Логово врага

Глава 4
Все ближе и ближе к цели

Любое путешествие дарует много открытий, и чем неспокойней оно проходит, тем шире раздвигаются границы познания. К примеру, в тот день Дарк узнал, что лежать под старой телегой на острых камнях куда удобней, чем в колючих кустах, где тело страдает не только от мелких шипов и едкого запаха растения, но и от набегов многочисленных букашек и мошкары. Четверть часа, проведенная под поломанной повозкой, пронеслась практически незаметно, и когда пригревшийся, использовавший бесчувственное тело девушки, как огромную подушку, моррон так расслабился, что подумывал вздремнуть, Крамберг подал сигнал, что в округе все спокойно и можно покинуть убежище.
Из-под повозки Аламез выполз в расстроенных чувствах, но спутнику того не показал. Накинув на плечо котомку со смертельным оружием, весьма походившую на обычную, но очень потрепанную дорожную суму, Дарк деликатно запихнул ногой выпирающие наружу конечности Ринвы под телегу. Затем моррон, подав Вильсету знак оставаться на месте и продолжать притворяться чинящим колесо горняком, медленно пошел к повороту дороги, ведь прежде чем двигаться дальше, нужно было взглянуть, а что за ним скрывалось. Ситуация позволяла такую неспешность. Неизвестно почему, но интенсивность движения по дороге телег, карет и пеших отрядов заметно упала. После отряда лучников мимо них прошло не более двух-трех дюжин человек, проехало не более трех телег и всего лишь одна небольшая карета.
Открывшаяся взору Аламеза картина, с одной стороны восхитила, а с другой – вызвала отвращение; в одном смысле порадовала, а в ином весьма огорчила. Примерно такие же неоднозначные чувства испытывает человек, забежавший в кусты по малой иль великой нужде и обнаруживший там еще теплый труп молоденькой красавицы. Природой в сердца мужчин заложен инстинкт любоваться прелестями женского тела, даже если они частично уже потеряли свою красоту. Но близость чужой смерти и печальные мысли о том, что же здесь недавно произошло, не позволяют насладиться видом увядающего «цветка». Прекрасное и ужасное сталкиваются в голове случайного свидетеля преступления, и это весьма замедляет мыслительные процессы.
Глазам застывшего на месте, обомлевшего моррона предстало огромное подземное плато, поражающее своей природной красотой, удачно подчеркнутое светом множества горевших где-то вдали факелов и костров. В самом центре, пожалуй, самой большой пещеры из тех, которые он видел, и раскинулся махаканский город Марфаро, точнее, его обезображенный землетрясением, временем, а затем уж и пришедшими в подземелье людьми труп, печально именуемый руинами. Небольшая подземная река, лениво несущая свои воды куда-то на юго-восток, отделяла изрядно разрушенные стены города от худо-бедно восстановленного махаканского тракта, простиравшегося далее на север, наверняка именно туда, где и находился выход из подземелья в наземный мир или сразу во вражескую цитадель. К самому же городу от большака вело довольно широкое ответвление, невымощенное, но целиком устланное деревянными помостами, почти новыми, на которых издалека не было заметно следов гнили. Через речушку был возведен хоть деревянный, но довольно основательный крепкий и широкий мосток, перед которым находился небольшой военный кордон.
Видимо, стражи как таковой в подземелье не было, а все важные объекты охранялись обычными армейскими отрядами. Шеварийские пехотинцы у въезда на место сбора и вторичной сортировки руды несли службу весьма и весьма формально, поскольку и в мыслях не допускали, что сюда может проникнуть враг. Заступив на пост, они даже не облачились в доспехи, да и на проходивших мимо их походного застолья возле костра горняков или проезжавшие телеги лишь изредка поглядывали. Впрочем, это было немудрено и легко объяснимо. Возницы-гномы и их остальные сородичи были выращены, как смиренные рабы, и бунтарским идеям в их головах просто-напросто неоткуда было взяться. Что же касается шеварийских рабочих и мастеров, то их лица уже давно примелькались, стали привычными и обыденными, словно красивый, но наверняка уже наскучивший служивому люду подземный ландшафт.
Как город Марфаро уже давно прекратил существовать, но на его руинах, по большей части разрушенных не стихией, а разобранных человеческими руками, взросла новая жизнь, далекая от красоты, с эстетической точки зрения уродливая, но зато весьма бурная и деловитая. Переделанный и заново обжитый шеварийскими мастеровыми город напомнил Дарку большой, черствый, растрескавшийся пирог, из которого нерадивая хозяйка взяла да и вырезала окончательно испорченную середину, тем самым поделив его на две невкусных, но еще годных к употреблению в пищу горбушки. Там, где раньше находился центр города и прилегавшие к нему богатые кварталы, теперь простирался огромный пустырь, на котором не было ничего, кроме залежей камней и обломков строительного мусора, свозимого сюда, похоже, со всей округи. Следами былого являлись лишь торчащие из каменистой почвы низкие основания стен когда-то возвышавшихся здесь домов. То, что не уничтожила природа, затем разобрали по камушку для собственных нужд захватчики, обосновавшиеся на западной и восточной окраинах разрушенного и вымершего махаканского города.
Восточная часть была ближе к дороге и густо застроена производственными цехами, судя по всему, сталеплавильными, а также невзрачными подсобными домишками и крытыми складскими площадками. Именно туда в основном и направлялись везшие руду телеги. Похоже, гном, с которым Дарк разговаривал на карьере, сам точно не знал, что творится в городе, а точнее, как принято у нынешних обитателей подземелий называть «место сбора руды». Здесь явно производилось не только окончательное отделение насыщенной породы от малоценного шлака, но и металлургическая обработка руды. По крайней мере, телеги, переезжавшие через мосток и направлявшиеся не в сторону карьеров, а дальше по тракту на север, везли большие стальные листы, тщательно завернутые в мешковину. Кузниц, в привычном смысле этого слова, в Марфаро не было; из отсортированной руды выплавлялась лишь сталь, ну а что из нее делали потом, оставалось только гадать.
От мостка по дорожке, ведущей к западной окраине, шел в основном лишь пеший люд. Там, судя по всему, и находилось небольшое поселение горняков и прочих шеварийских рабочих, командовавших многочисленными «стадами» гномов. Из-за почти уцелевших в том месте крепостных стен не видны были крыши жилищ, но, судя по общей площади, поселок был довольно большим, а народу в нем жило раза в три-четыре больше, чем Аламез изначально предполагал. В таком поселении, да еще находившемся вдали от больших городов, просто не могло не быть собственного аптекаря да лекаря, тем более что горняцкое дело и выплавка стали не менее травмоопасны, чем война. Переломы, ушибы, ожоги и прочие увечья в результате несчастных случаев наверняка происходят на плавильнях и складах чуть ли не каждый день.
Большее, чем изначально Дарк предполагал, число жителей рабочего поселения играло на руку чужакам. Это обстоятельство внесло довольно существенную поправку в планы Аламеза и на практике означало, что шансы без стычки с солдатами миновать кордон да перейти через реку были довольно велики. Если на руинах Марфаро обитала хотя бы треть или половина тысячи человек, а не какая-то жалкая сотня, то часовые явно не знали всех до единого в лицо, даже если бы служили здесь с самого начала добычи. Пьяный горняк, которого товарищи тащили бы домой, подхватив под руки, бесспорно, привлек бы внимание расположившихся у костра солдат, но не заставил бы их приподняться с насиженных мест.
Как известно, пьянство – всего лишь свинство, а не порок и уж тем более не проступок и не преступление. Перепившего мужика солдаты всегда поймут и простят, поскольку сами частенько грешат согревающими душу напитками. Вид перепившего лишь смешит, если, конечно, им не является близкий тебе человек и если едва стоящий на ногах, ничего не соображающий, но весьма агрессивно настроенный пропойца не пытается измутузить тебя кулачищами, случайно перепутав с заклятым обидчиком или явившимся за ним бесом.
К тому же иного выхода у них с Крамбергом просто-напросто не было. Подземная речушка вряд ли была глубокой, да и хищной рыбы в ней явно не водилось, но открытое, хорошо просматриваемое со всех сторон пространство пещеры делало невозможным переправу что вброд, что вплавь, тем более с телом девицы на руках. Часовые заметили бы подозрительную троицу еще задолго до того, как та приблизилась бы к берегу. Оставлять Ринву одну на тракте было нельзя, причем как под телегой, так и в зарослях. Очнувшись одна, да еще непонятно где, девица либо натворила бы глупостей, либо банально зачесала бы себя до смерти. Тащить же разведчицу, перекинув через плечо, было явным провалом, как, впрочем, и попытка перевезти спутницу в бессознательном состоянии на телеге. У шеварийцев не принято подвозить попутчиков, да и повозку, которая бы направлялась не к производственным цехам на восточной окраине, а в жилую, западную часть города, можно было прождать несколько долгих часов.
Осмотр того, как испоганили шеварийцы первозданную красоту махаканского подземелья, к которой прежние хозяева наверняка относились более бережно, продлился не долее двух-трех минут. За это время по неожиданно ставшей пустынной дороге никто не прошел и не проехал, что также слегка изменило первоначальную точку зрения моррона, наивно предположившего, что вынужденные работать и жить глубоко под землей шеварийцы позабыли различия между днем и ночью. Видимо, несмотря на отсутствие здесь солнца, горняки-поселенцы все же сохранили привычное представление о времени суток. Сейчас наверняка уже настала пора, которую с большим допущением, но все же можно было назвать поздним вечером или началом ночи.
Завершив разведку местности, Аламез поспешил вернуться к телеге, где и опечалил пронесшего напарницу весь предыдущий путь на плече Крамберга возмутительно несправедливым заявлением, что до лавки лекаря Ринву придется вести под руки, причем мучиться с бессознательным телом предстояло обоим.
* * *
Вампир Сонтерий не спал, хоть ему очень-очень хотелось заснуть, чтобы проснуться не важно когда, но вдалеке от этого места, в котором он был вынужден безотлучно находиться вот уже десять долгих лет. Его заточение в прекрасных апартаментах, которыми и герцог не побрезговал бы, началось с тех самых пор, как клан Мартел уже перестал довольствоваться властью над Шеварией и решил усилить свое влияние в мире людей. Именно тогда бессменный глава и основатель клана, герцог Теофор Мартел, издал указ, запрещающий всем без исключения сотрудникам научного корпуса покидать пределы находившихся под властью клана подземелий. Рядовым членам лабораторных групп было проще, они могли ненадолго отлучаться в пещеры покоренного Махакана и проводить там исследования. Что же касается ведущих ученых клана, то есть шефов лабораторных групп и заместителей командиров всех трех исследовательских бригад, то запрет был еще суровей. Им требовалось личное разрешение графа Норвеса, чтобы ненадолго выйти за ворота подземной цитадели. Как нетрудно догадаться, получить его было гораздо сложнее, чем награду из рук самого герцога.
Сонтерий мечтал очутиться в какой-нибудь далеко-далекой стране, где никто и никогда не слышал о вампирах, а политические интриги, мелочные склоки чиновников и дворян не вырывались за пределы королевского дворца. Вампир мечтал о покое, одиночестве, тиши и абсолютной свободе, не омраченной гонениями церкви и отсутствием средств, то есть о том, что потерял, когда был обращен и сразу же получил свою первую должность в научном корпусе самого могущественного из всех вампирских кланов.
Лежа в собственной ванне, наполненной отнюдь не кровью, а обычной теплой водой, Сонтерий подремывал, время от времени окидывал беглым взором свое далеко не юное, но крепкое и полное жизненных сил тело и уже в который раз (в сотый или в тысячный) задавался одним и тем же вопросом: «А не настала ли пора в корне поменять свою жизнь?» Проживший века ученый муж уже не помнил, когда впервые этот серьезный, судьбоносный вопрос возник у него в голове, но зато мог точно сказать, когда впервые ответил на него: «Да, пора!»
Это случилось в конце необычайно жаркого и душного лета двести восемьдесят семь лет назад, когда двадцатипятилетнему офицеру виверийской армии наскучило проводить дни, недели, месяцы и годы в бессмысленных драках, дуэлях, пьянках, гулянках да в неустанном повышении рогатости поголовья виверийских мужей. Военные будни надоели молодому командиру пехотной роты, наверное, потому, что протекали во время скучной мирной поры. Подав в отставку, Сонтерий решил заняться наукой, для чего и поступил в столичный университет, в котором сначала проучился, а затем и преподавал в общей сложности около сорока лет. Этот отрезок жизни ученого был, бесспорно, хоть и наполнен азартом познания с неутомимой жаждой открытий все новых и новых тайн мироздания, но окрашен в черный свет лишь с редкими проблесками тонюсеньких белых пятнышек и полосок. Если абстрагироваться от позитивных эмоций, которые ученый получал, и вести речь только о достижениях, то вспомнить особо и нечего. Больших открытий в ту пору он не сделал, поскольку любое, даже самое маленькое невинное исследование проводилось под строжайшим надзором святой инквизиции, чьи служители в науке не разбирались, хоть и делали важный напыщенный вид, а то, что не могли понять своими недалекими умишками, просто запрещали. И вот когда седеющему, сгорбленному под грузом болячек профессору вот-вот должно было исполниться шестьдесят пять лет, он во второй раз сказал: «Да, пора!» и снова резко развернул корабль своей загубленной жизни.
Это произошло случайно, как будто по воле сжалившейся над стариком судьбы. Став жертвой весьма нетребовательного к пище вампира, которому вдруг захотелось испить крови из дряхлого стариковского тельца, Сонтерий не только помог себе выжить, хоть кровосос изрядно покромсал его дряблую, больную плоть, но даже оказался способен приготовить зелье, которое защитило бы его от превращения в «сына ночи». Приготовить-то он приготовил, а вот пить не стал, поскольку ему уже надоели изводящие тело болячки, да и мысли о приближении смерти отнюдь не красили серые будни старенького профессора. Обращение прошло успешно, и хоть молодость с былой красотой вернуть не удалось, но зато медленно отмиравшая плоть вновь преисполнилась сил, а наполнившаяся новыми страстями и ощущениями жизнь не стала казаться такой уж глупой, нудной и бесцельной.
Лет двадцать Сонтерий лишь наслаждался ночным образом жизни и путешествовал, держась в сторонке как от политики в любом ее проявлении, так и от своих сородичей по крови. В то время он даже не знал, кровь какого клана текла в его жилах; не знал и не хотел узнавать. Но вот настала пора, когда странствовать приелось, а желания где-нибудь осесть и присоединиться к близким по духу и, главное, крови так и не возникло. Мысленно произнесся в третий раз «Да, пора!», Сонтерий решил ненадолго вновь заняться наукой, тем более что теперь инквизиция не могла ему помешать. Он и представить себе не мог, что это «ненадолго» превратится в «навсегда». Стоило ученому мужу лишь издать три небольших и, по сути, не таких уж и ценных трактата, как клан Мартел его приметил и призвал в свои ряды вольно блуждавшего по миру сына.
Новичку с седой головой оказал честь беседы сам граф Норвес, и Сонтерий просто не мог отказаться от его заманчивых предложений и от возможностей, которые гарантировал могущественный шеварийский клан. В четвертый раз принятое решение: «Да, пора!» стало самым неудачным и даже, можно считать, трагичным, поскольку хоть многое и дало, но и привело к рабству почти на двести лет. Конечно, он многого за это время достиг, совершил открытия, о которых и не мечтал, и долгое время жил полной, насыщенной жизнью, не ограниченной ничем и ни в чем. Ему многие завидовали, и, как следствие, доносы на него частенько ложились на стол как покровительствующего ему графа Норвеса, так и других влиятельных особ, приближенных к самому герцогу. Однако его вклад в научные достижения клана Мартел был настолько высок, что ни одна из кляуз не возымела действия. Положение Сонтерия было не просто прочно, а незыблемо, но в то же время окаменело стабильно. Примерно лет пятьдесят назад ученый достиг вершины своей карьеры. Он стал заместителем командира третьей исследовательской бригады и шефом сразу пяти лабораторных групп, и это был предел, выше ученому было уже не подняться.
Ключевые посты как в науке, так и в других областях жизни клана занимали лишь титулованные вампиры, являвшиеся непосредственным потомками самого герцога, число которых не превышало полсотни. Только те немногие, кто носил на плече небольшой кругляш черной нашивки с ярко-красным ястребиным когтем, имел право управлять и вершить судьбу клана. Право это, как нетрудно догадаться, давалось с рождения, и, сколько бы обычный шеварийский вампир ни старался, титула ему было не заслужить. Выдающийся и к тому времени уже снискавший признание ученый полагал, что станет исключением из этого правила, но жестоко ошибся.
В течение последующих десяти-пятнадцати лет Сонтерий все еще надеялся, что ему доверят бригаду и сделают, как Норвеса, графом, но надежда умерла, вновь поставив рожденного виверийцем вампира перед сложным вопросом, на который он, к сожалению, вынужден был дать отрицательный ответ: «Нет, не пора!» Необходимость перемен назрела, но для их осуществления не имелось возможности. Сонтерия не устраивало его положение в клане, и он был не в силах как возвыситься, так и сбежать. Бессмысленно было искать покровительства и у Ложи Лордов-Вампиров. Со многими Лордами он был лично знаком, и сразу несколько глав других кланов желали бы видеть его среди своих приближенных. Но портить ради него отношения с высокомерным, расчетливым, замкнутым и в то же время сумасбродным и жестоким герцогом Мартел никто бы не стал.
Восприняв недовольство своим положением как неизбежное зло, Сонтерий смирился и ушел с головою в работу. Долгое время это избавляло от дурных мыслей и настроений, но как только грянула война Шеварии с Герканией, а на клан Мартел ополчилась не только Ложа Лордов-Вампиров, но и Одиннадцатый Легион, то к недовольству собственным положением в клане прибавился еще и страх неминуемо приближающегося конца. Многие, слишком многие члены клана, как рядовые, так и занимающие высокие посты, как безродные, так и титулованные, являющиеся носителями герцогской крови, были слепы и слишком сильно верили в мудрость герцога и его окружения, и лишь разрозненные единицы, вроде Сонтерия, которые свои опасения и вслух-то боялись произнести даже в очень обтекаемой, абстрактной форме, понимали, что клану Мартел грозит поражение и полнейшее уничтожение.
Его Светлость герцог Теофор Мартел переоценил силы своих последователей, да и с шеварийскими вельможами был явно недостаточно строг. Шеварийские полководцы плохо вышколили свою довольно большую и хорошо вооруженную не без поддержки клана армию, и она не могла самостоятельно противостоять вторгшимся в королевство герканским войскам. Именно из-за этого клану пришлось далеко не в самое подходящее время растрачивать злато казны на сбор отрядов наемных головорезов и умасливание союзников. Тем не менее положение дел на всех без исключения фронтах оставалось незавидным. Несмотря на все уловки и диверсии, несмотря на коварное нападение на северные провинции Геркании подкупленных кланом Мартел соседей, противник не думал останавливаться, а медленно, но упрно, продвигался в глубь Шеварии и вскоре уже должен был бы взять в кольцо осады Удбиш. Родной клан Сонтерия слишком много времени, сил и средств уделял войне на поверхности земли, в то время как дела в махаканских подземельях шли все хуже и хуже и также требовали постоянного вмешательства. Карьеры по-прежнему давали слишком много шлака и слишком мало ценной породы. Подземные хищники все плодились и плодились, не желая вымирать, и делали попытки первой исследовательской бригады их извести откровенно смехотворными. Но самая большая опасность крылась в том, что покоренные, оболваненные и порабощенные гномы были не столь уж и безопасны, как это казалось с первого взгляда. Непокорная природа махаканцев брала свое, и это несмотря на тонны порошков, которые уже были подмешаны в еду да питье мирным и безвредным с виду рабочим. Управитель подземными выработками, маркиз Анвес, не видел и не хотел видеть угрозы, но Сонтерий чувствовал, что вот-вот и горняки поднимут восстание, даже если никогда и не задумаются о том, кем были и как жили их великие предки. От дешевой гномьей рабочей силы нужно было срочно избавляться, но вельможи с «ястребиными когтями» на рукавах были столь спесивы и самоуверенны, что откровенно не видели дальше своих высоко задранных носов.
Кстати, далеко не глупый ум Сонтерия так и не мог постичь, как и, главное, для чего Его Светлость, являвшийся основателем клана, наплодил в давние времена не одного, не двоих и не троих, а с полсотни прямых наследников. Зато за последние двести лет, что ученый муж ему служил, не разродился ни на одного. Непостижимо странным казалось и то, что никто из его потомков не боролся за благосклонность правителя-отца и, казалось, даже не мечтал о вступлении в права наследства. Заговоры, интриги и козни, сетями которых окутаны любые иные дворы, были чужды клану Мартел, и возможность их случайного возникновения никогда серьезно не рассматривалась. У властителя Теофора не было даже личных охранников, и он частенько один, без сопровождения свиты, покидал пределы дворца.
Непонятно аморфное, пассивно-сонливое поведение окружения герцога долго не укладывалось в пытливой голове ученого, но, когда в ней возникло смелое, граничащее с безумием предположение, все обрывки кривых линий логической цепочки выпрямились и соединились. Все сразу же встало на свои места, а убийственная правда явила свой уродливый, веками скрываемый под маской красивой лжи лик. Возможно, вельможи клана Мартел и состояли в каком-то отдаленном родстве с герцогом, но уж точно не являлись его потомками. Их объединяло нечто другое, то, что не должно было стать известным всем. Они составляли ядро клана, были чем-то вроде государства в государстве, а ложь насчет сыновне-отцовских отношений нужна была лишь для того, чтобы под благовидным предлогом не впускать в свой узкий круг чужаков. Таким образом, выходило, что «ястребиные когти» были совершенно иными существами, весьма отличными от остальных вампиров клана, которых они умело обманывали и которыми виртуозно управляли.
Наблюдения за графом Норвесом и другими вельможами, с которыми Сонтерию время от времени по долгу службы приходилось общаться, лишь укрепили эти подозрения и открыли глаза на многое, чего ни ученый, ни другие члены клана не замечали в суетливых, проводимых в заботах и трудах буднях. К примеру, граф Норвес не любил пить кровь и каждый раз неохотно потягивал живительную влагу из кубка, как будто это был рыбий жир или иная, очень противная на вкус микстура. От корченья недовольных гримас вельможа при этом удерживался, но если приглядеться, то со стороны было заметно, что процесс испития не доставлял ему наслаждения. К тому же граф частенько обнажал клыки на глазах низкородных соклановцев, но никогда не обагрял их, вонзая в тело жертвы, хотя всем известно, что пить кровь из живого теплого тела куда приятней, чем из хладного, бездушного сосуда. Его Сиятельство любил разгуливать по шеварийской столице днем и даже хвастался загаром, списывая отсутствие губительного воздействия на него солнечных лучей на особое, проявляющееся с годами свойство клановой крови. Конечно, это приходилось принимать на веру, ведь вельможа жил уже около тысячи лет, а Сонтерий относительно недавно приобщился к клану шеварийских кровопийц. Однако почему-то у низкородных сородичей, проживших пятьсот-шестьсот лет, наблюдалась лишь легкая невосприимчивость к свету солнца. Их кожа выдерживала лишь несколько жалких секунд, а затем начинала краснеть, пузыриться и дымиться. Новички сгорали сразу, трехсотлетний Сонтерий мог продержаться под солнцем пару-тройку секунд, а те, кто был вдвое старше него – всего с десяток, поэтому ученому мужу казалось как-то нелогичным, что тысячелетний собрат мог спокойно разгуливать под губительными лучами и даже загорать. Если объект иль явление развивается эволюционным, постепенным путем, то качественные скачки случаются редко и они незначительны, а в случае с графом Норвесом наблюдался настоящий, революционный прыжок свойств организма. Налицо был явный пропуск нескольких этапов плавного, медленного развития и парочки тысячелетий, за которые они должны были произойти.
Непонятных мелочей и более крупных странностей было множество. Их неполный перечень мог бы занять целый лист, так что у Сонтерия не оставалось сомнений. Он точно знал, что приближенные герцога являлись не только «сынами ночи», но и кем-то еще, более древними и могущественными существами, создавшими клан шеварийских вампиров как ширму, то есть лишь для того, чтобы в его тени прятаться от недоброжелателей и врагов, как явных, так и потенциальных. Ученый это понял, знал и благоразумно молчал, боясь допустить даже легкий намек на свою осведомленность.
Что же касалось вопросов ведомой войны, то в отличие от «ястребиных когтей» Сонтерий прекрасно понимал, что знания знаниями, волшебство волшебством, возможности возможностями, интриги интригами, а исход любого силового конфликта зависит вовсе не от них, а от крепкого, надежного тыла и от острого меча в сильной руке. На данный момент, по его оценке, у Шеварии не было ни того, ни другого. На фронтах дела шли плохо, да и в тылу творилось черт-те что. От военной экспедиции, посланной к Аргахару, до сих пор не было вестей или были, но настолько плохие, что граф Норвес предпочел о них умолчать.
Одним словом, Сонтерий в последнее время чувствовал себя крысой, сильной, но очень уставшей и напуганной безысходностью крысой, занимающей неподобающе низкое положение в стае, обитавшей к тому же в трюме медленно тонущего корабля. Сонтерий чувствовал себя крысой и из-за страха за собственную жизнь был готов себя соответствующим образом повести, то есть совершить гнусное предательство и не просто бежать, а постыдно воспользоваться выпавшим шансом перейти на сторону побеждающего врага.
Две недели назад ему было сделано очень выгодное предложение, от которого трудно, почти невозможно было отказаться. Сонтерий был заперт в подземной цитадели и не имел абсолютно никаких контактов с внешним миром, но враг сам нашел способ связаться с ним и передать условия сделки. Две недели, четырнадцать долгих дней и ночей, ученый провел в тяжких раздумьях, и вот пришла пора что-то решать. Самый важный вопрос в почти трехсотлетней жизни Сонтерия вновь стал актуальным, и нежащийся в ванной вампир в пятый раз за три века ответил на него «Да, пора!».
* * *
Сердце Аламеза замерло, а правая рука инстинктивно потянулась к древку дротика, когда часовые на посту вдруг все как по команде поднялись на ноги и, поправляя пояса, довольно недружелюбно посмотрели в их сторону. Это случилось, когда парочка притворявшихся горняками диверсантов уже почти миновала костер, возле которого солдаты устроили посиделки, и когда до моста через зловонную речушку оставалось дойти не более пяти-шести шагов. Близость врагов и их неожиданный, да к тому же дружный поступок чуть ли не обернулись провалом. Если бы в следующий миг случилось что-нибудь еще, то и приготовившийся к бою Дарк, и напрягшийся всем телом Вильсет не стали бы дожидаться, пока на них набросятся караульные, а, скинув с плеч бессознательную, но все же живую, ворочающуюся и постанывающую поклажу, ударили бы на опережение. Тем самым они раскрыли бы себя и загубили бы все дело, крест-накрест перечеркнув все прежние свои труды. И из-за чего? Из-за нелепого совпадения и собственной мнительности.
На самом же деле беспокойство не стоило и выеденного яйца. Поднявшись и оправившись, солдаты не попытались остановить проходящих мимо горняков, а нехотя стали складывать в мешки объедки вместе с посудой и прибираться на посту. Видимо, их дежурство уже подходило к концу, и они, конечно же, не хотели, чтобы устроенный во время несения службы бардак предстал глазам разводящего сержанта, который вот-вот должен был привести на пост новый наряд, а их увести отсыпаться в казарму. Причина же суровых взоров служивых крылась вовсе не в том, что они заподозрили в парочке горняков, тащивших на себе третьего, перепившего собутыльника, герканских диверсантов, а в том, что они желали перевалить грязную работу по уборке поста на чужие плечи, но только, как назло, не нашли, на чьи. Обычно пехотинцы заставляли прибирать за ними первых подвернувшихся под руку горняков, возвращавшихся в поселок с карьеров, но в тот вечер или ночь заставлять прислуживать было некого. Кроме Вильсета с Дарком на дороге не было ни души, а принуждать эту парочку солдатам крайне не хотелось. От пьяных в стельку можно ожидать чего угодно, любых пакостей, притом в самом большом ассортименте и количестве. Выпущенный даже ненадолго из крепких дружеских объятий перепивший горняк мог отчудить чего угодно: как банально полезть в драку, так и опорожнить желудок в костер или на мундир одного из служивых.
Таким образом, состояние Ринвы сыграло ее спутникам на руку и хоть в этом облегчило им жизнь, хотя во всем остальном только утяжелило, причем как в прямом, так и в переносном смыслах. Стройная девушка весила немного, но мужчины несли ее с трудом, поскольку оба уже не помнили, когда нормально ели, да и со сном им как-то не везло. Забытье в бочке нельзя было считать полноценным отдыхом, оно только лишило Крамберга сил, ну а Дарк в последний раз спал еще в Удбише, еще до того, как спустился под землю. Одним словом, переноска живого груза стала верным тревожным сигналом, что если оба как следует не отдохнут перед тем, как браться за серьезное дело, то силы покинут их в самый неподходящий момент. Оставалось только найти укромное местечко, где это можно было сделать. Постоялого двора в горняцком поселке явно не было, а дом лекаря, который они перед тем собирались найти и посетить, стал бы не очень надежным укрытием, в особенности если шеварийский эскулап откажется помогать добровольно или что-то заподозрит.
Благополучно миновав мост, троица уныло побрела по дороге на запад, хоть немного напуганный событием на посту Вильсет и предлагал не идти напрямик, а сделать крюк через простиравшуюся на месте центра города свалку; потерять немного времени, но зато избрать безопасный путь среди куч строительного мусора и завалов прочего хлама. Хоть эта идея и не была лишена здравого смысла, но Аламеза она не воодушевила, поскольку была сопряжена с дополнительными трудностями, да и риск провала не уменьшала, а наоборот, увеличивала. По мнению моррона, оснований для волнений не было. Они уже дважды привлекали к себе внимание солдат, и оба раза в них не заподозрили герканцев. А вот странная парочка, таскающая по свалке бессознательное тело третьего (не важно, перепившего, оглушенного или вообще мертвого), непременно показалась бы подозрительной случайным свидетелям, например мусорщикам. К тому же полчаса скитаний по свалке, и они не только бы перепачкались с ног до головы, но и пропахли бы отбросами. Горняк, от которого несет, будто от мусорщика, разводчика свиней или работника коллектора, просто не может не вызвать подозрений у своих собратьев по ремеслу. Но самый весомый аргумент против посещения царства мусорных куч состоял в том, что неизвестно, кто среди них мог обитать и охотиться. Это могли быть оголодавшие, заразные крысы размером с собаку; пещерные хищники, иногда наведывающиеся в поселок; или просто те, кому было что скрывать и прятать, например, душегубы и воры, любящие устраивать тайнички в укромных местах.
Не прошло и четверти часа, как путники добрались до руин крепостной стены и вплотную примыкавших к ним неказистых, кособоких строений горняцкого поселка. Как и предполагал Аламез, махаканский тракт и руины жилищ гномов шеварийцы не поленились разобрать для возведения собственных домов. Материал был выбран хороший, добротный, а вот строителями горные ремесленники оказались никудышными. В их небольших, каменных халупах не было ни одной идеально ровной стены, да и кладка между булыжниками трескалась и рассыпалась, что приводило не только к смещению отдельных камней, но и заваливанию набок целых стен. С первого же взгляда было понятно, строительство велось кое-как, собственными силами и без привлечения умелых каменщиков, которым за труды и науку нужно было платить. Горняки же явно на всем экономили, а свое проживание под землей считали явлением временными, и поэтому их не заботило, что дома не простоят и двух десятков лет. Они даже не удосуживались стеклить окна или натягивать бычьи пузыри. Покидая жилища или ложась спать, хозяева закрывали пустые проемы ставнями, когда же они бодрствовали в дому, то прямое сообщение с улицей их ничуть не смущало.
Едва зайдя в крохотный подземный городок, Дарк тут же почувствовал странную, непривычную атмосферу, царившую между приземистых, плотно прижимавшихся друг к дружке каменных времянок. Узкие улочки, по которым вдвоем рядом было очень трудно идти (в особенности когда посередине болтается еще одно тело); пустые оконные проемы, из которых потягивает дымком, стираными портками и едой; отсутствие оград и двориков с какой-никакой растительностью; отличная слышимость, как будто сидевшие по домам горняки кричали проходящим мимо прямо на ухо. Все это навязывало ощущение пребывания либо на торговом корабле, где команда вынуждена ютиться в трюме среди грузов, либо в тюрьме весьма свободного режима, где надзиратели стояли лишь на воротах, а в камерах не было ни стальных решеток, ни тяжелых дубовых дверей.
Нетипично для жизни города было и многое другое, например: отсутствие у большинства домов крыш (дождей ведь под землей не было), и подозрительное спокойствие на тесных улочках, которые скорее уж можно было считать проходами. Детвора не бегала под ногами и не орала, кидаясь друг в дружку грязью и иногда попадая в прохожих. Соседки не ругались и не вывешивали из окон сушиться белье (возможно, женщин в поселении вообще не было), а пьяницы не валялись в сточных канавах. Непривычным и противоестественным также показалось моррону абсолютное отсутствие всякой общественной жизни. Похоже, горных дел мастера не любили пустой болтовни и сборищ, а чесать языками да греметь стаканами иль пивными кружками предпочитали исключительно в рабочее время и за пределами горняцкого поселка. Здесь же они только ели, стирали и спали, а уж если и пили вино, то скромно и тихо, то есть не компаниями, а попарно или вообще в одиночку.
Это смелое предположение, как ни странно, оказалось верным. И вскоре глазам путников предстало неоспоримое тому доказательство. После пятого или шестого по счету домишки улочка внезапно расширилась, образовав крошечный пятачок перекрестка, миниатюрную площадь размером всего пятнадцать на двадцать шагов. Здесь, как и на улочках, не было ни души, а посредине возвышался столб с приклеенными на него листками: то ли приказами поселкового главы, то ли обычными объявлениями. Четыре из шести домов выходили на площадь задними, глухими стенками, не имевшими ни окон, ни дверей, и только два здания были возведены так, что, в принципе, допускалось, что время от времени в них будут захаживать посетители.
Первым было питейное заведение под многообещающей вывеской «Упой», внизу которой мелкими буквами было коряво написано: «разлив по кружкам и бочонкам». Как в большинстве домов поселка, крыши у корчмы не было, но рачительный хозяин заведения пошел дальше, весьма сэкономив на строительстве передней стены. Благодаря этому весь трактир был виден как на ладони, хоть рассматривать там было вовсе и нечего. Кухни не было, подсобных помещений тоже, за исключением погреба, массивный люк которого возвышался над деревянным полом прямо по центру строения. В левом углу открытого питейного зала стояла пирамида из дюжины бочек; а в правом приютился один-единственный стол и пара скамей, на одной из которых, забравшись с ногами и облокотившись спиной о холодную каменную стену, подремывал скучающий корчмарь, видать, давненько отвыкший потчевать за вечер более двух-трех посетителей. Однако, судя по толщине щек и прочих округлостей хозяина винных бочек, частенько пустовавший зал ничуть не вредил ведению хмельных дел и абсолютно не сказывался на толщине его кошелька. Скорее всего, горняки покупали вино бочонками перед уходом на карьер, а до закупочных емкостей в виде кружек опускались, лишь когда нужно было слегка опохмелиться или посекретничать с дружком, запершись у себя в дому. Появление на площади двух с половиной потенциальных клиентов не заставило толстяка даже слегка приоткрыть утонувших в щеках глаз.
На фасаде второго здания не было вывески, но по количеству грязи на выложенном камнями пороге, сразу было понятно, что горняки докучали хозяину этого дома гораздо чаще, чем корчмарю, у которого лишь раз в недельку, а то и в две, запасались бочонками с вином. Что, впрочем, было немудрено, учитывая, что именно здесь и проживал лекарь, возможно, единственный на все поселение горняков и металлургов. Не догадаться о том было сложно, ведь на плоской деревянной крыше, явно используемой как второй этаж или балкон, были установлены шесты с поперечными перекладинами, на которых сушились не только пучки каких-то трав, но и многократно использованный перевязочный материал. В основном это были не бинты, а длинные, распутанные мотки стираных-перестираных тряпок, кое-где с бледно-розовыми кровяными разводами и неотстиранными пятнами от мазей.
– Свезло так свезло! Почти сразу нашли, – обрадованно прошептал Крамберг; прошептал, потому что говорил по-геркански. – Деньги у тебя есть? Наверняка ведь у мастерового люда кошелями разжился…
– Да, есть, но погодь ты с деньгами, не суетись! – прошептал в ответ Дарк, опасавшийся сразу «окунаться в омут с головой». – Не вишь, что ль, дверь закрыта, да и ставни захлопнуты. Скорее всего, дома лекаришки нет.
– А мы щас проверим! – усмехнулся Крамберг и, сняв со своего плеча обмякшую руку Ринвы, тут же направился к дому, чтобы проверить это предположение.
Не ожидавший такой неразумной прыткости Аламез слегка замешкался и не успел вовремя остановить товарища, ухватив его за рукав, ну а потом моррону уже было не до того, ведь ему пришлось удерживать навалившееся на него тело девушки. Выкрикнуть же Дарк ничего не мог. По-шеварийски он говорить так и не научился, а отдыхавший корчмарь, возможно, вовсе не спал.
– Гара храпалявкает, Гару не тревогай! – внезапно подал голос слегка приоткрывший глазки корчмарь. – Обождявай мальца… час, могет, два…
– Делко важно, делко опасно! Пущай здравник твоей передком парнюге подтравленному сподможит, а уж задком подголовник слюнявкает да подгрызывает! – бойко парировал Крамберг, уже добравшийся до двери и собиравшийся в нее постучать.
– Всяк в поселье ведкает! – повысил голос проснувшийся толстяк, видимо, не на шутку встревоженный неразумным поведением Крамберга. – Гара добрый, Гара лечкает, но коль храпалявкает, злой, калечкает!
Уже принявшийся барабанить в дверь кулаком Крамберг ничего не ответил, лишь, повернувшись, рассмеялся перепугавшемуся корчмарю в лицо. К сожалению, Аламез был не в силах вразумить чересчур активно взявшегося за дело товарища, ведь сказать он ничего не мог, а прежде чем волоком оттащить разошедшегося Вильсета от двери, нужно было куда-то усадить или уложить Ринву, причем подальше от корчмаря. У хозяев трактиров и постоялых дворов глаз наметан, вблизи толстяк бы сразу понял, что это вовсе никакой не горняк, а переодетая юношей девица.
Тем временем Вильсет не собирался долго ждать на пороге. Не получив никакого ответа изнутри, герканский разведчик не нашел лучшего выхода, как пнуть ногой дверь и ворваться в дом мирно спящего лекаря. Не прошло и пары секунд, как до слуха моррона донесся какой-то треск и хруст, а затем раздался жалобный стон, побудивший Дарка к незамедлительному вмешательству, не исключено, что уже к запоздалому. Более не заботясь, куда положить Ринву, Аламез выпустил ее вялое тело из рук и бросился к двери, на ходу доставая из ножен отравленный меч. Когда же моррон ворвался в широко распахнутую дверь, то тут же и замер у порога, потеряв не только способность двигаться, но и дар речи. Такого он еще никогда не видывал…
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий