в лицо лежащего.

– Серега, слышишь меня? – спросил он.

– Слышу, Щукин, слышу, – медленно и тихо проговорил Пшеничников. – Худо мне, брат. Не пожалел меня фриц. В грудь попал. Помираю, наверно.

Егор от неожиданности дернулся на месте:

– Ты что? Что задумал-то? Ты это, подожди! Не умирай! Слышь! – Егор заметно заволновался, искренне опасаясь за жизнь одноклассника.

Он начал легонько трясти товарища.

– Мамку мою фашист загубил, – так же тихо и медленно проговорил Пшеничников, – убило ее. Когда обстрел начался, один снаряд возле нашего дома взорвался. Ее и накрыло. Почти сразу померла.

Повисла короткая пауза. В темноте были слышно только глубокое дыхание обоих раненых.

– Нет у меня больше мамки, – продолжил Пшеничников, – нет больше.

Егор склонился над ним, потом отвел взгляд в сторону, понимая, что товарищ его совсем не видит. Но по-другому он сделать сейчас не мог и вел себя так, как будто их полный печали разговор проходит при свете.

Невдалеке послышались быстрые шаги, в их сторону торопились люди. По силуэтам Егор безошибочно определил приближавшихся к ним Кочергина и еще одного человека, которого он не знал.

В воздухе, неожиданно для всех, зашипела и засветилась очередная немецкая ракета. Оба бегущих мгновенно залегли на месте. Как только свет вспышки угас, они быстро поднялись и подбежали к лежащим на снегу красноармейцам.

– Щукин, мы с санитаром потащим Пшеничникова, а ты сам давай за нами, – сказал ротный и начал просовывать руки под беспомощного бойца.

– По нашим следам двигайся, парень, – проговорил санитар, повторяя действия младшего лейтенанта, – ориентируйся правее вон тех деревьев, видишь макушки на фоне неба?

– И винтовку его возьми! – добавил Кочергин, уже потянувший за собой Пшеничникова.

Егор придвинул к себе оружие товарища. Обернулся на вражеские позиции. Потом взглядом нашел ориентир, указанный санитаром, и, напрягая последние силы, стал ползком преодолевать оставшиеся две сотни метров.

От передвижения ползком он попытался перейти на шаг с помощью рук и колена здоровой ноги. Но первые же попытки оказались неудачными. Мешала длинная пола шинели. Егор решил ее заправить за ремень, но при этом неловко повернулся, отчего вес тела переместился на рану. Он вскрикнул от пронизывающей боли, стал ругать себя за досадную оплошность.

Осознание того, что он остался наедине с самим собой, привело Егора в чувство. Он взял себя в руки. Отдышался, снова перевернулся на живот, подтянул к себе обе винтовки и уже привычными для себя движениями пополз на ориентир.

Ему оставалось совсем не много, когда он почувствовал, как кто-то берет его за рукава шинели и тащит. Егор приподнял голову и увидел в темноте очертания высокой фигуры своего ротного. Тот подтащил его к брустверу и спрыгнул в траншею.

– Перетаскивайте его! – прозвучал голос Кочергина.

– Куда? В траншею опускаем? – ответил кто-то.

– Нет! Здесь мы с ним не развернемся. Давай через бруствер, на другую сторону, – послышались совсем близко разъяснения санитара.

Чьи-то руки снова подхватили Егора за ворот и рукава шинели и поволокли через траншею. Кто-то нечаянно задел его раненую, затекшую ногу. Он хрипло вскрикнул от боли и негромко застонал.

– Терпи! – ответил ему санитар. – Недолго осталось. Сейчас рану осмотрим, перевяжем как надо. Потерпи еще немного.

Егору казалось, что время тянется бесконечно долго. Его волокут куда-то далеко, вместо того чтобы немедленно приступать к лечению. Он мучился и терпел. Сжимал зубы от боли, мычал и стонал, глотал воздух, мотал головой. Наконец его положили и перевернули на спину.

– Ну как ты, парень? – склонился над ним санитар.

Его лицо Егор не смог разглядеть – мешала темнота.

– Терпимо, – ответил он.

Санитар отпрянул и громко сказал кому-то:

– Берите лямки волокуш и тащите его. Идете вдоль траншеи до деревьев. Там санитарка с батальонного медпункта всех принимает и перевязывает.

– А где это? – спросили у санитара из темноты.

– В том большом овраге, где тыловики и медики. По запаху поймете. Идите, не стойте. У вас по одной здоровой руке. Так что дотащите, – проговорил санитар, вставая на ноги.

Только сейчас Егор понял, что лежит не на снегу, а на чем-то твердом, деревянном. Одной рукой он нащупал под собой каркас волокуш. Другой подтянул и прижал к себе обе винтовки. Рядом запахло табачным дымом. Кто-то из темноты тихо сказал:

– Сейчас докурим и двинемся.

Егор вздрогнул. Он услышал голос сослуживца Миронова. Того самого, кто не стал помогать ему выбираться с поля боя, кто бросил его, несмотря на оказанную ему помощь, и трусливо уполз, спасая себя. Но именно благодаря такому подлому поступку раненый и на тот момент совершенно беспомощный Егор нашел в себе мужество и силы выбраться самостоятельно.

Егор промолчал. Он не стал напоминать Миронову о его бесчестном поступке.

– Щукин? – прозвучал над ним голос Кочергина.

– Я, товарищ младший лейтенант! – отозвался боец.

– Взводный твой где? Ты видел его?

Егор открыл глаза и попытался рассмотреть лицо командира.

– Убили его, товарищ младший лейтенант. На моих глазах. Чуть позади меня он был. Сначала раненый лежал, в руку. А потом по нему из пулемета врезали. Больше он не шевелился. – Егор сделал паузу, понимая, что голос его срывается от волнения и жалости. – Я сам видел.

Ротный застыл в молчании, отвернулся в сторону и тяжело задышал. Потом вновь склонился к Егору и сказал:

– Отдай мне винтовку Пшеничникова.

Егор нащупал ладонью гладкое цевье и отодвинул свою винтовку в сторону. Потом приподнял над собой другую, с шершавым цевьем, и сказал командиру:

– Вот она! А что с ним?

– Умер, – ответил после короткой паузы Кочергин.

В темноте стало тихо. Только треск горящей самокрутки угадывался где-то рядом.

– А еще кто там остался? – снова спросил командир.

Егору было непросто говорить. Он тяжело дышал, борясь с желанием выплеснуть со слезами всю накопившуюся горесть.

– Козлов, Минаков, Кошелев, – медленно перечислил он фамилии своих друзей еще по запасному полку, погибших несколько часов назад в сотне метров отсюда.

Он не заметил, как ушел от него ротный. Егор пришел в себя, только когда почувствовал, как кто-то медленно тянет под ним волокуши. Несколько раз, пока его везли, носильщики останавливались, чтобы рассмотреть в темноте путь. Он молча терпел все муки, считая, что самое страшное уже позади.

Наконец потянуло запахом горящих костров. Послышались людские голоса. Кто-то громко кричал от боли. Звучала отборная ругань. Один голос подгонял кого-то, другой кого-то ругал. Стало немного светлее от пламени костров и факелов в солдатских руках.

– О, еще одни пришли на перевязку! – сказал кто-то, невидимый Егору.

– Да сколько их там! Идут и идут. Да еще и с собой тащат, – произнес еще кто-то другой.

– Помолчали бы лучше! – одернул их низкий женский голос и тут же добавил: – А вы что стоите? К той землянке идите. Там вас осмотрят и перевяжут.

Волокуши под Егором дернулись. Его провезли еще несколько десятков метров, едва не уронив на середине пути.

– Таня, ты ходячих бери, а я этого посмотрю! – Все тот же низкий женский голос громко дал кому-то указание.

Сквозь общий гул неразборчивых разговоров, криков и стонов раненых Егор почувствовал, как кто-то склонился над ним. Его обдало теплым и частым дыханием.

– Ну-ка, мужики, разверните мне его на свет, чтобы видно было. – Низкий голос снова кому-то указывал.

Волокуши резко дернулись и замерли на месте.

– Вот так лучше, – вновь прозвучал в темноте голос и добавил, как будто про себя: – Третья ночь без сна. Когда это кончится. Всё везут и везут.

Егор приподнял голову и попытался рассмотреть лицо женщины, колдовавшей над его раненой ногой.

– Сейчас, солдатик, потерпи немного. Перевяжу тебя, родненького, – услышал он успокаивающий, словно материнский, ласковый и убаюкивающий голос.

В ответ, почти машинально, он снова откинулся назад, стал ровнее дышать. Впервые за сутки, проведенные в напряжении, ему захотелось спать.

– Таня, водку давай! – потревожил покой Егора тот же голос женщины, которая еще минуту назад несколькими словами могла буквально усыпить его.

Рядом послышались шаги.

– Голову ему подними! – сказал кто-то в изголовье.

– Сам поднимет! Живой еще! – буркнула в ответ первая женщина.

Егор послушно оторвал голову от волокуш. Под нее сразу проскользнула чья-то рука. Едва он попытался схватить воздух ртом, как жгучая и вонючая жидкость стала просачиваться ему прямо в горло. Он машинально сделал несколько глотков, закашлялся, едва смог подавить в себе рвотный инстинкт. И снова ему в рот влили несколько глотков жидкости прямо из фляжки, ледяное горлышко которой он ощутил губами.

Егор беспомощно откинулся на волокуши, стал вытирать лицо рукавом шинели. Потом снова поднял голову, пытаясь в свете костра разглядеть, что там делают над его измученной ногой.

Первая женщина, обладавшая, по всей видимости, крепким телосложением и хорошей физической силой, рывком разорвала штанину ватных солдатских брюк и стала больно и бесцеремонно ощупывать пальцами оголенную ногу.

Егор хрипел и стонал от мучительной боли. Он периодически поднимал голову, чтобы видеть, что происходит, и снова в бессилии падал на волокуши.

– Крови много потерял, – констатировала вполголоса женщина.

Потом, бросив взгляд на лицо Егора, громко спросила:

– Голова сильно кружится?

– Да-а, – негромко простонал он.

– Ну, кость вроде цела. Сейчас перевязывать будем. – Женщина встала и куда-то направилась, попутно распорядившись: – Дай ему еще водки.

– Не надо! – мучительно простонал Егор, и едва решил, что его услышали, как чьи-то пальцы больно надавили ему на щеки и в открытый рот, обжигая нутро, снова потекла вонючая горечь.

Он терпел перевязку, радуясь полученной медицинской помощи. Когда процедура закончилась, его попросили встать. Ослабший после пятичасового марша, ранения и кровопотери, неподвижного лежания на снегу до наступления темноты, долгого перемещения ползком, он с трудом поднялся, пытаясь опереться на полусогнутую поврежденную ногу. Он едва не упал, его подхватили две пары рук и проводили в одну из землянок, вырытых на пологом склоне широкого оврага.

– Винтовку и противогаз у него заберите! – громко прозвучал за спиной голос санитарки.

– Фамилия как твоя?

– Щукин, – машинально ответил Егор.

– Давай винтовку и снимай противогазную сумку, Щукин. – Кто-то стоящий сзади потянул на себя ремень оружия и стал помогать снимать вещмешок, чтобы потом помочь избавиться от противогаза.

Держа в руке только тощий вещмешок, в котором оставались лишь пара запасных портянок, котелок, кружка и фляжка, он захромал к землянке.

Вход в нее закрывала не дверь, а солдатская плащ-палатка, растянутая во всю ширину узкого проема. Внутри при слабом свете коптилки, сделанной из сплюснутой снарядной гильзы, он едва разглядел несколько пар двухэтажных нар, сколоченных из тонких стволов деревьев. В центре землянки стояла печка-буржуйка, бывшая в прошлом железной бочкой.

– На пол ложись, все занято, – прохрипел за спиной Егора низкий мужской голос, – тут соломы достаточно, не замерзнешь.

Он не стал возражать. Ему было все равно. Измученный за последние сутки организм, к тому же принудительно принявший обильное количество водки, вот-вот должен был впасть в глубокий, восстанавливающий силы сон.

Егор почти упал на толстый слой соломы, накиданной прямо на земляной пол. Расположившись, он стал поворачиваться так, чтобы лечь поудобнее, не давя всем телом на раненую ногу. Некоторое время у него это не получалось. Наконец он рывком выдернул из-под себя пристегнутую к поясу малую саперную лопатку, расслабился и сразу же начал проваливаться в сон. В последнюю секунду он почувствовал, как кто-то набросил на него что-то тяжелое. Егор понял, что это теплый тулуп, и сразу уснул.

Тело полностью расслабилось, а мозг не мог этого сделать, не мог отключиться от пережитого за день. То и дело перед бегущим на немецкие пулеметы солдатом мелькали прошитые пулями, падающие на снег тела товарищей. Он падал и вставал, снова падал и снова вставал. Сзади кто-то надрывно кричал ему:

– Не вставай, Щукин! Лежи, не вставай.

Егор видел корчащегося от боли сержанта, возле которого вздымаются фонтаны земли, вырванной пулями.

– А-а-а! А-а-а! А-а-а! – Он проснулся и не сразу понял, где находится, но быстро вспомнил и сообразил, что рядом, на нарах, кто-то кричит не то от боли, не то просто во сне.

С другой стороны землянки послышался другой нервный крик, перебивающий первый:

– Да когда же это кончится! Подыхаем тут!

Егор перестал на них реагировать. Он снова впал в глубокий сон. И снова увидел своего взводного. Сержант мелькал в проеме траншеи, то и дело нервно поглядывая через бруствер в сторону вражеских укреплений.

Во сне Егор шевельнулся – раненую ногу пронзило болью. От бедра до кончиков пальцев ее стало тянуть по нервным окончаниям. Он тихо, почти неслышно застонал. Пытаясь лечь как-то иначе, стал ворочаться, но, несмотря на это, боль не стихала, а порой становилась сильнее.

Рядом, на нарах, снова кто-то протяжно заныл:

– А-а-а! А-а-а! А-а-а!

Возле Егора другой раненый негромко сказал:

– Покурить бы.

Ему стало понятно, что заснуть больше не получится. Сон ушел. Рядом снова протяжно завыл лежащий на нарах раненый. Еще один, из глубины землянки, стал громко кашлять, матерно комментируя боль в груди.

– Суки фашистские! Мать, отца, сестер загубили! Бабку старую на штыки подняли! Теперь меня решили! Не-ет! Не-ет! Я не дамся! Я встану и мстить буду! – слышалось с крайних нар у входа.

– Да замолчите вы все! – закричал тот, кто хотел закурить.

И как будто на радость ему, в землянке наступила тишина, прерываемая только скрипом открываемой печной заслонки. В воздухе почувствовался запах крепкой махорки.

– На, подыми, – сказал кто-то в темноте и протянул мимо Егора руку с горящей самокруткой.

– А-а-а! А-а-а! А-а-а! – снова разлетелось по землянке.

Перебивая крик, кто-то из раненых попытался завязать разговор:

– Нам бы до утра дотянуть. А там кого здесь оставят, кого в полковую санчасть отправят, кого в дивизионный санбат, а кого дальше повезут.

– А дальше – это куда? – спросил Егор, пытаясь отвлечься от ноющей боли в ноге.

– В госпиталя. Если ранение не тяжелое, то в «ГЛР». А если плохо совсем, то на санитарном поезде в эвакогоспиталь. Но это, только если транспортировать можно.

– А «ГЛР» – это что? – не столько пытаясь удовлетворить свое любопытство, сколько стараясь переключить внимание от надоевшей боли, снова спросил Егор.

– «ГЛР» – это госпиталь для легко раненых, – ответили ему, – несколько десятков километров от передовой.

Заснуть уже не получалось. Только мозг начинал отключаться, как нечаянно задетая конечность начинала ныть пронизывающей все тело болью. Егор сразу просыпался. Так повторялось несколько раз. Он уже начинал ненавидеть эту ночь и всю окружающую его обстановку. Периодически кто-то снова стонал с деревянных нар. Другой раненый хрипло и долго кашлял, матом проклиная рану в груди.

Вдруг за резко одернутой в сторону занавеской из плащ-палатки появился силуэт, различить который в темноте было нельзя.

– По одному выходите, – сказал он, – сани подали. Скоро светать будет. Кто крайний? На выход!

Он стал стягивать тулуп с Егора, который тут же неуверенно попытался встать и скорее покинуть землянку, ставшую ненавистной всего за несколько часов, проведенных в ней.



– Н-но-о! – подгонял лошадку невысокий солдат в нескладном полушубке, сидевший в санях в изголовье у Егора и еще одного раненого бойца из другой роты.

Они лежали, плотно прислонившись друг к другу. Оба с перебинтованными ногами, от обоих пахло водкой. Оба измученные бессонной ночью, проведенной в закопченных землянках под стоны и крики мучающихся от боли людей. Оба молодые и только начавшие свой боевой путь. Оба раненые в первом же бою. Оба самостоятельно выбравшиеся с поля боя с наступлением темноты.

Уже начинало светать. Егор, прекрасно знающий родные места, безошибочно определил направление движения вереницы саней, на которых их везли в дивизионный санитарный батальон.

– Похоже, к Черни подъезжаем, – услышал он голос лежащего рядом с ним в санях солдата.

Егор сразу определил соседа по приметной интонации, характерной больше для женщины, чем для мужчины.

– Андрюха, ты? Фарафонов? – Егор узнал мценского парня, с которым немного подружился еще в запасном полку.

– Я! А кто ж еще? – протяжно проскрипел голос: – А ты кто такой?

– Щукин! Не узнал, что ли, Андрюха? – обрадовался Егор встрече с товарищем так, как будто не видел его несколько лет.

– Егор, так ты тоже ранен? Куда тебя? – живо поинтересовался Фарафонов.

– Бедро пулей задело. Крови много потерял, – ответил он и, как будто опомнившись, попытался приподняться на локтях, чтобы увидеть свою раненую ногу.

– Ой! Подожди, Егор, не двигайся! Больно-то как! – застонал солдат, после того как Щукин стал шевелиться в санях. – Мне по ребрам досталось. Дышать тяжело. Стянули бинтами бока. Все в крови, даже шинель пропиталась насквозь.

Егор все же успел немного разглядеть свою ногу. Штанина ватных брюк и кальсоны были распороты до середины бедра. Пропитанный засохшей кровью бинт был небрежно наложен прямо поверх одежды.

Едва рассмотрев жуткую картину, Егор аккуратно откинулся назад, чтобы не навредить раненому товарищу, приятельские отношения с которым начались с небольшого кулачного столкновения, закончившегося разбитой в кровь губой Фарафонова. К их общему удовольствию, конфликт не перерос во что-то большее. И не раз еще они вынуждены были помогать друг другу, зная об их общей беде, которая только объединяет, а не разобщает людей.

У Андрея тоже не было дома. А семья его вынуждена была скитаться, потеряв жилище еще в октябре прошлого года, когда танки Гудериана затяжным огненным штурмом овладели Мценском. Едва преодолев рубеж семнадцатилетия, Фарафонов добровольцем вступил в Красную Армию, напором взяв нового военкома только что освобожденной от гитлеровцев Черни.

Вереница санитарных саней остановилась. Егор перевалился через деревянный поручень. Его взгляду предстала линия траншей, растянувшаяся вдоль редкого леса. В ней сновали солдаты, слышались разговоры, мат, ругань, чьи-то команды. Несколько человек, одетых в ватники и шинели, с винтовками за спинами, обходили сани, разглядывая лежащих в них раненых.

– Откуда вы, ребята? – услышал Егор.

– Шашкино штурмовали! – резко и быстро ответили ему.

– И как там? – настороженно спросил все тот же солдат.

– Как видишь! – так же резко ответили ему, и кто-то засмеялся от странного разговора двух случайных собеседников.

Сани тронулись, оставляя позади линию траншей. Дорога изгибалась, уводя вереницу за редкий лес.

Егор задремал. Он проснулся, почувствовав очередную остановку. Впереди послышались голоса, запахло дымом. Хрустя снегом, мимо саней прошел высокий худой солдат. Впереди кто-то громко давал указания.

– Этого здесь выгружайте! – послышалось впереди колонны. – А этого в «ГЛР» везите.

Егор попытался рассмотреть тех, кто распоряжался их судьбой. Он снова навалился на деревянный поручень, но почувствовал боль в ноге и, подавив свой интерес, откинулся назад.

– Этого в операционную несите, – послышался уже ближе голос распорядителя. – Так. А этого в те сани перекладывайте. Пусть в «ГЛР» везут.

Шаги приближались к саням, в которых лежали Щукин и Фарафонов. Егор открыл глаза и увидел стоящего над ним пожилого мужчину в черных круглых очках. Тот сразу безошибочно определил характер ранения, едва откинул полу шинели, закрывавшую окровавленный бинт поверх штанины. Он резко ощупал повязку и попытался повернуть согнутую в колене правую ногу, отчего стало нестерпимо больно. Егор застонал и стал мысленно ругать распорядителя в очках, с ненавистью глядя в его усталое, небритое худое лицо.

– В «ГЛР», – коротко сказал тот.

– Фамилия, солдат? – Над санями склонился высокий, интеллигентного вида мужчина в телогрейке, надетой поверх белого, с бурыми пятнами засохшей крови, халата.

– Красноармеец Щукин! – ответил ему Егор.

Одетый в телогрейку на халат стал записывать что-то в планшет.

– В «ГЛР», – снова произнес пожилой распорядитель в очках, накрывая полой шинели тело Фарафонова. – И укрыть их чем-нибудь надо. Померзнут, пока доедут. Путь неблизкий.

– Так нечем уже, Иван Иваныч, – ответил ему высокий в халате, почесывая рукой щеку. – В полку их не укрыли, а у нас не осталось ничего. Поедут побыстрее, а как еще?

Ответа не последовало.

Егор тяжело вздохнул. Холод страшно пронизывал тело. Болела нога. Рядом часто и хрипло дышал Фарафонов, иногда тихо постанывая и что-то неразборчивое бормоча себе под нос.

– Куда везти-то? – громко спросили из саней: – На Скуратовскую или в Чернь?

– Вам сопровождающего сейчас дадим. Он укажет путь, – ответил обладатель телогрейки, надетой поверх халата.

Назад: Глава 1
Дальше: Глава 3
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий