Портрет мертвой натурщицы

Андрей

Альма-матер всех художественных наук, а именно Суриковская академия художеств, располагалась в центре, в современном уродливом здании, куда Андрей, далекий от художеств, входил с некоторой опаской. Студенты академии и правда выглядели весьма… живописно. Но Андрея, успевшего за свою сыщицкую жизнь налюбоваться на самые разнообразные типажи, этим не удивишь.
Он дошел по широкому коридору до двери с табличкой: «Руководитель факультета живописи Н.А. Мамонов» и постучал.
— Входите! — раздался властный рык.
Андрей вошел и огляделся: вокруг бюсты, по виду мраморные, руки и ноги, по виду — гипсовые. Картины маслом.
За столом в глубине кабинета сидел крупный барственного вида мужчина с импозантной сединой и смотрел на него с откровенным любопытством.
— Вы же из уголовного розыска? — спросил он, доброжелательно улыбаясь.
Андрей улыбнулся в ответ:
— Да, оттуда. А это так заметно?
— Ну, заметно, что вы не из моих архаровцев, уж это точно.
— Не богема, — полуспросил-полуответил Андрей.
— Не богема, — подтвердил хозяин кабинета.
Андрей вынул корочки и продемонстрировал, подходя ближе:
— Капитан Яковлев.
Профессор подал ему неожиданно крепкую ладонь:
— Очень приятно. А я — Мамонов. Николай Александрович. Присаживайтесь, пожалуйста. Чем могу быть полезен?
Андрей вздохнул:
— Я хотел бы узнать ваше мнение по поводу этих рисунков, — он достал из портфеля прозрачную пластиковую папку.
Мамонов надел очки и вынул из нее с десяток рисунков. Хмурясь, разложил на столе, а потом брал каждый, подносил к лицу, водил пальцем по линиям.
После отложил рисунки в сторону, снял очки и, глядя в стол, нарочито медленно протер их большим клетчатым платком, выуженным из кармана. Наблюдая, чуть сощурившись, манипуляции профессора с очками, Андрей терпеливо ждал.
— Что… — начал Мамонов и запнулся — прочистил горло. — Что конкретно вы хотели бы узнать?
Андрей пожал плечами:
— Честно говоря, я надеялся найти автора этих рисунков. Понимаю, что хочу слишком мно…
— В этом я, пожалуй, могу вам помочь, — перебил его Мамонов. И поднял глаза на оторопевшего Андрея: — Думаю, я знаю автора.
Это было так неожиданно, что Яковлев вздрогнул.
Мамонов перевел взгляд на светлый прямоугольник окна:
— Был один очень талантливый юноша на нашем факультете. Одинаково одаренный в живописи и в графике. Редкий случай. Блестящая техника, блестящая. Знаете, он забавлялся: подписывал свои курсовые работы «да Винчи» или «Делакруа», в зависимости от тематики… М-да.
Они помолчали: Андрей, потому что не верил своему сыщицкому счастью, а профессор явно весь был в воспоминаниях. Он неловко улыбнулся следователю, встал и отошел к окну.
— Он ушел с третьего курса, сказал, что время сейчас такое — живописью сыт не будешь. А ему надо было кормить мать с теткой. Забрал документы… Мы все считали, что он делает большую ошибку, отговаривали. Да что там!
Мамонов махнул рукой и расстроенно смотрел сквозь пыльное стекло, но явно — не на московскую улицу, а вспоминая, как уговаривал, и не один, а целым консилиумом — небывалый случай! — упрямца остаться в институте.
Андрей его даже пожалел, но продолжил, вкрадчиво — только б не спугнуть намечающуюся удачу:
— А имени вы его случайно не помните?
Мамонов грустно усмехнулся, отвернулся от окна и сказал, глядя прямо на Андрея:
— Почему же не помню? Только имя-то как раз и помню. Мальчика звали Вася. Фамилию забыл. Но это несложно выяснить. У нас сохранились архивы, год я примерно представляю, а имя — Василий, не такое уж распространенное.
Андрей сглотнул:
— Но вы уверены, что ваш Вася — это именно, кхм, наш Вася?
Мамонов, помрачнев, сел обратно за стол:
— Да тут уж не ошибешься, — он грустно улыбнулся. — Знаете, сейчас чаще случается обратный Васе вариант: таланта ноль, но много амбиций и бешеное желание учиться. Так ведь художник — не бухгалтер! Впрочем, что это я? Даже бухгалтеру нужно иметь склонность к своему делу. А уж художнику надобен талант! Мало одного трудолюбия!
Андрей невольно заинтересовался:
— А я слышал, напротив, мнение про девяносто пять процентов труда и пять — таланта.
Мамонов в явном раздражении помотал крупной головой:
— Глупость и ересь! В ХIХ веке все превозносили искры божественного дарования! А в ХХI — напротив, считается, что при трудолюбии и правильной организации рабочего процесса можно сделаться Леонардо да Винчи. Однако «трудолюбцы» попадаются, а Леонардо, насколько мне известно — все еще один! Уфф! — он глянул на ошеломленного его внезапной горячностью Андрея. — Только не рассказывайте этого моим студентам! У них и с трудолюбием, прямо скажем, не ахти!
Андрей понимающе улыбнулся:
— Обещаю хранить тайну. А скажите, Николай Александрович, были ли у вашего Васи друзья? Я имею в виду, близкие? Может быть, проще будет для начала выйти именно на них.
Мамонов пожал плечами, задумался:
— Знаете, ваш вопрос труднее, чем кажется. Василий этот был очень закрытый субъект, очень. Странноватый — но у нас этим никого не удивишь. А вот то, что он не участвовал активно в попойках и не соблазнял пачками натурщиц, это для художников скорее редкость.
— То есть вы никого не помните?
— Да нет, был один. Дмитрий, кажется. Фамилию я опять запамятовал: вы уж меня простите, не смогу облегчить вам поисков. Все лица — помню. Имена — многие. Но вот фамилии… — он развел руками. — Дмитрий, приятель Васин… Я даже не уверен, что они с одного курса. Но, похоже, он был единственный, кто мог выносить Васин тяжелый нрав. А вот являлся ли он его близким другом… — профессор пожал плечами. — Этого я вам сказать не могу!
Андрей кивнул — на нет и суда нет, и с искренней благодарностью пожал протянутую руку.
«Ничего, Васятко, — насвистывал он про себя, направляясь к секретариату, до краев наполненный сыщицким оптимизмом, — как-нибудь отыщем тебя, как-нибудь раскопаем твою нору, эстет чертов!»
* * *
Секретарша прошествовала перед ним на высоченных шпильках, гордо неся мускулистые икры, обтянутые тончайшими черными колготками.
— У нас не хранятся личные дела студентов, если они закончили академию больше трех лет назад. Ваш Василий…
— Это ваш Василий, — Андрей не повелся на ее ноги и узкую юбку. — И он учился в ВАШЕМ заведении в 90-х.
— Тогда все должно быть уже в архиве. Это здесь же, в подвале, — объяснила девушка, сев за стол и спрятав свои возмутительной красы ноги. — Я могу им позвонить, чтобы приготовили документы.
Андрей кивнул:
— Спасибо. Меня интересуют 87–93-й годы. Предупредите их, что я быстро перекушу и через час буду.
* * *
Ровно через час, с удовольствием переваривая томатный суп и салат с курой из соседнего кафе, он спустился на лифте в подвал: вполне себе цивильный арочный коридор, заставленный по обе стороны рядами железных стеллажей. Работница архива, сухонькая нервная дама в сером халате, выложила перед ним десять папок с надписью «Личное дело»: все фигуранты носили имя Василий. Половина из них закончила обучение в положенные пять лет без приключений. Двое брали академический отпуск, еще трое пересдавали живопись и рисунок и никак не могли быть юными гениями.
Андрей отложил в сторону последнее из личных дел и задумался. Все это крайне странно. Мамонов не помнил фамилии, но имя своего любимца и большого таланта помнил явно крепко.
Он посмотрел на архивариуса — та уже что-то строчила, пристально глядя в экран допотопного компьютера.
— Скажите, — дама подняла на него холодный взгляд, — а есть ли у вас какие-нибудь другие списки? Я имею в виду — просто фамилии выпускников?
— У нас есть список дипломных работ, — высокомерно ответила она.
— Нет, — нахмурился Андрей, — до диплома нужный мне человек у вас не доучился…
— Экзаменационные листы?
— А они сохранились? — Андрей аж привстал.
— Вообще-то, не должны. — Дама повела цыплячьим острым плечиком. — Но я храню. На всякий случай. Знаете, подделать диплом с их умениями…
Андрей закивал, счастливый:
— Это да. И не только диплом.
Дама кивнула и вновь удалилась, чтобы вернуться с большими папками. Андрей со вздохом открыл первую, увидел бесконечные списки имен и помрачнел.
Они просидели в полной тишине напротив друг друга часа два. Сначала он просто тупо пробегал по строчкам, искал имя. Потом, нахмурившись, опустился под неодобрительным взглядом архивариуса на пол и начал раскладывать нечто вроде пасьянса.
Пол вокруг стал покрываться тоненькими стопками: он пытался организовать листы по группам и по сессиям. И вот какая странность — из трех групп на факультете живописи с 89-го по 91-й год две вполне честно сдавали зачеты с экзаменами. А одна, третья, появилась только в 92-м. И сразу с четвертого курса.
— Вы набираете людей на четвертый курс? — спросил он, не вставая с пыльного паркета, где уселся по-турецки.
Архивариус привстала, устремив на него подозрительный взгляд:
— Нет, в очень редких случаях, единично. Хотя бывает, студентов переводят к нам из академии в Петербурге.
— А так, чтобы целую группу? — не сдавался Андрей.
— Я же вам сказала, что нет! — дама явно была раздражена. Кроме того, оригинальное местоположение Андрея позволяло ей, что редко случалось при ее росте, смотреть на него сверху вниз.
— Хорошо, — примирительно сказал капитан. — Допустим. А если сформировать третью группу из существующих двух… — И сам себя остановил, еще раз заглянув в списки. Нет. Это была нерасформированная группа: фамилии нигде не повторялись. — На факультет живописи набирают по три группы каждый год?
Дама кивнула, а он протянул ей список студентов, сдававших экзамены в 92-м и 93-м годах.
— Найдите, пожалуйста, их личные дела, — он умоляюще посмотрел на даму, и мольба возымела эффект. На столе десятью минутами позже лежали личные дела той самой третьей группы. Вот, пожалуйста, некий Боровиков. Не сдавал никаких экзаменов до четверного курса. Но в личном деле значится, что он честно поступил на первый в 89-м году.
— У нас всегда по три группы на живописном, — поджала губы архивариус.
Андрей сел, осмотрел разложенные повсюду бумажки:
— Ну конечно! — Он повернулся к даме: — Еще один вопрос: хранятся ли у вас фотографии бывших студентов?
— У нас есть альбомы выпускников, — сухо сказала она, и, предугадав комментарий следователя, добавила: — И еще есть общие фотографии: на первом и на последнем курсе, перед выпуском. Какой год вас интересует?
Андрей побарабанил пальцами по столу, он теперь был почти уверен:
— 93-й год выпуска. Простите, что вас гоняю. — И он обезоруживающе улыбнулся.
Дама на улыбку не ответила, но быстрой подпрыгивающей походкой вновь удалилась в глубь арочного коридора. И вышла через пару минут, держа перед собой на весу внушительный альбом. Андрей стал листать страницы: отделение графики, живописи, скульптуры… Общее фото в начале, персональные снимки в середине, общий в конце. Разница, не смог не заметить он, между свежими абитуриентами и выпускниками пятью годами позже — разительная. Альма-матер ли тут повинна, или безжалостное течение времени, но лица менялись. Он внимательно проглядывал портреты. Вася, Вася, ну где ж ты, Вася? Ничего. Снова, уже медленнее, прошелся по фамилиям и лицам. Опять ни хрена, ни морковки, ни мистического Василия!
И вдруг увидел его — крошечный клочок картона, зажатый между тугими страницами из такого же картона. Он нажал ладонью на листы по обе стороны — так и есть! Страница вырвана!
Андрей быстро перекинул страницы назад, к началу альбома. Вот общие мелкие фотографии, к которым он пока даже не присматривался, так как имен под ними не было. Так и есть — «графики» и сразу за ними — «скульпторы». И никаких вам живописцев. На этот раз страница была вырвана аккуратнейшим образом. Не ищи он конкретно ее, никогда бы не заметил отсутствия снимка.
Андрей в раздражении захлопнул альбом. И задумался. Дело явно украдено. Любые следы, ведущие к таинственному Васе — заметены подчистую, и, возможно, уже давно. Единственное, что у него есть — это год. Что ж, и это уже неплохо. Он скопировал в записную книжку все имена и фамилии из третьей группы. Впереди его ждало знакомство с несколькими, скорее всего не признанными, гениями. И сия перспектива Андрея совсем не вдохновляла.
Он отодвинул с противным лязгом стул, вызвав откровенное неодобрение архивариуса, и, поблагодарив, удалился. Уже на выходе из здания столкнулся в дверях со страннейшей девицей в индийской юбке и кольцом в носу. А столкнувшись с ней и пробормотав извинения, вдруг замер.
Он чувствовал, что еще не все выяснил у руководителя факультета. Поднялся наверх. И вновь постучался в кабинет к Мамонову. Но ему не повезло. У Николая Александровича проходило совещание. За длинным столом сидели какие-то седовласые мужи, все резко обернувшиеся на его стук. Мамонов, чуть нахмурившись и кивком извинившись перед присутствующими, подошел к двери.
— Чем могу быть еще вам полезен? — спросил он.
— Простите, что беспокою. Но я не смог найти фамилии. Документы уничтожены. Зато я теперь знаю, в какой группе он учился и в каком году. И…
— Постойте-ка. Вы хотите сказать, что он выкрал свое личное дело?
— Не только. Он ликвидировал все ведущие к нему нити: экзаменационные листы, фотографии.
— Но как?!
— Воровать из архивов ему не впервой. Если вышло в Монтобане, то уж тут…
Мамонов посерьезнел:
— Думаете, это он — ваш убийца?
— Если он ни при чем, зачем красть документы?
Внезапно за спиной у Андрея раздался топот, шумное дыхание. Капитан обернулся: к ним бежал, с виноватым лицом, круглый человечек, одетый в широченные брюки и мятый серый пиджак.
— Николай Александрович! Сорри! Застрял в пробках!
Мамонов поднял бровь:
— Все ты выдумываешь, Синяев. Знающие люди мне донесли, что машина у тебя уже три месяца как в ремонте. И ездишь ты — на метро. А на заседания опаздываешь — как раньше.
Синяев вынул из кармана почти такой же, как у Мамонова, старорежимный клетчатый платок, больше похожий на полотенце, вытер им лоснящийся лоб и развел толстыми ручками:
— Каюсь! Вы ж знаете, мы, художники, редко бываем в ладах со временем.
— Ты, Синяев, скоро будешь не в ладах со мной. Проходи уже!
«Синяев… Синяев…» — перед глазами у Андрея плыли строчки с фамилиями. Он схватил толстяка за обшлаг пиджака, когда тот уже проходил внутрь кабинета.
Толстяк дернулся и с удивлением воззрился на неизвестного:
— Вам чего?
— Капитан Яковлев, — и Андрей отработанным жестом продемонстрировал удостоверение. — Вы, случайно не учились с неким Василием?
— Чего? — Синяев перевел обескураженный взгляд на Мамонова: — Николай Александрович, что тут про…
Мамонов ободряюще ему улыбнулся:
— Толя, помнишь, учился у нас один блестящий товарищ, ушел еще с третьего курса?
— Бакрин, что ли? — насупился Синяев. — Так я и не учился с ним. В смысле — я раньше поступил, а он…
— Бакрин! Точно! Как я мог забыть! — Мамонов засиял, что твой царский золотой, и повернулся к Андрею: — Это он. Человек, которого вы ищете!
— Отлично, — сказал Андрей скорее себе, чем Мамонову, и, не обращая внимания на насупившегося Синяева, пожал профессорскую руку и исчез за дверью.
Назад: Маша
Дальше: Маша
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий