Портрет мертвой натурщицы

Книга: Портрет мертвой натурщицы
Назад: Маша
Дальше: Он

Андрей

Они возвращались уставшие в город. Уставшие и измученные — собственным бессилием. Бесконечное «дежа вю» — белое мертвое тело, синяя борозда на шее. «Милость султана» — вдруг вспомнилось Андрею. Ненавистный уже Энгр, зажатый в безжизненных руках. Но это была не Света. Опять не Света. Ему казалось, что с каждым трупом напряжение растет, ставки повышаются: сейчас он не выдержит, взорвется, и наступит — пустота.
По радио протяжно и мрачно затянула Сезария Эвора. Маша прислонила голову к прохладному стеклу и прикрыла глаза. Андрей уже хотел переключить радио на что-нибудь более жизнеутверждающее или выключить, к черту, совсем.
— Оставь, — попросила Маша.
Они молчали и слушали песню. Андрею вдруг подумалось, что все его усилия с букетами и модными биойогуртами бессмысленны, потому что он — Копиист — все равно испортит ему всю обедню. «Какой мрачный у нас с Машей роман, — впервые подумал он. — Выложенный трупами. От такого не захочешь, а сбежишь к мальчику Пете в Вестминстер. Впрочем, мой роман со Светой не веселее. Похоже, — хмыкнул он, — я просто роковой мужчина. Но вовсе не в плане схожести с Бандерасом».
— Я ужасно боюсь, — глухим голосом произнесла Маша, не открывая глаз, — что все бесполезно. Ребус точно рассчитан по времени — пока мы доберемся до Харлема и следующей загадки, Светы уже не будет в живых.
Андрей мотнул головой, чувствуя, как привычно сжалось горло. Сказать ему было нечего.
* * *
А на следующее утро у него в кабинете появился художник Цыпляков. Было часов восемь — как-то очень неожиданно рано для богемы. Хотя, с сомнением оглядев его помятую физиономию, Андрей подумал, что для живописца это, скорее, ожидаемо поздно после ярко проведенной ночи.
Маша описала ему приятеля Бакрина, и, не будь в деле такой уж тупик, вряд ли они стали бы «гоняться за покойником», как Андрей это называл. Но тупик был налицо.
— Допустим, — говорил себе Андрей, — все эти Энгровские копии были сделаны давным-давно, еще до смерти Бакрина. А потом убийца отыскал эти работы, и…
Маловероятный ход, но других идей у него не имелось, и Андрей решил использовать этот. Митя грустно, сложив бровки домиком, улыбнулся, потянул вниз уже порядком растянутый свитер в бурых пятнах… «Краска, это просто краска!» — успокоил себя Яковлев. А художник дыхнул на него застарелым перегаром и дешевым табаком.
— Здрасте, начальник. — И сел без приглашения. Взглянул вокруг на пустые с раннего-то утра столы прочих сотрудников. — Вы, как я вижу, тут главный муравей.
— А? — нахмурился Андрей.
— «Стрекоза и муравей». Басня Крылова. В смысле — работаете много.
— Есть немного, — кивнул Яковлев. — А вы, судя по иронии, — стрекоза?
— Я? — Митя усмехнулся. — Я, начальник, самый что ни на есть стрекозел. Со стажем. Так как там с Васей? Есть что новое?
— Нет, — покачал головой Андрей. — Из нового — только трупы. Но маловероятно, что ваш давно покойный друг имеет к ним какое-либо отношение.
— Маловероятно? — вытаращил глаза Цыпляков. — Да вы в своем уме, начальник? А другой художник, способный Энгров подделывать, это вам что — вероятно? И потом, — Митя наклонился к Андрею. — Наколоть напыщенных музееведов липовыми Энграми — это вполне в его духе. Вы не представляете, что он был за тип!
— Вот и расскажите. — Андрей откинулся на спинку стула — хоть запах изо рта «стрекозла» был и невыносим, но сам художник ему почему-то был симпатичен.
Митя шмыгнул огромным носом, взлохматил и так стоящие дыбом нечесаные волосы:
— Ноу лимитс был наш Вася, понимаете? Вася без границ.
— В смысле?
— А не было у него и двадцать лет назад разделения на «можно» и «нельзя». Ну, к примеру, — и Митя внезапным барственным жестом закинул ногу на ногу, — приехали мы однажды к бабке моей в деревню. И вздумалось ему писать натюрморт: ну, знаете, такой «охотничий», с битой дичью. — Митя сделал паузу опытного рассказчика. — Так вот: передушил он тогда голыми руками всю бабкину птицу. Я его спрашиваю — ты, сволочь, с живых писать не мог?! Меня ж бабка прибьет! А он отвечает: не-а, с живых — совсем не то. Даже, знаете, удивился, засранец, моему вопросу.
Митя грустно улыбнулся, вынул из кармана потрепанного пиджака черно-белую фотографию и протянул Андрею. Тот задумчиво рассмотрел снимок, сделанный в каком-то бородатом году вроде начала 90-х на природе. Озеро, палатки на заднем плане, пара коротко стриженных девиц в джинсе и четверо длиннопатлых парней в плавках.
— Вася — второй слева, — Цыпляков ткнул почти детским пальцем с траурным ногтем в фотографию. Андрей вгляделся в узкое лицо с выразительным, купидоновым луком изогнутым ртом.
— Спасибо. Я могу ее пока у нас оставить?
Митя пожал плечами:
— Да берите совсем. Кому мы нужны?
Андрей крутил фотографию в руках — теперь, когда он знал, кто из этих юнцов Бакрин, лицо не отпускало его.
— Скажите, а у Бакрина были какие-нибудь особенности характера? Странности?
Митя усмехнулся:
— Были, конечно. Мы ж, люди искусства, все чуть-чуть с приветом. И чем талантливее, тем привет, понимаешь, приветистее. А Бакрин был не талант даже — больше. Боюсь слово назвать.
Андрей гнул свою линию:
— Ну, я не знаю — привязанности там, антипатии?
Митя вскинул на него глаза:
— Антипатии?.. Хотя… Знаете, Васька терпеть не мог молодых телок, даже хорошеньких. Странно, да? Особенно для художника, — он пожал плечами. — Я имею в виду — мы ж все задействованы на эстетике, на красивости. А привязанностей у Васи имелось всего две — мать да тетка. Им уже было хорошо за пятьдесят. Васятка их обожал. Мог с ними часами сидеть. Приводил в пример Рембрандта и Рубенса.
— Кого?
Митя ошарашенно на него воззрился, и Андрей, чуть покраснев, поправился:
— Я не в смысле — кто они такие. А в смысле — в каком смысле? — совсем запутался он.
Митя кивнул:
— В смысле, что старики живописнее молодых обтянутых мордашек. Морщинистые лица, говорил он, писать в сто раз интереснее — игра светотени, совсем иное выражение глаз…
— И это, — заинтересовался Андрей, никогда ранее не задумывавшийся на эту тему, — действительно так?
— Ха! — улыбнулся Митя вдруг совсем мальчишеской, бесшабашной улыбкой. — Кому как! Я вот, к примеру, больше люблю молодых писать. И красивых. — Он подмигнул Андрею, уже вставая. — И желательно голых!
«Бред какой-то! — сказал себе Андрей, когда художник исчез за дверью. Он пошел и открыл на всякий случай форточку — чтобы проветрить комнату от богемных алкогольных миазмов. Елки, этому парню так не хочется, чтобы Бакрин был мертв, что он заразил своим безумием и его! Для него, видите ли, свидетельство о смерти менее доказательно, чем рука гениального Васи, проглядывающая в эскизах Энгра! Да он просто пьян. И, как все художники, — чуть-чуть городской сумасшедший. Надо заниматься делами! И выгнать из головы чужих тараканов», — решил Андрей, бодяжа рекордное количество растворимого кофе в огромной кружке.
* * *
День прошел, как сон пустой. Ни на секунду не отрывался он от энгровского дела. Но допрашивая подружек покойных девушек, перечитывая до рези в глазах материалы дела, он чувствовал чугунной сыщицкой задницей и надзвездной сыщицкой интуицией, что тут только шелуха, никуда не ведущие концы, и взгляд его снова и снова возвращался к фотографии Бакрина. Митины тараканы никуда не делись из его башки, более того, прочно в ней обосновались.
Он брал карточку и вновь изучал детали этого, явно летнего дня, судя по густой листве и плавкам на мужчинах. Что он надеялся отыскать? Приметы времени, возможно, какой-то взгляд между членами компании. Может быть, рука одной из девушек в руке Бакрина? Или ревнивый взгляд, что позволит вытащить на свет, как гнилой зуб, какую-нибудь старую историю. Нет, ничего! Андрей чертыхнулся. Он должен был получить от Цыплякова имена всех членов этой компашки и переговорить с каждым из них, вот что! Из троих, оставшихся в живых, кто-то мог знать про Бакрина.
Он набрал Митин номер — но телефон звонил в пустоте. Андрей раздраженно кинул трубку на рычаг. Парень явно пьет, спит или пишет очередное бессмертное творение. Он оглядел соседние столы — вновь пустые, но теперь уже ввиду позднего часа. Муравей, вспомнилось ему. И бросил тоскливый взгляд на Машину половину стола.
Почти всю столешницу занимал альбом жанровой голландской живописи XVII века. Маша показывала ему картину. Он протянул руку и открыл альбом на своеобразной закладке: сложенный лист формата А3. «Служанка и Фигляр». И рядом — увеличенная цветная копия миниатюры из старинного фолианта. Андрей несколько секунд рассматривал без единой мысли репродукцию, а потом вдруг резко встал, ударившись коленом о ножку стола.
— Бред! — прошептал он и захлопнул чертов альбом с чертовой миниатюрой. Сорвал со спинки стула зимнюю куртку, сунул руки в рукава. Потом не выдержал: снова открыл страницу альбома. Де Хох. Развернул копию. Взял фотографию молодого Бакрина, положил под круг лампы рядом. На него смотрели три одинаковых лица.
— Не может быть! — прошептал он и повторил уже громко, на весь кабинет: — Этого просто не может быть!
Он с силой потер глаза и вышел из кабинета.
Назад: Маша
Дальше: Он
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий