Тень гильотины, или Добрые люди

12. Волчье ущелье

Несмотря на предпринятые меры, французские книги миновали все преграды и проникли на территорию Испании.
Николас Бас Мартин. Иллюстрированная почта
Приступив к заключительной главе моей книги, я столкнулся с очередной проблемой. Один из важных эпизодов, описывающий приключения академиков и упомянутый мельком – хотя и с любопытными подробностями – в отчете, который дон Эрмохенес Молина после возвращения в Испанию написал для Академии, был изложен довольно кратко, к тому же с географическими неточностями, которые сбили меня с толку, поскольку упоминался «участок, близкий к испанской границе», который библиотекарь обозначил названием, соответствовавшим месту, достаточно удаленному от указанного участка. Пришлось потратить некоторое количество времени и сил, изучая старинную карту Франции, а также справочники дорог и постоялых дворов, пытаясь определить точку, где произошли решающие события, о которых мне только еще предстоит рассказать.
К этому моменту моей истории двое академиков, сидя в берлинке, управляемой возничим Самаррой, со всем своим багажом, а также двадцатью восемью томами «Энциклопедии», притороченными к верхнему багажнику экипажа, проделали большую часть пути от французской столицы к Байонне и далее – к испанской границе. Путешествие, как можно сделать вывод из лишенного красочных подробностей повествования, содержащегося в итоговом отчете, протекало без осложнений, достойных упоминания. Экипаж двигался по королевской дороге из Парижа в Орлеан, оттуда проследовал вдоль реки Луары без каких-либо происшествий, за исключением тех, что обычно сопутствуют подобной разновидности длительных путешествий – поскрипывание рессор, вездесущая пыль и неудобства, присущие ночевкам на постоялых дворах и почтовых станциях отнюдь не высшей категории. Нам известно, что дон Эрмохенес перенес небольшой рецидив простудной лихорадки, которая ранее уже случалась с ним в Париже, это заставило их пересидеть пару дней в Блуа, дожидаясь, пока библиотекарь поправится, и что поднявшаяся в реке вода и поломка деревянного моста, ставшие следствием продолжительных ливней, а также непролазная грязь на дорогах заставили их сделать изрядный крюк чуть ли не до самого Тура, и таким образом они потеряли еще два дня. В любом случае это были обычные помехи, свойственные всякому путешествию той эпохи, и академики встречали их со смирением, привычным для тогдашних путешественников. И вот, сменяя на почтовых станциях лошадей, читая, задремывая, пробуждаясь и беседуя с предельной дружеской откровенностью, которая благодаря этой поездке установилась между ними, дон Эрмохенес и дон Педро преодолевали запланированные отрезки пути за вполне приемлемые промежутки времени. Остались позади Пуатье, Ангулем и Бордо, и на четырнадцатый день пути путешественники наконец углубились в лесистые равнины, тянущиеся вдоль Гаронны.
Тут-то и возникла загвоздка, о которой я упоминал ранее. Рассказ библиотекаря, грешивший неточностью деталей, заставил меня в первый момент поверить в то, что события, которые ожидали академиков чуть позже, произошли в ущелье в предгорьях Пиренеев. Однако, изучив более подробно его отчет, а также путеводители и географические карты той эпохи и выстроив таким образом весь маршрут, я пришел к выводу, что милейший дон Эрмохенес был так потрясен происшедшим, что перепутал названия и точки на карте, перенеся их намного ближе к границе, чем это было на самом деле. Но описание решающего момента этого происшествия и, главное, его мизансцены дало мне кое-какие зацепки, которые с помощью современных карт и снимков с воздуха я смог успешно использовать для своего повествования. Так, характеристика одного из участков пути – «мы миновали замок, пересекли мост, а затем справа от нас, возле реки, появилась средневековая церковь с высокой колокольней, окруженная соснами, осинами, огородами и фруктовыми садами» – почти точь-в-точь соответствовала спутниковому снимку, который я обнаружил в «Гугле». Деревья, упомянутые доном Эрмохенесом, все еще росли на своих местах, однако их сильно потеснил город, в который за два с половиной столетия, промелькнувшие с той поры, преобразился «поселок с населением в триста душ». Библиотекарь упомянул gorge des Loups – Волчье ущелье, расположенное у реки, однако не сумел правильно указать, где именно располагалось это место, которое, скорее всего, исчезло вместе с лесами, вырубленными под современную застройку. Зато замок – или роскошное поместье какого-то дворянина – по-прежнему был там; за излучиной реки я обнаружил мост, а справа от него высилась колокольня готической церкви, четко обозначавшая старый центр небольшого городка, который ныне окружает его со всех сторон. Городок называется Тартас, и я пришел к выводу, что, скорее всего, это и есть то самое место, которое описывал библиотекарь.
То, что произошло в этом поселке и его окрестностях, было крайне важно: оно сыграло в этой истории ключевую роль. Приняв решение завершить свою книгу как можно правдоподобнее, я отправился в Тартас, вооружившись географическими картами, моими записями и копией отчета, переданного доном Эрмохенесом в Академию. Я выехал на автомобиле, взятом напрокат в Сан-Себастьяне, пересек границу и достиг берегов реки Адур, вдоль которой следовал по второстепенным трассам до слияния этой реки с рекой Мидуз, где располагался Тартас. Разумеется, окружавший меня пейзаж сильно отличался от того, что видел перед собой путник XVIII века, однако основные приметы сохранились до сих пор и выглядели так же. Мне повезло: одна из messageries, или почтовых станций для карет и дилижансов, расположенных по дороге, связывающей Париж с Андаем, была подробно описана маркизом де Уреньей в его «Путешествии». Таким образом, мне удалось установить, что, с большой вероятностью, «славное, опрятное, на сорок или пятьдесят человек, а также принадлежащих им животных» заведение и было тем самым постоялым двором, перед которым дождливым вечером остановилась берлинка академиков, проделав пять лиг от Мон-де-Марсан. Дон Педро и дон Эрмохенес, усталые, голодные и вконец измотанные дорожной тряской, вылезли из заляпанного грязью экипажа, намереваясь хорошенько отдохнуть и еще не догадываясь, что предстоящая ночь и следующий за ней день сулят им самые драматичные потрясения.

 

Паскуаль Рапосо решил сделать все возможное, чтобы потрясения произошли как можно скорее. Держась за седельную луку, подняв воротник шинели по самые уши, а шляпу натянув до бровей, одинокий всадник издали смотрит на берлинку, остановившуюся на постоялом дворе в захудалом городишке Тартас. Солнце опустилось уже совсем низко, задевая брюхом горизонт, тучи вдалеке сливаются с лесом, окружающим это место со всех сторон, и тени ползут по серым полям, превращенным дождями в сплошное месиво, постепенно окутывая мраком притаившийся с той стороны реки городишко, от которого в этот час осталась лишь едва различимая в темном небе высокая башня колокольни.
Вдоль русла реки Мидуз тянется плоская однообразная равнина, и неопрятный, пепельный свет вечерней зари, исчерканный мелким, бесконечным дождем, от которого все вокруг пропиталось водой – шинель Рапосо насквозь вымокла, а шерсть его коня жирно лоснится, – окрашивает ртутным блеском лужи и параллельные колеи, оставленные экипажем на расползшейся дороге, той самой, что забрызгала грязью ноги усталого коня и сапоги всадника.
Помедлив в раздумье, Рапосо вонзает шпоры в конские бока и устремляется рысью по дороге до самого постоялого двора, слыша вокруг себя лишь шлепанье копыт по мокрой глине. Подъехав ближе, он, не останавливаясь, бросает взгляд на стоящую напротив крыльца берлинку, которую возница в наглухо застегнутом плаще как раз собирается отогнать под навес, где стоят остальные экипажи. Академики уже исчезли в дверях постоялого двора, огромной и одиноко стоящей домины с дымящейся трубой, которая заставляет Рапосо, утомленного долгой дорогой и всепроникающей сыростью, позавидовать жаркому очагу, перед которым наверняка уже уселись академики, чтобы побыстрее согреться в ожидании сытного ужина. Ослабив поводья, всадник с величайшим вниманием осматривает конюшню с лошадьми, а также навесы, под которыми ночью размещают экипажи постояльцев; затем легонько пришпоривает коня и устремляется к каменному мосту, виднеющемуся вдалеке сквозь завесу дождя. Не в первый раз приходится Рапосо проделывать этот путь – вот почему он выбрал именно это место, – и теперь он без труда узнаёт небольшой одинокий замок, возвышающийся чуть в отдалении рядом с дорогой и отгороженный каменной стеной, из-за которой виднеются купы деревьев.
Цокот подков звучит по-другому – более гулко и отчетливо, – когда конь ступает по булыжникам моста. Вода под его сводами течет бурная, мутная, среди пены можно разглядеть ветки деревьев. Оставив реку позади, Рапосо направляет коня по дороге, уходящей вправо, постепенно приближаясь к городку: полсотни домишек, затерянных в сумерках, предшествующих глухой ночи, сквозь которые лишь кое-где проглядывает тусклый огонек. Ориентируясь на церковь, чья остроконечная колоколенка виднеется поодаль, Рапосо отыскивает центральную площадь, где, как ему известно, расположена ратуша. Город почти полностью погружен во мрак, когда он спешивается с коня, привязывает поводья к железному кольцу, вделанному в стену, и осматривается, стараясь сориентироваться среди домов, окружающих темную площадь. Затем стряхивает дождевую воду с шинели и направляется к одному из них, на чьей притолоке висит маленький фонарь, освещающий намалеванную кое-как табличку, висящую над входом: «Aux amis de Gascogne» – гласит надпись. Подойдя вплотную, он толкает дверь и входит в трактир.
– Черт подери, Рапосо! Это ты или твой призрак? Сколько лет не виделись!
Хозяин трактира, сидевший перед камином с трубкой в зубах, завидев Рапосо, вскакивает и вынимает изо рта трубку. Изумление на его лице сменяется радушной улыбкой. Он протягивает руки к вошедшему, и становится заметно, что на правой не хватает указательного пальца. Имя хозяина – Дюран; это худощавый малый с густыми, уже наполовину седыми волосами. Печальные глаза старой собаки. Такие доверяют не всем и не во всяком деле. Испанец из Валенсии, женатый на француженке, обосновавшийся здесь уже давным-давно. Старинный приятель странника, который сейчас снимает мокрую шинель, присаживается к огню и стягивает заскорузлые сапоги, чтобы согреть окоченевшие ноги. В трактире уютно, стены увешаны охотничьими трофеями, в середине стоит длинный стол, основательный и чистый, вдоль которого расставлены скамейки. В зале находятся только хозяин и какой-то безразличный ко всему тип, мирно спящий возле кувшина с вином в противоположном конце стола, подперев руками голову.
– Откуда ты?
– Из этого чертова дождя, откуда же еще.
В мире, привычном Паскуалю Рапосо, лишние слова произносятся, как правило, редко. Они только мешают. Лучше прикинуться, что ты ничего не знаешь, или рассказывать только самое необходимое, особенно если ты старый приятель, который появляется без предупреждения, по сложившемуся обычаю занимает лучшее место напротив огня и тянет руку, чтобы в нее вставили стакан с подогретым вином. Так или иначе, Дюран не задает вопросов, за исключением самых простых, а Рапосо отвечает лишь то, что ему выгодно или удобно ответить. Пока одежда только что прибывшего гостя дымится от жара – на несколько минут он замирает, повернувшись к камину спиной, чтобы высохнуть побыстрее; они обмениваются обычными вопросами и ответами: как поживают общие друзья, как дела в знакомых местах, после чего некоторое время оба предаются воспоминаниям. Именно такие беседы смазывают заржавелые шестеренки старой дружбы.
– А Николя Оже повесили.
– Да что ты? Быть такого не может!
– Да, вот так. В прошлом году.
– А его брат?
– Таскает железный шар с цепями на Тулонской каторге.
У Рапосо кривится рот, когда он слышит эти слова.
– Не повезло парню.
– Да уж.
– С другой стороны, нельзя же все время выигрывать.
– В том-то и дело… А кое-кому и по первому разу не везет.
Гость искоса посматривает на забулдыгу, дремлющего у стола; Дюран, перехватив его взгляд, небрежно машет рукой.
– Ты чего приехал сюда?
– По делам.
– А что за дела?
Рапосо снова косится на спящего. Дюран, поразмыслив секунду, встает, подходит к нему и трясет за ворот.
– Допивай, Марсель, я закрываюсь. Ступай домой и проспись хорошенько. Ну-ка, давай…
Человек послушно поднимается на ноги и позволяет хозяину довести себя до дверей. Когда они остаются одни, Дюран подливает вина Рапосо, который садится на место.
– Может, чего-нибудь съешь?
– Позже. – Рапосо проводит рукой по бакенбардам и небритым щекам, чья жирная кожа лоснится при свете огня. – А сейчас ответь-ка мне на пару вопросов.
Хозяин смотрит на него с вновь проснувшимся любопытством:
– Выглядишь ты так себе.
– Ужасно устал. Пять лиг тащился верхом, в такую собачью погоду.
– Видимо, на то имелись причины. – Дюран выжидающе улыбается.
– Еще бы.
Рапосо делает глоток вина, затем еще один. Плотно обхватив стакан руками, согревает ладони.
– Хочу задать тебе несколько вопросов.
Дюран подмигивает, вновь раскуривая погасшую трубку с помощью тлеющей головешки, которую вытаскивает из очага.
– Надеюсь, ответы мне известны…
– Они тебе, безусловно, известны.
Рапосо засовывает пальцы в карман жилета, достает три золотых луидора и трясет их в кулаке, от чего те мелодично звякают, затем прячет обратно. Хозяин задумчиво кивает, выпуская изо рта целое облако дыма с такой задумчивостью, словно слушает музыку.
– Говори. Я слушаю.
– У тебя хорошие отношения с местными властями?
– Отличные. Мэр – мой приятель, он сюда частенько приходит. Его зовут Руйе, и он крестный моей дочери. Мы тут, в нашем городе, все меж собой знакомы… Нас всего-то триста восемьдесят человек, если заодно сосчитать и дома в окрестностях.
– А как тут у вас с полицией?
Дюран смотрит на своего собеседника недоверчиво, долго затягиваясь трубкой. В следующее мгновение хмурится.
– Сержант и четверо солдат сельской гвардии, у нас ее называют maréchaussée… Охраняют посменно дежурный пункт на той стороне реки, а заодно поглядывают и на проезжих. Но я бы не сказал, что они из кожи вон лезут.
– Ясно… А где у них казарма?
– Прямо здесь, в ратуше… Возле церкви.
– Гвардейцы подчиняются мэру?
Дюран вновь выпускает облачко дыма.
– Выходит, что так. Они приписаны к гарнизону Дакса, но на самом деле все родом из нашего города, даже сержант.
Рапосо криво улыбается уголком рта. Улыбкой хищной и опасной.
– А как ты думаешь, как они себя поведут, если узнают, что на постоялом дворе остановились двое английских шпионов?
– Что за чушь ты несешь! – восклицает Дюран.

 

Открытые чемоданы стоят на большом деревянном ларе, но вещи никто не доставал, а библиотекарь и адмирал беседуют, как обычно, прежде чем отправиться спать. Ужин был сытный – жаркое из зайца, колбаса, сыр и немного местного вина, – и академики долго не спешили покидать гостиную, сидя перед огнем и обмениваясь впечатлениями. Сейчас дон Педро и дон Эрмохенес уже у себя в комнате, которую делят пополам: это просторное помещение с двумя кроватями, разделенными тростниковой ширмой, обтянутой раскрашенной тканью, и с железной печуркой, от которой толку мало, несмотря на то что они только что заложили в нее несколько крупных поленьев. Путешественники не спешат улечься в кровать и продолжают беседу, сидя в креслах напротив печки при свете свечи, стоящей на грубом сосновом столе, где высится стопка книг и лежит отчет о путешествии, который дон Эрмохенес подготовил для Академии. Оба отдыхают после утомительной дороги, на адмирале жилет и рубашка, библиотекарь накинул на плечи одеяло. Беседуют о зоологии, математике, о новом ботаническом саде, который вот-вот откроется в Мадриде под протекцией самого короля, о том, что в Испании необходимо создать Академию наук, которая объединит под своим крылом самых талантливых геометров, астрономов, физиков, химиков и ботаников. Друзья, по обыкновению, ведут искренний и теплый разговор, как вдруг на лестнице слышатся шаги, а в дверь раздаются мощные удары.
– Что такое? – беспокоится дон Эрмохенес.
– Понятия не имею.
Адмирал поднимается с кресла и отпирает дверь. На пороге четверо в синей форме с алой подкладкой и белой портупеей. Вид у них отнюдь не любезный. Штыки отражают свет фонаря, который один из вошедших держит в высоко поднятой руке. На лацкане камзола виднеется нашивка сержанта, вторая рука покоится на наконечнике сабли, вставленной в ножны.
– Одевайтесь и следуйте за нами.
– Что, простите?
– Я говорю, чтобы вы одевались и шли за нами.
Дон Педро обменивается изумленным взглядом с доном Эрмохенесом.
– А можно узнать, что…
Не дав закончить фразу, сержант кладет руку на грудь адмирала и толкает его, отстраняя от двери.
– Что за произвол? – спрашивает оскорбленный дон Педро.
Ему никто не отвечает. Сержант стоит перед ним с угрожающим видом, в то время как трое гвардейцев врываются в комнату и осматривают все углы, переворачивают бумаги и роются в чемоданах. Пораженный дон Эрмохенес отступает к кровати, жалобно поглядывая на адмирала.
– Я требую объяснить, что здесь происходит, – повторяет тот.
– Происходит то, – хамским тоном отвечает сержант, – что вы задержаны.
– Но это безумие!
Сержант стоит перед ним, хмуро глядя ему в глаза. Это старый солдат, сухой и жилистый, с грубой и бессмысленной физиономией и седыми усами.
– Одевайтесь, я сказал. Или пойдете прямо так.
– Пойдем? Куда? И с какой стати?
– Скоро узнаете. У нас впереди много времени.
По знаку сержанта один из гвардейцев целится в дона Педро острием своего штыка. Все еще растерянный, беспомощный, с побагровевшим от стыда и унижения лицом, дон Педро неохотно натягивает на себя камзол, берет плащ и шляпу. Пока он одевается, дон Эрмохенес в отчаянии наблюдает за тем, как гвардейцы конфискуют все бумаги, находящиеся в комнате, и засовывают их в парусиновый мешок.
– Вы не имеете права, – бормочет библиотекарь. – Это частные документы, а мы… мы уважаемые люди… Я решительно протестую против такого произвола!
Сержант не обращает на него внимания.
– Протестуйте сколько влезет… Объяснять будете в протоколе, а сейчас – на выход. – Он кивает на дверь.
Они спускаются по лестнице вслед за сержантом, сопровождаемые тремя гвардейцами. Внизу стоит хозяин постоялого двора, топчутся слуги и несколько постояльцев, полуодетые, в ночных сорочках; все они смотрят на адмирала и библиотекаря удивленно и подозрительно. Возница Самарра сидит за столом в углу под присмотром другого гвардейца. Его допрашивает какой-то тип в длинном сером рединготе. Заметив адмирала, Самарра бросает на него беспомощный взгляд.
– Это наш кучер, – говорит дон Педро сержанту. – И насколько нам известно, он не сделал ничего дурного.
– Это мы проверим, – сухо замечает сержант.
Они выходят в темноту улицы, где их немедленно окружают сырость и холод. Сержант шагает впереди с фонарем в руке, сопровождая их до экипажа, в который усаживаются все по очереди.
– Куда нас везут? – спрашивает адмирал.
Ему никто не отвечает. Экипаж катится в темноте, сначала пересекает мост, затем движется вдоль стоящих рядком домов, которые в этот час почти не видны. Наконец прибывает на площадь, где также царит непроглядный мрак, сквозь который можно разглядеть очертания старой церкви. В полусотне шагов они останавливаются у здания, расположенного по соседству с ратушей, и академики выходят из экипажа. Входят внутрь здания и попадают в грязную комнату, кое-как освещенную масляным фонарем, где обнаруживаются стол, несколько стульев, высокие часы, пирамида для ружей и два открытых шкафа, заставленных папками с документами, а над всем этим царит цветная гравюра с изображением Людовика Шестнадцатого. По ту сторону приоткрытой двери виднеется железная решетка тюремной камеры.
– Мы в тюрьме? – в ужасе вопрошает дон Эрмохенес.
– Похоже на то, – с тревогой в голосе вторит ему адмирал.
Сержант пододвигает стулья и ставит их возле стола:
– Присаживайтесь… И рта не открывайте, пока я вам не прикажу.
– Вы грубиян и злоупотребляете властью. – Дон Педро не подчиняется приказу, пока один из гвардейцев не усаживает его силой. – Объясните мне, что здесь происходит. Я настаиваю!
Сержант склоняется к нему и насмешливо смотрит ему в глаза:
– Как вы сказали? Настаиваете?
– Именно, мсье. Я понятия не имею, что происходит, но вы зашли слишком далеко.
– Да что вы говорите! Так-таки слишком далеко?
– Дальше, чем позволяют честь и порядочность.
Сержант перестает улыбаться, глаза его мутнеют от ярости. Он усаживается на углу стола и складывает руки на груди.
– Потерпите, скоро вам все объяснят, – насмешливо отзывается он. – А пока ждем, сидите спокойно и помалкивайте, вот вам мой совет.
– Ждем? И кого же?
– Представителя власти.
Упомянутый представитель власти появляется четверть часа спустя. Это тот самый господин в сером рединготе, который допрашивал кучера Самарру, когда академиков уводили с постоялого двора. Он без шляпы, плохо выбрит, хмурое и неприветливое выражение лица усиливают тонкие, почти невидимые губы под маленьким вздернутым носом, узкий лоб, темные, недоверчивые глаза. Он появляется в сопровождении писаря – пожилого, лысого, в очках, который приносит с собой стопку бумаги и какое-то письмо. Оба входят, не поздоровавшись с задержанными и даже не взглянув в их сторону, представитель власти садится за стол, расстегивает пальто, неторопливо развязывает папку, полную каких-то бумаг, и только потом долго смотрит на задержанных, не произнося ни слова.
– Назовите ваши имена, – наконец приказывает он.
– Назовите сначала ваше имя, – возражает адмирал. – И объясните, что мы здесь делаем.
– Я – Люсьен Руйе, мэр города. И вопросы здесь задаю я. Ваши имена?
Адмирал кивает на кучу бумаг, которые гвардейцы выгрузили на стол, рядом с протоколом, куда писарь уже заносит все происходящее.
– Педро Сарате и Эрмохенес Молина. Там, на столе, все наши документы, мсье.
– Подданство?
– Испанское.
Услышав эти слова, человек по имени Руйе обменивается многозначительным взглядом с сержантом, который поднялся при его появлении и сейчас прислушивается к разговору, стоя рядом со своими подчиненными.
– Что вы делаете в Тартасе?
– Следуем из Парижа в Мадрид через Байонну.
– С какой целью?
– Везем книги, приобретенные в Париже. Среди документов вы найдете письма, подтверждающие, что мы являемся членами Испанской королевской академии.
– Членами чего?
Дон Педро чуть склоняется над столом, прямой и осмотрительный.
– Мсье мэр, раз уж вы утверждаете, что такова ваша должность, я требую, чтобы нам объяснили, зачем нас сюда привезли.
Не обращая внимания на слова адмирала, Руйе пробегает глазами кое-какие бумаги, лежащие на столе. Он делает это с безразличным видом, словно содержание бумаг не слишком его волнует.
– Кто-то из вас говорит по-английски?
– Я говорю, – произносит дон Педро.
– Насколько хорошо вы им владеете?
– Довольно прилично.
Руйе на секунду поворачивается к писарю, чтобы убедиться в том, что тот все записал. Затем с неприязнью смотрит на дона Эрмохенеса.
– А вы? – с любопытством спрашивает мэр.
Испуганный библиотекарь мотает головой:
– Ни слова не знаю, мсье.
– Надо же. Странно.
Дон Эрмохенес моргает, удивленно приоткрыв рот.
– А почему это кажется вам странным?
Мэр не удостаивает его ответом. Он вновь поворачивается к адмиралу:
– Значит, вы утверждаете, что вы подданные Испании?
– Не только утверждаю, – оскорбляется дон Педро, – но мы и есть испанцы. Я бригадир Королевской армады в отставке.
– Бригадир, ишь ты!
Кровь мгновенно ударяет в лицо адмиралу. Дон Эрмохенес замечает, как сжимаются его кулаки – даже костяшки белеют.
– Признаться, мы не привыкли к такому обращению, – возмущается дон Педро приглушенным от гнева голосом.
Физиономия Руйе выражает полнейшее бесстыдство.
– Что ж, придется привыкать.
Адмирал делает резкое движение, будто порываясь встать, но остается сидеть на стуле, потому что сержант делает к нему шаг, а один из гвардейцев наклоняет ружье так, что штык упирается ему в грудь. Потрясенный библиотекарь замечает, что на лбу адмирала выступили капельки пота. Он ни разу не видел у своего друга такой реакции. Уперев локти в стол, переплетя пальцы и уперев в них подбородок, мэр Руйе безучастно наблюдает за происходящим.
– Человек, который взят под стражу на постоялом дворе, ваш кучер?
Дон Эрмохенес берет слово, отчаянно желая смягчить ситуацию.
– Именно, мсье, – подтверждает он. – Он сопровождает нас от самого Мадрида, это слуга маркиза де Оксинаги. И он сможет объяснить вам…
– О, ничего он не объяснит. – Руйе злорадно хихикает. – Слишком напуган. И скорее всего, неспроста. Сейчас он утверждает то же, что и вы.
– Разумеется. Потому что нет ничего такого…
– Какие книги вы везете?
– Двадцать восемь томов «Энциклопедии», о которой вы, скорее всего, слышали. И еще кое-какие отдельные произведения, которые мы купили в Париже.
– И вы утверждаете, что везете эти книги в Испанию?
– Именно!
На лице Руйе – хитрая улыбка.
– «Энциклопедия» в Испании запрещена! – победно восклицает он. – Сомневаюсь, что вам разрешат переправить ее через границу.
– У нас есть особое разрешение, – поясняет адмирал, которому, похоже, удалось взять себя в руки.
– Вот как? – Руйе поворачивается к нему. – И чье же оно?
– Королевский приказ.
– Так-так. И что же это за король – Испании или Англии?
Думая только о том, что происходящее – вопиющая нелепица, дон Педро бессильно машет рукой.
– Все это полнейший абсурд, – заключает он, пожимая плечами. – Это просто смешно!
– Что же вы находите здесь смешного?
Адмирал указывает на самого Руйе, затем на сержанта и его подчиненных:
– Да весь этот разговор. Эти солдаты и их штыки… Мсье сержант и его хамское поведение на постоялом дворе.
Руйе скривился, и лицо его приняло недоброе выражение.
– Слышишь, Бернард? – обращается он к сержанту. – Этому господину ваше поведение показалось хамским!
Тот щелкает языком, нахально улыбаясь:
– Хм… Надо будет исправить дело, когда настанет момент.
Адмирал с презрением выдерживает его взгляд. Затем вновь обращается к мэру:
– Да и вы, мсье, с этой вашей манерой…
Он не заканчивает фразу, но гримаса на лице Руйе становится отчетливее. В его недоверчивых глазах явно заметно раздражение.
– Ах так? Значит, я тоже кажусь вам хамом, как и Бернард? А может, таким же смешным, как и весь разговор?
– Я этого не говорил. Я только хочу сказать, что вы с этим допросом…
– Знаете, мсье, что в самом деле смешно? Вы уверены, что мы, жители этого города, – дураки.
Адмирал и библиотекарь переглядываются, совсем сбитые с толку.
– Нет, мы ни разу… – начинает дон Эрмохенес.
– Да, это маленькое скромное местечко, – перебивает Руйе. – Но мы, его жители, верные подданные его величества короля… Мы люди порядочные и вполне разумные. – Он соединяет указательный и большой палец. – Кроме того, учтите: без нас тут и мышь не пробежит!
– Это какое-то недоразумение, – после секундного замешательства говорит дон Педро. – Скорее всего, вы нас с кем-то перепутали… Я не знаю, что происходит, мсье мэр, но в одном абсолютно уверен: вы совершаете большую ошибку.
– Это мы еще увидим. Пока во всей этой истории концы с концами не сходятся.
Адмирал кивает на папки, наваленные горой на столе:
– В этих документах вы найдете все объяснения и подтверждения.
Руйе пожимает плечами:
– Эти документы в свое время будут изучены, уверяю вас. Самым тщательным образом. А пока пускай полежат здесь, покуда все не прояснится.
– Что именно должно проясниться? Можете сказать нам, какого черта здесь происходит?
– Все очень просто: вы задержаны именем короля.
– Да что вы такое говорите? – возмущается дон Эрмохенес. – В такой культурной стране, как Франция, король должен быть отцом, который наказывает, когда это необходимо, а не хозяином-самодуром, хватающим людей ни за что ни про что!
– Не старайтесь, дон Эрмохенес, – замечает адмирал. – Этим людям явно не до риторических тонкостей.
– В камеру их, – приказывает Руйе гвардейцам.
– В камеру? Вы с ума сошли? – Адмирал вскакивает. – Повторяю, мы ученые! Даю вам слово, что…
Его останавливает рука сержанта, бесцеремонно ухватившая за плечо. Униженный и уязвленный, дон Педро резким ударом инстинктивно сбрасывает с себя эту руку. Руйе пытается совладать с ним насильственным способом, однако адмирал с неожиданной энергией дает отпор, отбиваясь от навалившихся на него гвардейцев. Видя, что друг попал в переделку, дон Эрмохенес тоже вскакивает и пытается прийти на помощь, но удар кулаком отбрасывает его обратно на стул. Все смешалось: голосящий Руйе, усердствующие в глубине комнаты гвардейцы и академики, которых в конце концов силой загоняют в угол, прижав штыками, а потом, почти волоком, затаскивают в железную клетку, расположенную в соседнем помещении.

 

Ночь темна, глуха, беззвездна. Дождь прекратился, хотя земля по-прежнему представляет собой сплошную раскисшую глину, а фонарь над воротами постоялого двора отражается в лужах, покрывающих дорогу. Это единственный источник света, и Паскуаль Рапосо задумчиво останавливается перед ним. Его шинель застегнута на все пуговицы, а андалузская шляпа натянута до бровей. Огонек сигары освещает при каждой затяжке нижнюю часть физиономии Рапосо.
Внезапный шум за спиной заставляет его обернуться. Какая-то тень отделяется от моста и движется во мраке, пока не приобретает человеческие очертания. Мгновением позже трактирщик Дюран разражается бранью, потому что его сапог угодил в жидкую грязь, потом пожимает Рапосо руку.
– Как дела в городе? – спрашивает Рапосо.
– Все в порядке. Птички в клетке, а мэр довольно потирает руки.
– Что с ними будет дальше?
– Посидят под замком, а утром о происшедшем сообщат шевалье д’Эсмангару.
– Это еще кто такой?
– Бездельник, живущий в замке позади постоялого двора. Этот замок видно с дороги, если едешь со стороны Мон-де-Марсана. Дворянин, владеет половиной Тартаса со всеми его лесами и охотничьими угодьями, а заодно выступает префектом всего района: словом, официальная власть для всяческих местных разборок… Руйе пишет отчет, чтобы отвезти ему в замок.
– А когда этот шевалье приедет взглянуть на наших пташек или решит, что с ними делать?
– Не могу сказать. Бездельники вроде него обычно просыпаются поздно, за исключением случаев, когда выезжают на охоту. Не думаю, что он позволит тревожить себя раньше полудня.
Рапосо затягивается сигарой.
– Как вели себя эти двое?
– Думаю, так себе. Руйе рассказал, что птенчики полезли на рожон, пришлось применить силу.
В сумраке Рапосо улыбается, представив себе эту сцену.
– И много силы?
– Достаточно, чтобы они угомонились… Так мне сдается. Бернард, сержант гвардейцев, постарался от души. Они ему показались дерзкими наглецами, особенно тот, что повыше.
Рапосо делает последнюю затяжку и роняет докуренную сигару на землю, меж сапог.
– Ты знаешь гвардейца, который остался там, внутри?
– Да, его зовут Жарнак… Славный малый. Женат на дочке булочника, кузена моей супруги.
– Черт возьми… Вы тут все, как я погляжу, родственники и кумы.
– Почти все. И как видишь, в этом есть свои плюсы.
– Раз так, давай потолкуем с этим твоим родственником.
– Как хочешь. – Двое мужчин пешком направляются к постоялому двору. – И кстати… Ты уверен, что эти двое старикашек в самом деле английские шпионы?
– Похоже на то.
– Надеюсь, это не слишком осложнит мне жизнь. Ты меня понимаешь.
– С какой стати? Ты всего лишь передал властям анонимное письмо, которое некто вручил тебе в трактире.
– Да-да, конечно… А если они спросят, кто это был?
– Если спросят, скажешь им, что какой-то человек оставил записку и ушел. И что ты ни за что не отвечаешь. Ты всего лишь исполнил свой долг жителя города и гражданина.
– Но ведь они действительно шпионы.
– Видишь ли, Дюран… Думай лучше о луидорах, которые я сунул тебе в карман, и не хватай меня за яйца.
Они застали Жарнака в тот миг, когда он, сидя перед камином и прислонив ружье к стене, беседовал с хозяином постоялого двора. Гвардеец – мужчина среднего возраста и простецкой наружности. Он расстегнул камзол и жадно поглощает кусок сыра, прихлебывая из стакана вино. Дюран представляет Рапосо как старого знакомого и путешественника, который по пути остановился в их городке и теперь интересуется происшествием с двумя английскими шпионами.
Некоторое время все трое обсуждают подробности. Жарнак утверждает, что кучер, сопровождавший шпионов, заперт наверху в своей комнате, карета так и стоит под навесом вместе с прочими экипажами, а лошади распряжены и отдыхают в конюшне.
– А что с багажом? – любопытствует Рапосо.
– Пока ничего, – отвечает гвардеец. – Лежит у них наверху, кроме конфискованных бумаг, которые увезли мои приятели. А кое-что так и осталось в берлинке… Завтра мы им, скорее всего, займемся вплотную.
Они разговаривают еще некоторое время, ровно столько, чтобы трактирщик от души посетовал на сложные времена, на то, что люди проезжают через городок самые разные, на вероломство англичан и пользу таких людей, как, например, их приятель Жарнак, его гвардейцы и сержант, охраняющие закон и порядок. Несколько минут спустя, считая, что атмосфера полностью разрядилась, Рапосо встает, расплачивается за вино и предупреждает, что пойдет взглянуть на лошадь, оставленную в конюшне без корма. Обменявшись с ним многозначительным взглядом, Дюран вызывается его сопровождать. Застегнув шинель, Рапосо зажигает фонарь и в сопровождении трактирщика выходит прочь в ледяную сырость ночи, все еще темной и глухой, направляясь к конюшне и навесу. Последний представляет собой деревянную постройку, крытую черепицей, предохраняющую экипажи от капризов погоды. Сейчас под навесом виднеется только берлинка академиков, черная и неподвижная, снятые с осей оглобли приставлены к деревянному чурбаку.
– Чего ты здесь забыл?
– Молчи и наблюдай. А позже скажешь, что ничего не видел.
На багажнике, все еще укрытом парусиной, покоится багаж академиков. Взобравшись по приставной лестнице, Рапосо приподнимает парусину и фонарем освещает тюки.
– Эй, это нельзя трогать, – говорит ему трактирщик.
– Захлопни пасть, черт бы тебя подрал.
Свертков с «Энциклопедией» он насчитал семь – увесистых, надежно упакованных в вощеную ткань и обернутых прочной веревкой. Рапосо ощупывает их и что-то прикидывает в уме с едва заметной удовлетворенной улыбкой. На самом же деле он размышляет про вес и габариты. Как их увезти отсюда? Тут понадобится как минимум еще одна верховая лошадь. Два свертка на круп его коня, да еще пять на другое животное. Так или иначе, он уже запланировал, как действовать, хорошо знает местность, к тому же слишком далеко везти книги все равно не придется.
– Разыщи-ка мне мула, Дюран.

 

Светает. Сероватый свет, проникающий сквозь застекленное грязное окошко под потолком, освещает измученное лицо адмирала. Он ненадолго задремал, съежившись от холода, на тюфяке из кукурузной соломы, брошенном на каменную скамью, укрытый пальто и худым грязным одеялом. Совсем окоченев, силясь осознать, что происходящее с ним – реальность, а не ночной кошмар, дон Педро проводит рукой по небритым щекам, моргает и смотрит на дона Эрмохенеса, лежащего на другом матрасе под пальто и одеялом, таким же засаленным, как и то, которым укрыт адмирал, бледного, с воспаленными от бессонницы глазами.
– Давно не спите? – спрашивает дон Педро.
– Я и не засыпал.
С болезненным усилием адмирал откидывает одеяло и кое-как садится, сжав голову руками.
– Сколько продлится этот кошмар? – спрашивает дон Эрмохенес.
– Не знаю.
Сверху в дверь камеры врезана решетка, сквозь которую можно увидеть темный коридор и закрытую дверь. Дон Педро встает, разминает, как может, свои затекшие члены, приводит в порядок мятую одежду, осматривается и подходит к решетке. Он берется руками за железные прутья и зовет, но никто не откликается. В отчаянии оборачивается и встречает страдающий взгляд дона Эрмохенеса, который смотрит на друга так, будто в его руках или, по крайней мере, в его ведении лежит решение их зашедшей в тупик судьбы.
– Что случилось? – спрашивает библиотекарь.
– Очевидно, нас с кем-то перепутали.
– Чушь какая! Но с кем же?
– Этого я не знаю.
Камера представляет собой длинный, узкий пенал, влажные стены покрыты царапинами и непристойными надписями. В одном углу стоит жестяная посудина, чтобы заключенные справляли нужду. Оба пленника украдкой используют этот сосуд для малых отправлений, стыдливо избегая взглядов друг друга.
– Это неслыханно, – возмущается дон Эрмохенес.
Адмирал напрягает память, силясь восстановить картину событий. Вспомнить все обстоятельства, которые привели его сюда. Он путается в фактах и бесчисленных вопросах, силясь объяснить себе поведение гвардейцев, хамство сержанта, недоверчивость мэра Руйе.
– Да еще эти намеки насчет Англии, – бормочет он. – Все это очень и очень подозрительно.
– Но что все это означает?
– Франция находится в состоянии войны, как и Испания. Возможно, нас приняли за иностранных шпионов.
У дона Эрмохенеса открывается рот.
– Нас с вами? Что за безумие! И что нам теперь делать?
Адмирал садится на матрас, кутаясь в пальто, накинутое на плечи, и напряженно размышляет.
– Несчастья будто бы преследуют нас, – произносит он. – Сначала ограбление в Париже, теперь это.
– Господи, – вздрагивает библиотекарь, – не хотите ли вы сказать, что тут какая-то связь?
Дон Педро задумывается.
– Честно говоря, нет, я так не считаю, – заключает он. – Но такое количество злоключений, такое невезение просто удивляют.
– А что, если…
Скрежет дверной задвижки прерывает слова библиотекаря. Фонарь освещает коридор, появляются какие-то люди. Дон Педро узнаёт мэра Руйе, сержанта Бернарда и одного из гвардейцев, которого видел ночью. Они появляются в сопровождении высокого субъекта среднего возраста и своеобразной наружности. Его волосы, лишенные следов пудры, собраны в косицу, а костюм предназначен для упражнений на свежем воздухе или охоты.
– Вот они, эти птички, – с ходу хамит Руйе.
Незнакомец подходит к решетке и с любопытством и подозрительностью всматривается в лица академиков.
– Я – шевалье д’Эсмангар, исполняю должность префекта в этих местах, – сухо говорит он. – Как раз собирался на охоту, когда мне сообщили… Так кто вы такие?
– Бригадир Сарате и дон Эрмохенес Молина, – отвечает адмирал, – члены Испанской королевской академии.
Незнакомец смотрит на них в замешательстве. Дон Педро замечает, что глаза у него серые, спокойные и, кажется, умные.
– Это та, что занимается кодификацией испанского языка и находится в Мадриде? И если не ошибаюсь, выпускает «Толковый словарь»?
– Она самая.
– А что вы делаете в Тартасе?
– Движемся в Байонну с грузом книг, купленных в Париже.
Шевалье д’Эсмангар размышляет о том, что только что услышал. Затем устремляет взгляд на мэра и вновь переводит его на академиков.
– Можете ли вы удостоверить свою личность?
– Разумеется, – невозмутимо отвечает адмирал. – Все наши документы, заверенные печатями французских властей, были конфискованы вместе с прочими бумагами… Вчера они лежали на столе. Там, снаружи.
Д’Эсмангар делает движение рукой, и к нему подходит сержант. Шевалье задумчиво смотрит на Руйе:
– Кто на них донес?
– Какой-то проезжий. В трактире Дюрана.
– А где он сейчас, этот проезжий?
– Я не знаю. – Мэр секунду сомневается. – Должно быть, отправился дальше своей дорогой… Однако оставил записку.
Он достает из кармана листок бумаги и протягивает его шевалье. Тот читает, хмурится и подает ее дону Педро, просунув сквозь прутья решетки. Письмо написано по-французски:
Моя обязанность как доброго поданого сообщить что на постоялом дваре остановились две англиских шпиона которые едут ис Парижа к граница. До здраствует Франция и до здраствует король.
– Именно это мы и подозревали, дон Эрмес, – негодует адмирал, возвращая записку шевалье. – На нас донесли как на шпионов.
– Но как? Кто написал эту гадость?
– Не знаю. Подпись отсутствует. Это анонимка.
– Господи… Значит, с нами так обращаются из-за какой-то анонимки?
Сержант возвращается, неся в руках какие-то официальные бумаги, среди которых адмирал узнает паспорт и разрешение на командировку. При свете фонаря, который держит в руке мэр, д’Эсмангар обстоятельно изучает все, что написано в документах, затем переводит взгляд на пленников и вновь погружается в чтение. Наконец складывает бумаги, приказывает открыть темницу, и вскоре все переходят в кабинет, где дона Педро и дона Эрмохенеса допрашивали ночью. Им пододвигают те же самые стулья, шевалье занимает место у стола, а Руйе, сержант и гвардеец остаются стоять.
– Вы что-нибудь ели?
Тон префекта явно смягчился, и голос звучит вежливее.
– Ничего со вчерашнего дня, – отвечает дон Эрмохенес.
– Сейчас мы это уладим. – Д’Эсмангар отдает приказ гвардейцу, и тот приносит академикам две миски бульона, хлеб, кувшин с водой и полотенца, затем префект обращается к мэру: – Кто доставил вам это письмо?
– Дюран, я вам уже говорил… Как он сообщил, некий человек, бывший у нас проездом, узнал этих типов и счел своим долгом заявить на них.
Шевалье хмурится:
– А почему он отправился с этим письмом к Дюрану, а не сразу сюда?
– Не знаю, мсье.
– Приведите-ка сюда этого Дюрана.
– Мсье, этому человеку можно доверять. Это крестный моей дочери. Поэтому…
– Сюда его, немедленно!
Гвардеец подает завтрак, воду в кувшине и полотенце, которые д’Эсмангар любезно предлагает академикам. Те моют руки, крошат хлеб в миски и завтракают без лишних церемоний прямо за столом в кабинете, одновременно беседуя с шевалье. Этот провинциальный дворянин, производящий впечатление человека образованного и воспитанного, искренне удивляется, узнав, что задержанные везут в Мадрид первое издание «Энциклопедии», имея на то письменное разрешение короля и инквизиции. Рассказывая о своем пребывании в Париже, дон Педро и дон Эрмохенес то и дело упоминают эпизоды с участием како-го-нибудь общего знакомого – например, энциклопедиста Бертанваля, которого д’Эсмангар знает лично и с которым его дядя, интендант Лилля, состоит в переписке. В разгар беседы появляется трактирщик Дюран. Явно застигнутый врасплох, он обеспокоенно отвечает на вопросы, которые шевалье задает ему ледяным тоном, встревожившим трактирщика еще больше. В конце концов трактирщик начинает путаться в своих показаниях и настаивает только на том, что едва рассмотрел лицо автора анонимки. Д’Эсмангар отпускает трактирщика с явным неудовольствием, печально смотрит на академиков и обращается к Руйе:
– Итак, мсье мэр: вы получили анонимную записку, которую вам, в свою очередь, доставил трактирщик, и решили засадить в темницу этих двоих почтенных людей, даже не потрудившись проверить их личность… Я доступно излагаю?
Краска бросилась в лицо Руйе.
– Такое дело, мсье шевалье, – бормочет он, – я думал, надо действовать срочно…
– Это я уже понял. – Д’Эсмангар барабанит пальцами по столу, задумчиво глядя на сержанта Бернарда. – С вами плохо обращались?
– В некотором роде, – отвечает дон Эрмохенес. – И словом, и делом.
– Так ведь это мэр распорядился, – оправдывается Бернард. – Я лишь выполнял приказы.
– У меня такое впечатление… – встревает Руйе.
Д’Эсмангар с досадой перебивает его:
– Все ясно как день, мсье мэр. Документы исправны, завизированы и скреплены печатями, все по правилам… И эти господа, несмотря на крайнее утомление, которое отпечаталось на их лицах после ночи, проведенной за решеткой, имеют наружность людей достойных и уважаемых. Полагаю, накануне вечером кто-то сыграл с ними злую шутку.
– Дело в том, что Дюран…
– Да, разумеется, он крестный вашей дочери. – Д’Эсмангар испепеляет его взглядом своих серых глаз. – Вы нам уже это сообщили.
Он повернулся к академикам, которые заканчивают завтрак. Дон Эрмохенес с наслаждением жует последнюю корочку хлеба, а адмирал отодвигает от себя пустую миску из-под бульона.
– Есть ли у вас какие-либо объяснения тому, что произошло?
– Не знаю, что и сказать вам, мсье, – взволнованно отвечает дон Педро, вытирая губы мятым платком. – Дело в том, что это не первое странное происшествие, которое с нами произошло. Но я вообразить не могу, кому все это понадобилось…
Внезапно он умолкает, потому что в голову ему приходит некая мысль, и напрягает память: одинокий всадник, с которым они несколько раз пересекались по дороге из Парижа, – он замечал его в двух или трех трактирах, а также на постоялых дворах. Адмирал живо восстанавливает в памяти образ этого молчаливого человека с бакенбардами, в андалузской шляпе, одетого на испанский манер. И возможно, хотя он не взялся бы утверждать наверняка, они видели его как-то раз по пути в Париж.
– Где наш багаж? – спрашивает адмирал, ощутив внезапную тревогу. – Упакованные книги, которые остались в берлинке?
– Под навесом, где стоят все экипажи, – отзывается сержант Бернард под жестким взглядом шевалье. – На постоялом дворе.
– Кто-нибудь за ним присматривает?
– Мы там оставили гвардейца, не так ли? – отзывается Руйе.
– Верно, Жарнака, – подтверждает сержант.
К всеобщему – и даже дона Эрмохенеса – удивлению, адмирал поспешно вскакивает, чуть не опрокинув стул. Его бледное лицо искажает гримаса.
– Умоляю вас, мсье, идемте туда немедленно, – обращается он к д’Эсмангару. – У меня скверное предчувствие.

 

Жарнак приходит в себя не сразу. Его обнаружили в каретном сарае, после того как поспешно вышли из участка, пересекли мост и оказались на постоялом дворе. Очнувшись, гвардеец рассказывает, что он вышел проверить, все ли в порядке, и столкнулся с каким-то человеком, который суетился возле берлинки: этот тип и раньше ошивался на постоялом дворе в компании трактирщика Дюрана. Заприметив его, гвардеец спросил, что он забыл в каретном сарае, вместо ответа тот с улыбкой приблизился, будто бы собираясь что-то объяснить, но вместо этого ударил его хорошенько по черепу, отчего тот свалился, как мешок с мукой.
С этой минуты Жарнак уже ничего не помнит, кроме забулдыги, который его обработал: дорожное платье, густые бакенбарды, лицо грубое и хмурое. Но он представления не имеет, что делал незнакомец в сарае и каковы его намерения. Лучше спросить об этом Дюрана, потому что он сопровождал забулдыгу, когда тот появился на постоялом дворе. Если только…
– «Энциклопедия»!.. – в отчаянии голосит дон Эрмохенес.
Все смотрят в направлении, куда указывает библиотекарь. Парусина сорвана с багажника берлинки, она валяется на земле под колесами, и свертков нигде не видно.
– Значит, это и было их целью? – восклицает шевалье д’Эсмангар, не веря своим глазам. – Они хотели украсть у вас книги?
– Похоже на то, – отвечает адмирал, темнея лицом.
– Но что в них такого особенного?
– Не знаю… Даю вам слово, что мне это неизвестно.
Все смущенно переглядываются. Академики в отчаянии.
– Что вы собираетесь делать?
– Этого я тоже не знаю. – Дон Педро обозревает серый пейзаж, неприветливо раскинувшийся под низкими темными тучами. – Но первым делом мы должны отправиться на поиски.
Мэр выглядит растерянно. Он вообразить себе не мог, что вся эта история – донос и прочее – окажется фальшивкой. Его и трактирщика Дюрана связывает нечто большее, чем слова. Крестный дочки – это не шутка. А на поверку выходит вон что…
– Чувствую себя полным идиотом, – признается он.
Что ж, для этого есть основания, безжалостно заключает д’Эсмангар; но верно и то, что удар уже нанесен. Единственный выход – выяснить, существует ли способ настигнуть загадочного вора.
– Известно ли, в какую сторону он бежал?
После допроса посыльного, который вместе с хозяином постоялого двора явился осмотреть место происшествия, стало известно, что мальчишка хоть и не знал, что случилось с гвардейцем Жарнаком, однако некоторое время назад видел удаляющегося всадника, тянущего за собой в поводу второго коня. Он следовал по берегу реки в сторону Волчьего ущелья. А проверив конюшню, посыльный обнаружил, что пропал мул.
– Ущелье находится в половине лиги отсюда, – говорит сержант Бернард, почесав затылок. – Если мы двинемся в этом направлении, мы их, может, и догоним.
Жарнак, чье чувство собственного достоинства уязвлено, предлагает себя добровольцем в предстоящей охоте на обидчика. В путь отправятся сержант и Жарнак, решает д’Эсмангар, посоветовавшись с мэром. И пока гвардеец ищет свое ружье, шевалье приказывает хозяину постоялого двора седлать лучших лошадей, какие найдутся в конюшне. У них есть четыре неплохих коня, подтверждает тот: два – для гвардейцев, остальные – для тех, кто пожелает их сопровождать.
– Я должен ехать, – говорит адмирал. – Я не могу это так оставить.
– Человек, избивший Жарнака, может быть опасен, – замечает мэр.
– Не важно. Это наши книги, и я должен выяснить, почему он их украл.
– Как вам угодно, – кивает д’Эсмангар. – У вас есть полное право участвовать в погоне… Вы хорошо ездите верхом?
– Да.
– Великолепно. А кто будет четвертым?
Все смотрят на дона Эрмохенеса, робко тянущего вверх руку.
– Об этом не может быть и речи, – горячо возражает адмирал.
– Не понимаю, с какой стати я не должен ехать, – возмущается библиотекарь. – Я так же в ответе за эти книги, как и вы. Это наше с вами общее дело!
– Риск очень велик, дорогой дон Эрмес.
– Именно потому я и еду! В Париже тоже было опасно, и мне досталось будь здоров. Как я потом расскажу в Академии, что бросил вас драться с бандитами один на один, а сам остался?
– А верхом вы ездите? – интересуется д’Эсмангар.
Библиотекарь важно кивает, на его лице появляется мрачное и героическое выражение.
– Кое-как держусь в седле, а это уже немало!
Адмирал по-прежнему категорически против, друзья спорят, а хозяин и посыльный уже ведут в поводу четырех оседланных лошадей. Жарнак возвращается, держа в руках ружье, а сержант, нахмурившись, сосредоточенно проверяет огниво у пистолета, висящего у него на поясе.
– Решайте быстрее, – говорит он, вскочив на одного из коней. – Не то мерзавец от нас уйдет!
На лице его явственно читается, что он не из тех людей, кто позволяет вот так запросто водить себя за нос или избивать младших по званию, и что происшествие на постоялом дворе – вызов, брошенный ему лично. Жарнак садится на второго коня и вешает ружье через плечо; однако адмирал, стоя напротив упорствующего дона Эрмохенеса, все еще не может решиться.
– Вы напрасно упорствуете, – невозмутимо вступается за него д’Эсмангар. – Если ваш друг решил, пусть едет. Он имеет полное право.
– Да, имею, – тут же подхватывает упрямец.
Дон Педро внимательно рассматривает полное решимости лицо перед ним: небритый, темные круги и мешки под глазами после бессонной ночи, которую пришлось пережить им обоим. Дон Эрмохенес решительно сжимает зубы и мужественно выдерживает осмотр, которому неожиданно подверглась его усталая физиономия. Он выглядит постаревшим лет на десять, однако адмирал ни разу не замечал в его лице такой решимости. И такой уверенности в себе.
– Это ваше окончательное решение, дон Эрмес?
– Еще бы, конечно! Я постараюсь никому не мешать.
Не говоря больше ни слова, дон Педро согласно кивает, ставит ногу в стремя и поудобнее устраивается в седле. Дон Эрмохенес с помощью д’Эсмангара и мэра также вскарабкивается на коня и, оказавшись в седле, молодцевато закидывает за плечо край плаща.
– Погодите, но ведь у вас нет оружия, – спохватывается шевалье.
– У меня есть трость с клинком, – отзывается адмирал. – А приятелю моему никакое оружие не понадобится, уверяю вас.
– Очень надеюсь, – со вздохом соглашается дон Эрмохенес.
Д’Эсмангар подает дону Педро карманный пистолет, который вытаскивает из-под пальто.
– Прошу вас, возьмите, мсье… Он заряжен… Никогда не знаешь, как дело повернется.
– Вы очень любезны, – улыбается адмирал, поднося руку к треуголке. – Надеюсь, скоро вы получите его назад. И он так и не сделает выстрела.
– Мы останемся на постоялом дворе, будем ждать новостей… Будьте очень осторожны. – Д’Эсмангар обращается к сержанту: – А тебя, Бернард, я назначаю ответственным… Эти господа должны вернуться живыми и невредимыми.
– Не беспокойтесь, шевалье, – успокаивает его сержант. – Я прослежу.
И вот один за другим, под серым небом, все еще сочащимся промозглой сыростью, четверо всадников съезжают с королевской дороги и вдоль реки, среди деревьев, следуя по отчетливым отпечаткам, оставленным в раскисшей глине копытами, устремляются к Волчьему ущелью.

 

Река Мидуз, пенная и грязная, бежит справа от Паскуаля Рапосо: с яростным ропотом стремительная свинцово-серая вода временами выходит из берегов, подтопляя прибрежные деревья. Ближе к реке песчаное дно ущелья покрыто илом, и животные ступают с трудом, но дальше тропинка снова вьется среди тополей, покрытых светлыми зелеными листочками, а к верхним веткам все еще липнут последние клочья тумана. Иногда над травой неожиданно проносится сорока, задевая крыльями листья папоротника.
Чуть далее лес сгущается, а берег становится выше, заканчиваясь крутым обрывом. Рапосо не спеша осматривает окрестности, затем съезжает с тропинки и направляет животных в сторону обрыва. Спускается на землю, привязывает повод коня к ветке, затем проделывает то же самое с мулом. Он снимает мешки с книгами с крупа коня, затем еще пять мешков со спины мула и сваливает поклажу прямо в сырую траву. Мешки очень тяжелые. Рапосо и представить себе не мог, что книги столько весят. Он достает нож, перерезает веревку, перехватывающую один из свертков, вспарывает ткань и вощеную бумагу, в которые обернуты книги. С виду они хороши, признает Рапосо: большие, в кожаном переплете, с красивыми позолоченными буквами на корешках. «Энциклопедия» – сообщает название. Рапосо открывает первый попавшийся том и читает наугад: Aussi fallut-il аи genre humain, pour sortir de la barbarie…
Чтобы вырваться из варварства и отсталости, человеческому роду необходима революция, которая изменит облик всей земли: Византия рухнула, оплодотворив Европу теми немногими знаниями, которыми она все еще могла поделиться с миром; изобретение печати, покровительство Медичи и Франциска Первого оживили погасшие души, и свет просвещения забрезжил повсюду…
Захлопнув книгу, на страницы которой с веток уже упали капли росы, Рапосо встает, идет к переметной суме, притороченной к спине его лошади, и достает курительные принадлежности. Мгновение спустя он уже стоит на краю обрыва, глядя на бурлящую внизу воду и преспокойно покуривая сигару. Подходящее место, прикидывает он. Вначале, накануне ночью, он думал, что проще всего было бы поджечь сарай, где стояла берлинка, тогда от книг осталась бы одна зола. Но разводить такую возню – все равно что стрелять из пушки по воробьям. В итоге все это привлекло бы к его персоне слишком много внимания. Бросить книги в реку – гораздо безобиднее, безопаснее и проще. Надо только решить, что лучше – бросать по одной или швырнуть свертки целиком, не распечатывая, чтобы они побыстрее утонули. Надо только вспороть упаковку каждого свертка, чтобы содержимое как следует пропиталось водой. Река под обрывом кажется достаточно глубокой, а вода в итоге все уничтожит.
Придя к этому решению, Рапосо с сигарой в зубах принимается вспарывать ножом ткань, в которую обернуты остальные книги, и тащит первый распакованный сверток по траве к краю обрыва. Человеческому роду необходима революция, которая изменит облик всей земли, вспоминает он, бросая последний взгляд на книгу, лежащую сверху. Жаль, неожиданно думает он, что нет времени еще почитать. Рапосо никоим образом не назовешь книжным человеком, если он что и читает, то разве что газеты в трактире, и уж точно не те книги, где говорится об опасных переменах в том мире, где он, Рапосо, обделывает свои делишки. Но эти строчки заставили его задуматься. Все верно, размышляет он, и лицо его искажает волчья гримаса. Лично он ничего во всем этом не смыслит, но, возможно, как смело утверждает книжка, время от времени человеческий род в самом деле должен отправиться ко всем чертям. Вот и пусть себе катится, а кто-нибудь даст ему хорошего пинка, чтобы дорога была короче. Это видение впервые наводит его на мысль о связи, существующей между содержанием этих книг, и людьми, у которых он их украл. Минуту назад, пока он еще не прочитал эти строки, «Энциклопедия» была для него всего лишь бессмысленным словом, а адмирал и библиотекарь – двумя престарелыми доходягами, которым Рапосо строит всевозможные козни, получая за это деньги. А тут вдруг, под впечатлением от прочитанного, от этих диковинных книг, которые он вот-вот бросит в воду, его жертвы неожиданно приобретают человеческие черты. Они превращаются в людей с мыслями и целями и, возможно, со своими идеалами. Людей особенных, самобытных, ставших помехой для других людей, которым не по вкусу потрясения, необходимые для того, чтобы преобразовать мир. Кто бы мог подумать про такое, глядя на этих двух замухрышек!
Ржание коня раздается как раз в тот миг, когда Рапосо собирается швырнуть в воду первый сверток. Он замирает, поднимает голову и недоверчиво смотрит на тропинку, петляющую у подножия холма, среди деревьев. Некоторое время Рапосо стоит неподвижно, склонившись над свертком и тревожно прислушиваясь. До него не доносится никаких звуков, за исключением шума реки да хлопанья крыльев какой-то птицы. Тем не менее опыт и интуиция не позволяют Рапосо расслабиться, и он все равно прислушивается, пока не различает в тишине посторонние звуки: эхо голосов и топот коней, пересекающих заболоченный участок поймы. Бормоча проклятья, он резко выпрямляется, последний раз затягивается сигарой и бросает ее в реку. Потом снимает шляпу и шинель, подходит к коню, роется в кофре, притороченном к задней луке седла, и достает двуствольный пистолет. Разворачивает одеяло, вытаскивает из него саблю, бросает одеяло на землю и отступает, стараясь не шуметь, к укрытию, образованному деревьями и высокими побегами папоротника, откуда удобно следить за тропой, проходящей шагах в тридцати вдоль подножия кручи. Оказавшись в укрытии, он озирает окрестности, убеждаясь в том, что выбрал подходящее место, вонзает саблю в землю, встает на колени позади поваленного дерева. Затем проверяет порох, убеждаясь, что он сухой, взводит курок, зажав оружие ногами, чтобы звук получился как можно тише… Совершая все эти действия, он дышит глубоко, стараясь взять себя в руки и успокоить пульс. Где-то в паху Рапосо чувствует знакомое с давних пор щекотание, обычно предшествующее битве. «А я успел по нему соскучиться», – признается он себе. «Черт с ними, с революциями, меняющими облик земли, – насмешливо думает он, щуря глаза, чтобы лучше видеть тропинку, – однако человеческому роду очень не хватает, чтобы кто-нибудь всадил ему пулю в яйца».
– Смотрите, дальше следы исчезают, – говорит сержант Бернард.
Он произносит эти слова шепотом, подозрительно указывая на склон, покрытый деревьями и густыми зарослями. Затем дергает поводья и поворачивает коня, выразительно глядя на Жарнака. Следующие за ними дон Педро и дон Эрмохенес останавливают своих лошадей и замирают в ожидании – напряженные, чуткие – стремя к стремени.
– Поднимайтесь по склону, – добавляет сержант, спрыгивая на землю и не отрывая глаз от зарослей.
Жарнак спешивается, сжимая в руках ружье. Сержант подает знак академикам, чтобы те тоже слезали с коней. Пока библиотекарь и адмирал выполняют его команду, он дает указания гвардейцу, указывая на берег реки. Тот согласно кивает, делает несколько шагов в сторону и замирает возле дерева, приставив к плечу винтовку. Дон Эрмохенес замечает, что лацканы и алая подкладка его камзола ярким пятном выделяются среди зеленой листвы и туманной дымки, застилающей рощу.
– Не отходите отсюда ни на шаг, – шепчет Бернард, доставая из-за пояса пистолет. – Посмотрим наверху, там ли они.
– Я могу быть вам полезен, – говорит адмирал, решительно сжимая в руке трость-клинок и сквозь расстегнутый плащ нащупывая пальцами сверток с пистолетом, который шевалье д’Эсмангар сунул ему в карман.
– Сейчас самое полезное – не мешать, – грубовато отзывается сержант.
Он взмахивает рукой, делая молчаливый знак Жарнаку, чтобы тот поднялся по склону; гвардеец подчиняется приказу и, держа наготове винтовку, по пояс в папоротнике продвигается вперед до следующего дерева. Бросив беглый взгляд, Бернард убеждается в том, что академики не отходят от коней, взводит курок пистолета и начинает подъем по склону. Приоткрыв от переизбытка чувств рот, едва сдерживая дыхание, мертвой хваткой вцепившись в плечо адмирала, дон Эрмохенес наблюдает за тем, как сержант продвигается по лесистому склону, настороженно обозревая заросли, стараясь ступать как можно тише и посматривая на Жарнака, который продвигается в том же направлении в нескольких шагах справа. Библиотекарь едва различает прогремевший выстрел, точнее, мгновением позже слышит эхо выстрела в сыром воздухе рощи, уже после того, как сержант замирает неподвижно и прямо, словно что-то внезапно привлекло его внимание, и вдруг валится навзничь в заросли папоротника, а из его пробитого горла фонтаном бьет кровь.
Все остальное происходит настолько стремительно, что дон Эрмохенес с трудом успевает следить за событиями. На своей позиции Жарнак вскидывает ружье, и грохочет выстрел – на этот раз он гремит близко и громко, словно взрывается мокрый воздух, – пока адмирал, выскальзывая из-под напряженной руки дона Эрмохенеса, склоняется над распростертым телом и с помощью платка пытается унять кровотечение. Неподвижный, вне себя от ужаса, библиотекарь видит, как, несмотря на усилия его друга, алая жидкость неостановимыми потоками брызжет из горла сержанта, чьи глаза вылезают из орбит, а тело сотрясают сильнейшие судороги, и постепенно он задыхается, издавая влажный предсмертный хрип.
– Еще один платок, быстро! – кричит адмирал; стоя на коленях возле Бернарда, он пытается сдержать кровотечение, зажимая рану руками, перепачканными в крови. – Ради бога, платок!
Дон Эрмохенес суетливо и неуклюже приходит ему на помощь, как вдруг внимание его привлекает силуэт, быстро перемещающийся среди деревьев чуть ниже по склону: какой-то человек, выйдя из зарослей, приближается к Жарнаку, пока тот пытается перезарядить ружье. Будучи в трех или четырех шагах, не давая времени опомниться, человек стреляет, выстрел отбрасывает гвардейца назад, так что тот ударяется о ствол дерева и кубарем катится сквозь заросли вниз по склону, пропадая из виду.
По коже библиотекаря пробегает мороз. Кровь стынет у него в жилах, когда адмирал, услышав выстрел, отскакивает от Бернарда, быстро хватает выроненный им пистолет и выпрямляется, сжимая его в руках, и почти одновременно целится и стреляет в удаляющийся силуэт нападавшего, тот укрывается за стволом одного из деревьев, услышав грохот выстрела, – этот грохот оглушает дона Эрмохенеса, который зажимает руками уши, – а потом, все еще в пороховом дыму, плывущем в воздухе, проворно пускается бегом к вершине кручи.
– Он уходит! – кричит библиотекарь, выходя из ступора. – Пресвятая Дева, он уходит!
Никогда – ни во время нападения бандитов на реке Риаса, ни на дуэли с Коэтлегоном – дон Эрмохенес не видел дона Педро Сарате таким решительным, как в этот момент. Секунду после того, как прозвучал выстрел, он стоит неподвижно, но глаза его – напряженные, внимательные, ледяные, словно сырость леса застыла в зрачках, – следят за беглецом, устремившимся вверх по склону. Остолбеневший библиотекарь видит перед собой совершенно иного человека, ставшего внезапно незнакомым, чужим. Годы словно бы разом покинули его: он хватает лежащую на земле трость, обнажает клинок и с неожиданной ловкостью распрямляется, затем выхватывает из-под пальто пистолет, взводит курок. С пистолетом в одной руке и клинком в другой взбегает по склону с таким решительным видом, словно весь мир вокруг перестал существовать. Тихий, приземленный библиотекарь пытается крикнуть, чтобы тот остановился, чтобы не двигался дальше, что человек, застреливший гвардейцев, может убить и их. Но когда он открывает рот, чтобы все это произнести, изо рта вылетает лишь неразличимое бормотание, и в конце концов он в тоске умолкает, уверенный в том, что слова сейчас ничего не значат, и глядя, как дон Педро движется по склону и исчезает среди деревьев. Внезапно устыдившись, что отпустил адмирала одного, дон Эрмохенес озирается и замечает в траве пистолет сержанта Бернарда, из которого адмирал только что промахнулся, стреляя в убийцу. Таким образом, не имея иного выхода, словно это никчемное оружие придало ему уверенность в себе или как-то ободрило, дон Эрмохенес ползет на четвереньках и подбирает валяющийся в траве пистолет. Он берет его в дрожащую от волнения руку и тоже взбирается на склон, держась за спиной у своего друга.

 

Оказавшись на верху кручи, Рапосо выдергивает воткнутую в землю саблю и решительно сжимает ее в руке. Битва – его родная стихия: в рукопашной схватке он чувствует себя как рыба в воде и знает, что у него не будет времени перезарядить двуствольный пистолет, из которого он выпустит пулю. Поэтому лучше избегать лишних движений и воздержаться от волнения. Внизу остались еще двое, он насчитал четверых всадников, когда заметил их приближение, а теперь по звуку шагов он понимает, что они его ищут. Внезапно его осеняет, что один из них, тот, кто выстрелил из пистолета – пуля пролетела в дюйме от его уха, – не кто иной, как долговязый академик. Или, как его называют, адмирал. Мысль о том, что остались только эти двое, успокаивает его. Это не те враги, которых имеет смысл бояться, несмотря на меткость долговязого, которую Рапосо наблюдал издали на дороге, ведущей в Париж, во время стычки на реке Риаса. Разумеется, их нельзя считать серьезной угрозой для Рапосо, учитывая место и обстоятельства. Таким образом, поджидая неприятеля с саблей в руке за стволом дерева, сгорбленный и практически невидимый среди высоких побегов папоротника, Рапосо поздравляет себя: он, как положено, нанес удар первым и уже в первом туре уложил двоих вояк в синих камзолах, как раз тех самых, которых стоило опасаться. Потому-то он и выбрал их в первую очередь, целясь в алую подкладку их формы, которая наивной мишенью выделялась среди бурых и зеленых зарослей. С другой стороны, расстрел двоих гвардейцев из maréchaussée не доставил ему никакой радости. По правде сказать, он бы лично предпочел этого не делать, но выхода не было: либо они, либо он. Когда об этом узнают приятели покойных, они могут устроить погоню по всем правилам; а потому сейчас надо немедленно прикончить двоих стариков, выбросить книги в реку и дать деру в сторону границы. И развязаться уже наконец с этим делом.
Где-то совсем близко раздаются шаги: ветки и кусты чуть слышно потрескивают. Кто-то поднимается по склону, он уже совсем рядом. Если у преследователей, особенно у адмирала, заряженные пистолеты, быстро соображает Рапосо, на таком расстоянии ситуация может принять серьезный оборот. Когда стреляют в упор, никогда не знаешь, как повернется дело. Так что лучше переждать, отсидевшись в укрытии, пока они не приблизятся настолько, чтобы можно было достать их саблей, его старым кавалерийским орудием с бронзовой гардой и кривым лезвием, широким и острым: одного хорошего удара хватает, чтобы всякого романтика отправить на тот свет.
Шум раздается ближе. Быстрые шаги, прерывистое от поспешной ходьбы дыхание, слышное даже Рапосо. Первый преследователь уже здесь, и Рапосо чувствует некоторое облегчение. Интуиция подсказывает: без сомнения, это и есть тот самый пожилой господин – худой, долговязый академик. Рапосо приседает, так что влажные листья папоротника щекочут ему лицо, делает пару глубоких вдохов и задерживает дыхание, сосредоточенно прислушиваясь к звукам, чтобы с точностью угадать место, где может находиться противник. Как бы стар ни был долговязый, если он вооружен, неудачная атака издалека может закончиться для Рапосо выстрелом в грудь. Когда речь заходит о пистолете – а этот тип, безусловно, владеет им будь здоров, – выиграть можно только благодаря близости и умению застать противника врасплох. Коротко говоря, сейчас самое время.
Рапосо встает на изготовку, подняв саблю, – приближающийся человек едва различим: темный силуэт среди кустов, утомленный подъемом и задыхающийся, – и наносит удар. Но нижние ветки дерева отклоняют оружие чуть в сторону и сабля ударяет противника плашмя в плечо. Чертыхаясь сквозь зубы, Рапосо успевает заметить удивление на лице академика – так и есть, это тот тип, высокий и худой, мгновенно соображает он, – встревоженного тем, что удар обрушился ему на плечо так внезапно, решимость в светлых упрямых глазах и почти одновременно с ней – грохот и вспышка пистолета, который он сжимает в руке, а также и сокрушительный удар в правый бок Рапосо, вырвавший из его уст болезненный стон и отбросивший назад с такой силой, что пришлось ухватиться за древесный ствол.
– Сволочь, – бормочет Рапосо, нанося удары саблей уже вслепую.
Удар – или попытка отклонить его – отбрасывает противника вниз, в заросли кустов. И пока Рапосо отступает на пару шагов, вновь занося саблю и ощупывая свободной рукой рану в боку, он видит, как поверженный адмирал в мокрой и перепачканной глиной одежде спокойно поднимается с земли. Колючие ветки поцарапали ему лицо, седые волосы растрепаны, хвост на затылке едва держится. Черт бы тебя подрал, машинально думает Рапосо, пока тот надвигается на него с хладнокровием, неожиданным для человека его возраста, обнаженная сталь трости-клинка поблескивает в его руке. Проклятый упрямец, что он смотрит на Рапосо своими ледяными, как иней, глазами? Вот уж сукин сын, каких мало.
– Не подходите, – приказывает Рапосо.
Он уже ощупал рану на боку, придя к утешительному выводу, что это всего лишь царапина, даже ребра не задеты, и крови не так уж много. Два дюйма ниже, и пуля размозжила бы ему бедро. Эта мысль пробуждает в нем вспышку необузданного гнева, желание сокрушить противника, а лучше – убить.
– Если сделаете еще один шаг, я приколю вас к этому дереву.
В этот миг он всей душой желает, чтобы долговязый старик сделал этот шаг. Дать волю гневу, всласть изрубить противника саблей, выместив ярость и обиду, отомстить за рану в боку и всю эту ситуацию. Смерть вам, старики! Как нелепо все поворачивается, соображает Рапосо. Никто из них, включая его самого, не должен был попасть в эту переделку.
– Вон отсюда, – говорит он, вне себя от злобы.
Но адмирал стоит неподвижно, пристально глядя ему в глаза, непреклонный и непроницаемый. Он будто бы не слышит того, что ему говорит Рапосо. Со стороны может показаться, что он впал в транс или перенесся куда-то совершенно в иное место: в неведомое время, в неведомый мир. Рапосо поднимает саблю и показывает ее адмиралу. «Видишь, что у меня есть, – сообщает весь его вид. – Этот тесак, которым мясо можно рубить, против твоей жалкой трости. Такой иголкой только подштанники штопать. Паршивый самоубийца, дурак».
В зарослях папоротника зашуршало. Где-то на склоне вновь слышатся шаги. Рапосо поворачивается вполоборота и с некоторым удивлением замечает другого академика, маленького толстяка, который, завидев их, останавливается. Толстяк выбился из сил после крутого подъема, платье вымокло от пота, дыхание сбито. Он переводит взгляд с одного на другого, и в глазах его сквозит ужас. Заметив, что толстячок сжимает в руке пистолет, Рапосо чувствует беспокойство. Надо отобрать у него эту игрушку, пока он не прицелился и не использовал ее по назначению; однако Рапосо быстро успокаивается: курок пистолета опущен, и вообще, не исключено, что он разряжен. Кто знает, может, именно из него была выпущена та самая пуля, которая просвистела мимо.
– Брось эту штуку, – приказывает Рапосо толстяку. – Давай бросай на землю. А не то прикончу вас обоих.
Библиотекарь с сомнением смотрит на пистолет, словно не знает, что ему делать дальше, внезапно подчиняется приказу и роняет его на землю. Рапосо делает саблей знак, чтобы библиотекарь отошел в сторону и приблизился к своему другу, и толстяк вновь подчиняется.
– Слушайте меня внимательно, – после секундного раздумья говорит Рапосо. – Вам тут делать нечего… Так что прямо сейчас разворачивайтесь и вон отсюда. Катитесь туда, откуда пришли. Расстанемся добрыми знакомыми, а не последними свиньями.
– Значит, вы нас не убьете? – спрашивает потрясенный библиотекарь.
– Нет, если будете вести себя хорошо.
– Да, но гвардейцы…
– Этим парням не повезло. Но такая уж у них была работа. А у меня есть конь, и я неплохо знаю эти места. Сейчас главное для меня – не терять времени.
Академик указывает на свертки с книгами, лежащие на земле возле коня и мула, в нескольких шагах от обрыва.
– А с этим что вы собираетесь делать?
– Так, промочу немного.
– Что?
– Брошу в воду, если вы не возражаете.
Библиотекарь изумленно таращится на Рапосо:
– В воду? Но зачем?
– Уж это мое дело… Скажем так: приспичило мне.
– Это вы ограбили нас в Париже?
Рапосо зловеще усмехается сквозь зубы:
– Может быть.
Повисает тишина. Долгая, напряженная. Все еще отказываясь верить собственным ушам, библиотекарь смотрит на дона Педро, который молча сжимает в руке клинок. Затем вновь обращается к Рапосо:
– Я ничего не понимаю.
– И не нужно.
– Да, но вы убили этих бедняг-гвардейцев… И все это лишь затем, чтобы украсть книги?
– Возможно.
– И чтобы уничтожить их?
Время истекает, думает Рапосо. Он и так потерял его слишком много, а ведь ему еще предстоит расправиться с книгами, к тому же в любой момент может появиться отряд гвардейцев, отправившийся на поиски своих товарищей. Надо завязывать с этим делом, по-хорошему или по-плохому. И очень вероятно, что в конечном итоге придется действовать по-плохому.
– Вас я тоже убью, как и обещал. Если вы немедленно не уберетесь отсюда.
– А почему мы должны убраться? – спрашивает адмирал, прерывая свое молчание.
Рапосо пристально смотрит на него. Тот по-прежнему стоит неподвижно, сжимая в правой руке клинок, чье острие касается травы, и глядя на Рапосо так, будто вокруг ничего другого не осталось. Он даже не взглянул на свертки с книгами, пока они говорили о них несколько мгновений назад.
– Потому что… – начинает Рапосо.
– Так вы нас убьете?
Он перебивает Рапосо холодно, без малейшего колебания. Словно всего лишь упомянул некую абстрактную возможность. Рапосо смотрит на него с любопытством, рот его кривится в недоброй усмешке.
– Все равно вы бессильны.
– Бессильны перед чем?
– Не можете ничего изменить.
Рапосо замечает, как академик склоняет голову и смотрит на клинок, словно размышляя над тем, что только что услышал. Или прикидывая, насколько вынослива или, наоборот, хрупка жизнь человеческого существа при столкновении с отточенным острием. Наконец вновь поднимает глаза и встречает взгляд противника. Адмирал подавляет вздох – легкий, покорный, едва различимый, приводящий Рапосо в замешательство, потому что тот внезапно сознает, что стоящий перед ним человек никуда не уйдет, пока держится на ногах. Пока уста его согревает дыхание, чтобы сжимать в руках эту смешную трость.
– Неужели эти книги стоят столько, что имеет смысл умирать за них? – спрашивает Рапосо.
Адмирал мгновение размышляет – или только делает вид.
– Умереть стоит не за них, а за то, что они содержат внутри себя, – отвечает он наконец.
– Неужели? И что же там такое?
– Истина. То, что поможет сделать так, чтобы однажды люди, подобные вам, перестали существовать.
Рапосо ухмыляется, однако неожиданно для него самого просыпается любопытство.
– Объясните, как это. Только покороче.
Тот отвечает, почти не задумываясь:
– Сомневаюсь, что вы поймете.
А затем, к изумлению своего приятеля, поднимает клинок и делает шаг вперед, не сводя ледяных глаз с Рапосо; тот, сбитый с толку, не уверенный, что предпочтительнее – ударить или отступить, делает шаг назад, угрожающе поднимая саблю и прочертив ею в воздухе полукруг, словно обозначая границу, последнюю точку, где слова безоговорочно уступят место отточенному железу, а угрозы превратятся в молчание и смерть.
– Ни шагу дальше, – предупреждает он. – Оставайтесь там. А не то…
Однако на сей раз вмешивается второй академик, библиотекарь: бледный, как мертвец, с дрожащим подбородком, заросшим щетиной, глядя с тоской на своего друга, он сглатывает слюну, переплетает пальцы, а затем поспешно делает шаг вперед, чтобы оказаться рядом с адмиралом. Чтобы предложить свое тело острию сабли, которая совершает свои мягкие круговые движения в воздухе прямо перед его носом.
– Вы оба с ума сошли, – говорит Рапосо, готовясь пронзить саблей людей, стоящих перед ним, и решая, кто из них будет первым.
И тогда, пораженный, он видит нечто такое, что менее всего ожидал увидеть: адмирал улыбается. Странная, смутная улыбка искажает его рот, собирает морщины вокруг голубых водянистых глаз, словно внезапное тепло растопило намерзший лед, придавая лицу бодрость и свежесть. Парадоксально, но эта необъяснимая эмоция совершает небывалое чудо – на одно-единственное мгновение она возвращает молодость лицу человека, стоящего перед Рапосо, вытеснив с этого лица следы лет, царапины, оставленные колючками и кустами, пометки и печати времени и судьбы, и одновременно с этой улыбкой в Волчьем ущелье, перекрываемые шумом речной воды, шелестом ветерка, перебирающего листья деревьев, слышатся, будто бы далекое эхо, отзвуки забытых сражений, голоса всех тех, кто завывал от страха, и молчаливое мужество других, кто выбрал своим уделом то великое, то грозное, что способно вместить человеческое сердце. В этом древнем ропоте веков, в пестрых картинках, которое он вызывает к жизни, бывший кавалерист будто бы узнает ту самую улыбку – печальную, усталую улыбку лейтенанта с седыми усами, который когда-то в иной жизни, которая теперь кажется ему невозможной или прожитой кем-то другим, бросился на врага в ущелье Ла-Гуардия, помчался вперед и скрылся из виду в пороховом дыму, сопровождаемый одним лишь юным корнетом, пока эскадрон за его спиной топтался в нерешительности. И внезапно, охваченный воспоминанием, которое столь непредвиденным образом воплотилось в настоящем, Паскуаль Рапосо остолбенело смотрит на двоих мужчин, стоящих напротив, затем переводит взгляд на лес, на последние клочья утреннего тумана, липнущие к ветвям деревьев, на первый луч солнца, пронзающий белесую дымку, на мутную воду, увлекающую за собой ветки и мусор, на вспоротые тюки, из которых высовываются корешки книг, каковые, возможно, когда-нибудь, как он только что слышал, сотрут с лица земли людей, подобных ему.
– Вы с ума сошли, – повторяет он, восхищенный.
Затем опускает саблю и разражается густым, раскатистым, счастливым хохотом, вспугнувшим стаю птиц, которые, хлопая крыльями, взмывают из зарослей папоротника в небеса.
Показать оглавление

Комментариев: 3

Оставить комментарий

  1. LolitaKed5608
    XEvil - лучший инструмент для решения капчи с неограниченным количеством решений, без ограничений по количеству потоков и высочайшей точностью! XEvil 5.0 поддерживает более 12 000 типов изображений-captcha, включая reCAPTCHA, Google captcha, Yandex captcha, Microsoft captcha, Steam captcha, SolveMedia, reCAPTCHA-2 и (ДА!!!) Рекапча-3 тоже. 1.) Гибко: вы можете настроить логику для нестандартных капчей 2.) Легко: просто запустите XEvil, нажмите кнопку 1 - и он автоматически примет капчи из вашего приложения или скрипта 3.) Быстро: 0,01 секунды для простых капчей, около 20..40 секунд для рекапчи-2 и около 5...8 секунд для рекапчи-3 Вы можете использовать XEvil с любым программным обеспечением SEO/SMM, любым анализатором проверки паролей, любым аналитическим приложением или любым пользовательским скриптом: XEvil поддерживает большинство известных сервисов антикапчи API: 2Captcha.com, RuCaptcha, AntiGate (Anti-Captcha.com), DeathByCaptcha, etc. Интересно? Просто найдите на YouTube "XEvil" для получения дополнительной информации Вы читаете это - значит, это работает! :) С уважением, LolitaKed1716 XEvil.Net
  2. Andreioze
    Дренажные скважины в Минске — Бурение под Ключ Скважина для дренажа нужна для того, чтобы избавиться от лишней воды и влаги. Дренажные скважины в Минске используются на протяжении многих лет для дренирования водного потока и осушения земельных участков в случае, если наблюдается излишнее скопление подземных или поверхностных вод.Где применяется дренажное бурение Такие установки обычно размещают во время планирования коттеджного строительства, проектировании многоэтажных домов, складов, промышленных предприятий и на индивидуальном участке, когда есть угроза размыва фундамента.Кроме того бурение скважин для дренажа в Минске производят в таких случаях: Регулярное подтопление подвалов домов Дождевые лужи не осушаются естественным путем на протяжении 7 дней Деревья и кусты гибнут от повышенного содержания влаги в почве Чтобы гарантировано избавиться от проблемы, стоит воспользоваться услугами профессионалов, заказав технологическое бурение скважин в Минске в «БурАвтоГрупп». В итоге, это окажется более выгодным, нежели пользоваться конструкциями сомнительного самодельного устройства, а затем решать, как восстановить трещину на стенах и другие возможные повреждения.Методы бурения скважины для дренажа Средняя глубина скважины дренажного назначения составляет от 4 до 10 метров(до песчано гравийных отложений). При обращении к специалистам, цифра определяется на этапе разработки – составляется грунтовая карта, где намечаются необходимые точки дренажа.Для бурения скважины наша компания использует исключительно роторный способ.Особенности бурения дренажной скважины Обустройство скважины для дренажа в Минской области, как и любом другом городе, предполагает соблюдение таких условий: Бурение должно пройти вглубьнастолько, чтобы пройти водоупорный грунтовый пласт Важно остановить работу буровой остановки вовремя, чтобы не дойти до водоносного слоя Обустройство дренажа После того как были намечены точки дренажа, стоит определиться с объемом материала. Вам понадобится: Керамзит или щебень, который будет помещен в выбуренную скважину Обсадные трубы, выполненные из пластика, также можно использовать трубы из асбеста. Важно использовать для обустройства качественные материалы, а еще лучше доверить это дело лучшей в обустройстве дренажных скважин в Минске компании «БурАвтоГрупп». Это важно для того, чтобы предотвратить заливание, а также снизить к нулю риски заваливания конструкции.В зависимости от объема планируемой скважины и сложности грунта, все работы по разработке, бурению и обустройству дренажной скважины занимают, в среднем, около 2 дней.
  3. LoliteKed5189
    XEvil - лучший инструмент для решения капчи с неограниченным количеством решений, без ограничений по количеству потоков и высочайшей точностью! XEvil 5.0 поддерживает более 12 000 типов изображений-captcha, включая reCAPTCHA, Google captcha, Yandex captcha, Microsoft captcha, Steam captcha, SolveMedia, reCAPTCHA-2 и (ДА!!!) Рекапча-3 тоже. 1.) Гибко: вы можете настроить логику для нестандартных капчей 2.) Легко: просто запустите XEvil, нажмите кнопку 1 - и он автоматически примет капчи из вашего приложения или скрипта 3.) Быстро: 0,01 секунды для простых капчей, около 20..40 секунд для рекапчи-2 и около 5...8 секунд для рекапчи-3 Вы можете использовать XEvil с любым программным обеспечением SEO/SMM, любым анализатором проверки паролей, любым аналитическим приложением или любым пользовательским скриптом: XEvil поддерживает большинство известных сервисов антикапчи API: 2Captcha, RuCaptcha.Com, AntiGate.com (Anti-Captcha), DeathByCaptcha, etc. Интересно? Просто найдите на YouTube "XEvil" для получения дополнительной информации Вы читаете это - значит, это работает! ;))) С уважением, LolityKed6361 XEvil.Net