Портрет мертвой натурщицы

Маша

Она редко заходила в антикварные лавки, поэтому сейчас ее мучило любопытство: все помещение напоминало тусклое старое зеркало в темных пятнах. Вглядевшись, можно было заметить парочку пухлых барочных ангелов, или золотисто отсвечивающий пропыленным медным боком кофейник, или ореховый буфет. Маша ждала, когда освободится антиквар, и одновременно — надеялась, что у нее достанет еще времени осмотреться. Тяжелые шторы умышленно не пропускали внутрь суетливую жизнь, все мысли о настоящем ушли: Маше захотелось присесть на один из обитых карминным бархатом чиппендейловских стульев и ни о чем не думать. А просто вдыхать воздух, пахнущий совсем иной, удаленной по времени, золотой пылью, старой кожей и воском.
Но только она опустилась на протертый бархат, как почувствовала легкое движение за спиной и до плеча дотронулась чья-то, казалось, призрачная рука. Вздрогнув, Маша обернулась.
Перед ней стоял сухонький старичок и показывал пальцем на жилистое горло.
— Прошу меня извинить, — зашептал он. — Только что мне сделали операцию на голосовых связках: всю жизнь слишком много болтал — и вот результат! Совсем не могу говорить. Пройдемте ко мне в кабинет.
И он повел ее узким проходом, сделавшим бы честь даже коридорам питерских коммуналок: так густо он был заставлен и завешан неразличимыми в потемках предметами. Сам кабинет — малюсенькая комнатенка, впрочем, с большим зарешеченным выходящим во двор окном, — вмещал только огромный стол, два стула — для хозяина и визитера, и шкаф, полный, очевидно, еще не оцененных предметов старины.
Маша на секунду сощурила глаза, привыкая к яркому свету, а старичок (звали его Максимилианом Алуевым, и он считался первым в Москве спецом и скупщиком классического европейского рисунка XVIII–XIX веков) покивал и зашептал интимно:
— Не уверен, будет ли от меня прок с вашим подражателем! Времена меняются, о темпера, уморис! — это так у нас на искусствоведческом изящно вполне каламбурили. Раньше Микеланджело достаточно было просто закопать свою статую, чтобы, откопав, выдать за античный оригинал. Если не ошибаюсь, кардинал Риарио отвалил за нее посреднику двести дукатов! Правда, до гения Возрождения добралось дай бог тридцать! И никакой тебе радиографии!
Он показал жестом на стул, предлагая ей сесть:
— И даже при нынешнем техническом прогрессе мы изнемогаем под лавиной подделок. Вот Коро с Айвазовским, к примеру — официально у француза 600 картин, а только в Штатах, по разным подсчетам, их более трех тысяч. А уж Иван Константинович сам признавал за собой шесть тысяч работ, а у нас за подлинники проходят уже шестьдесят тысяч! Если вам нужна серьезная экспертиза: я имею в виду краску, грунтовку, холст…
Маша покачала головой:
— Я не совсем…
Но старик, хоть и без голоса, уже сел на своего конька:
— У нас тут и оборудования подходящего не найдется. Конечно, всегда можно взглянуть невооруженным взглядом, глаз-то у меня обученный, но — с одной стороны катаракта назревает, с другой — минус три. А у меня тут только бинокулярный микроскоп, впрочем, мой любимый. Никогда не приходилось заглядывать?
Маша улыбнулась — любимый микроскоп?
— Только на уроках биологии, — сказала она.
— Ха! Микроорганизмы? Скукота! Сейчас, подождите-ка! — И Алуев жестом фокусника сдернул белую простынку с микроскопа, стоявшего на окне. Кряхтя, перенес агрегат на стол. Открыл шкаф и вынул небольшой холст — сантиметров двадцать на пятнадцать.
Маша пригляделась к картине: сумерки, какой-то порт. Старик подложил холст под микроскоп и приглашающим жестом предложил ей взглянуть.
Маша склонилась над окуляром.
— Что видите? — нетерпеливо зашептал рядом Алуев.
— Похоже на равнины и на взгорья. Или на море, — медленно, завороженно сказала Маша.
— Волны — это лессировочные мазки, увеличенные в пятьдесят раз, — удовлетворенно шепнул Алуев. — Слои краски, где больше лака, чем пигмента.
Маша с трудом оторвалась от микроскопа.
— Спасибо. Это…
— Завораживающе, правда? — Алуев был доволен эффектом. — Можно заглянуть, так сказать, внутрь картины. Увидеть реставрацию, оценить дефекты. А трещины вы заметили — как каньоны, заполненные пылью? По этой пыли мы определяем, подлинные ли перед нами работы.
— По пыли? — нахмурилась Маша.
— По тому, сколько ее в трещине скорее… — прошептал Алуев. — Видите ли, кракелюры — те трещинки на живописном слое, что так умиляют профанов, когда они хотят купить картину «постарее», легко создаются искусственным путем. Достаточно нагреть и резко охладить свой шедевр. Хотя и тут есть тонкости…
— Максимилиан Всеволодович… — начала Маша.
— А вот поляризационного микроскопа я не держу, — перебил ее старик. — Увеличение огромное, и красиво, не спорю. Знаете, как выглядит кусочек картины, увеличенный в 600 раз?
— Нет, — Маша с улыбкой склонила голову к плечу. Похоже, на сегодня ей лекция обеспечена.
Алуев закатил выцветшие глаза:
— Как россыпь драгоценных камней. Каждый пигмент дает свой цвет. Ну, и еще есть всякого рода излучения — рентген, ультрафиолет, ультракрасные лучи… — Он приятельски подмигнул Маше птичьим глазом в морщинистых веках: она явно ему понравилась.
— Наши бледные московские красавицы пользуют ультрафиолет для загара в солярии, а эксперты определяют с его помощью более свежий лак при массивной реставрации или смене подписи. Или возьмите рентген. Я просвечиваю им свое бренное тело, чтобы увидеть, как поживает мой артрит, а просветив картину, вы можете увидеть белила и определить, из чего их сделали.
— И что не так с белилами?
— Все так. Только основа у них разная. В основном — свинец. Но в XIX веке стали применять цинк, а в XX — титан.
— Хорошо, — Маша и не заметила, как сложила руки в типичной позе отличницы за партой. — Это, возможно, поможет вам определить временной промежуток, но не художника.
— Верно! — кивнул Алуев. — Но белилами рисовали подмалевок — и для визуального эффекта, и для экономии более дорогих красок. А подмалевок — это как почерк художника, иногда еще более явный, чем подпись. Подделать его, в отличие от подписи, много сложнее. — И он победительно взглянул на Машу. — У нас даже уже имеются, как, например, истории болезней в поликлиниках — базы рентгенограмм картин великих мастеров. Правда, попадают они в руки не только экспертам, м-да.
— А что с инфракрасными лучами? — не удержалась Маша.
— О! Совсем другой спектр! Очень любопытный. Знаете, можно детективы писать! Под инфракрасными лучами проявляется ранний, нижележащий рисунок. Он часто сделан карандашом или черной краской и выдает изначальные намерения художника. Так, к примеру, под портретом старика с бородой Рембрандта обнаружили его автопортрет. Или вот знаменитые «Менины» Веласкеса — там в изначальном рисунке и последующей смене его — политическая интрига мадридского двора! Или еще история с загадочной девушкой Ватто…
— Максимилиан Всеволодович, — Маша бросила взгляд на часы и ужаснулась: — простите меня, но…
Алуев замахал руками:
— Да, конечно, про Ватто расскажу в следующий раз!
Маша виновато на него посмотрела:
— Мне это очень интересно, но дело у меня к вам крайне важное. И оно заключается не столько в экспертизе, точнее — в экспертизе в иную сторону. Мы знаем, что рисунки — подделка. И нам необходимо определить имитатора, Копииста…
Алуев кивнул и протянул руку к большому конверту, который Маша вытащила из сумки. Он посмотрел дату на конверте — сегодняшнее число. И место отправки — Монтебан, и еще одна печать, переправленной уже из столицы дипломатической почты — Париж. Хмыкнул.
— Утренняя диппочта? — прошелестел он. Маша кивнула. Алуев достал рисунки и ловким, совсем не старческим жестом вынул из ящика вполне современную лупу.
Тут микроскоп не нужен! — сказал он и склонился над эскизами.
Затем по-юношески резво развернулся на стуле и рассмотрел набросок на свет. Покивал, пощелкал одобрительно языком и вновь с довольной улыбкой повернулся к Маше.
— И что, — протянул он ей обратно рисунки, — так французы и не поняли, что́ у них хранится вместо их обожаемого Энгра?
Маша без слов помотала головой.
— Ну-ну, молодец какой этот ваш Копиист! — шепоточком бодро сказал Алуев.
Маша вежливо улыбнулась:
— Этот «молодец» убил трех женщин и может убить еще троих. А мы пока не в силах найти никого, кто смог бы опознать его руку.
Алуев посерьезнел, побарабанил сухими пальцами по массивной столешнице:
— А вы не пробовали, милая, зайти поспрашивать в Академию художеств?
И на вопросительный взгляд Маши пожал плечами:
— Ну ведь кто-то должен был научить вашего героя такой виртуозной технике? Поверьте мне, не так много в нашей стране заведений, способных выпестовать подобный талант…
И они одновременно нахмурились. Маша сказала себе, что она — идиотка, раз не подумала об этом раньше. А Алуев озвучил свою мысль, уже прощаясь с ней у двери лавки:
— Мда, не был бы он так запачкан, я попросил бы вас меня с ним свести, когда поймаете.
И добавил расстроенно:
— Такая сангинная техника! И мы о нем ничего не знаем! Фантастика!
Назад: Маша
Дальше: Андрей
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий