Призраки подземелий

Глава 6
«Сногсшибательное» открытие

Одиночество – не такая уж и плохая вещь, как многие думают. Хоть подавляющее большинство людей панически боится его, считая чем-то вроде апогея неудачливости и верным признаком, что настала пора кардинально менять курс своей жизни и срочно устраивать генеральную перестройку собственной личности, но на самом деле одиночество и частенько бредущее рядом с ним непонимание окружающих – сила не разрушающая, а, наоборот, созидательная.
Во-первых, одиночество доказывает, что ты в жизни уже чего-то достиг, уже вскарабкался на вершину, по склону которой остальные еще ползут или вообще топчутся у основания и боятся начать подъем. Одиночка ищет свой путь, в то время как его знакомые еще разгуливают в коротких детских штанишках и проводят дни, занимаясь ерундой, на которую ему уже давно жалко тратить силы и время. Пастух всегда одинок среди овец, точно так же, как всемогущий правитель страдает от непонимания его великих помыслов ограниченной, алчной челядью; страдает, но до смерти боится приблизить к себе по-настоящему умных людей. Именно из-за этого страха монарх окружает себя лишь теми, чьи помыслы написаны прямо у них на физиономиях и чьи поступки настолько предсказуемы, что нет необходимости утруждаться их просчитывать. Для пастуха одиночество – свобода, для короля – тяжелое бремя, непомерная плата за власть, плата, которую приходится вносить по частям в течение всей жизни. Каждый умный человек сам для себя решает, кем ему лучше быть: пастухом иль королем; к чему стремиться и на что тратить время. Однако каждый из незаурядных, мыслящих личностей по-своему, в большей или меньшей степени, но одинок и наталкивается на стену непонимания, которую нельзя преодолеть, можно только разрушить.
Второе преимущество одиночества состоит в том, что оно обостряет чувства и приводит их в гармонию с холодным, бесстрастным расчетом. И именно по этой причине любой одинокий человек, будь он хоть монах-отшельник, хоть нищий бродяга, воспринимает мир по-иному, чем живущие в сообществе люди. Ну а если он к тому же не считает свой образ жизни проклятьем, то по-настоящему счастлив. Такому человеку никогда не бывает скучно, всегда не хватает времени для важных и интересных дел, а единственное, о чем он жалеет, так это о том, что не в силах объять необъятное и изменить жизнь отвергающей его человеческой общности в лучшую сторону…
…Наконец-то Дарк остался один. После сытной трапезы его товарищи спали, забавно свернувшись клубочками, на широких, но коротких кроватях, сделанных гномами для гномов и никак не рассчитанных на рост людей. За исключением этого недостатка старая махаканская мебель была прекрасна: добротна, ладно подогнана, долговечна, прочна и полностью лишена всяких чудаковатых изысков в виде завиточков, орнаментов и прочих излишеств, которые совершенно не нужны тому, кто просто хочет хорошо поспать. К тому же эта мебель простояла среди пустых стен казармы около сотни лет, но не рассохлась, не покрылась трещинами или иными изъянами, которые приносит с собой безжалостное время. Вот уж действительно, гномы умели делать вещи на века, но вряд ли предполагали, что некоторыми пережившими их самих предметами обихода будут когда-нибудь пользоваться спустившиеся под землю люди.
Аламез сидел возле догоравшего костерка посреди практически пустой комнаты и с тоскою взирал на третью, пустовавшую кровать, не разрубленную Крамбергом на дрова, а оставленную специально для него. После еды моррона клонило ко сну, но он не позволял отяжелевшим векам сомкнуться, ведь он сам вызвался охранять сон спутников и теперь не мог заснуть на посту. Хоть голоса в его голове уже давно поутихли, но от них остался неизгладимый след – странное ощущение, что вот-вот что-то должно случиться. При таких обстоятельствах Дарк не мог позволить себе спать, не мог доверить не только свою жизнь, но и судьбу чего-то большего и важного простым людям, которых к тому же практически не знал. Конечно, Ринва и Вильсет не были новичками в разведке, но явно не обладали должным опытом и чутьем для такого опасного похода. Довериться им было нельзя, поэтому Дарк поступил, как гласила старая добрая поговорка, которую он не раз слышал от разведчиков, охотников, морронов, вельмож и наемных солдат: «Хочешь, чтоб что-то получилось хорошо, сделай сам!» В зависимости от эпохи, королевства и индивидуальных особенностей говорившего, слова этого выражения частенько варьировались, но смысл всегда оставался один, и в ответственные моменты жизни Дарк ему неотступно следовал.
Костер медленно догорал, но это было и к лучшему. Часовой не спешил подбрасывать в него дров, хоть от пары безжалостно изрубленных киркой кроватей еще осталась внушительная кучка обломков. Говорят, что на огонь человек может смотреть вечно, но только при свете дня или в кромешной тьме. Когда же поблизости имеется другой яркий источник света, да к тому же искусственный, это занятие далеко не из приятных. В неестественном зеленом освещении, к которому уже давно привыкли глаза путников, живое пламя приобрело резкий желтый оттенок, обрамляющий его языки и постоянно мерцающий. От этого вначале у всех троих заслезились глаза, а затем и разболелись головы. Предложение Дарка на время загасить светящиеся палки или накрыть их чем-нибудь, почему-то дружно было отвергнуто обоими спутниками, причем довольно рьяно. Видимо, разведчики еще боялись внезапного нападения тварей и фанатично верили в великую силу зеленого света, способного их отпугнуть. Что же касалось моррона, то он был абсолютно уверен, что хищники, обитавшие в окрестных пещерах, уже давно обходили эту стоянку стороной. Они считали территорию, отгороженную от их мира стеною, охотничьими угодьями очень сильного зверя и никогда бы сюда не сунулись. Среди животных не бывает самоубийц, в этом они гораздо разумнее многих людей…
Всё было спокойно. Снаружи не доносилось ни звука, да и запах гниения ничуть не усилился, хоть дыма стало гораздо меньше. Тела спутников мерно вздымались во сне, что вносило некую долю умиротворения в непривычно спокойную обстановку. Однако моррон еще не был уверен, что разведчики спят достаточно крепко, чтобы не заметить его ухода. Сидеть же на месте без дела он уже не мог, но вынужден был ждать, пока усталость не возьмет свое и чуткий сон союзников не обратится в глубокую дрему.
Но вот долгожданный миг настал. Огонь затух, оставив после себя лишь несколько дымящихся головешек, а храпевший во сне Вильсет не завозился, когда осторожно поднявшийся с пола Аламез легонько пнул его носком сапога в то самое место, откуда растут ноги и где заканчивается спина. Радуясь, что он наконец-то дождался этого упоительного момента, моррон подобрал одну из светящихся палок и, осторожно ступая с пятки на носок, направился к выходу. Бесшумно выйти из казармы оказалось легко, ведь ее просторное помещение было совершенно пусто, если не считать нескольких кроватей, а на идеально ровном каменном полу не было ни обломков, ни мусора. Когда они только вошли внутрь здания, моррону даже показалось, что его время от времени прибирают. Мелкая известковая пыль здесь, конечно, водилась, но ее было куда меньше, чем снаружи.
Свобода открытых подземных просторов встретила Дарка бодрящей прохладой, мгновенно ударившим в ноздри запахом гниющей плоти и отвратной картиной, от которой он за время, проведенное внутри казармы, уже успел поотвыкнуть. Однако этот нерадушный прием, естественно, не заставил его вернуться и отказаться от планов. Прежде всего моррон подобрал кирку, так и дожидавшуюся его возле колодца, а затем быстро, но осторожно стал спускаться вниз; туда, где находились призывно приоткрытые ворота. Узенькая темная щелочка между створками искушала его, манила ненадолго покинуть безопасную стоянку и произвести небольшую разведку, чтобы хотя бы мельком взглянуть на легендарный караванный путь и настоящее махаканское подземелье, о которых, как о Небесах, многие люди слышали, но никто ни разу их не видел.
Вначале ничего не предвещало беды. Первую половину спуска моррон преодолел практически бегом, но примерно в середине склона его вдруг вновь одолели тихо шепчущиеся голоса, неизвестно откуда появившиеся в голове и не желавшие её покидать. Один голос, видимо имевший какое-то отношение к Коллективному Разуму, настойчиво шептал всего лишь одно слово: «Назад!» – повторяя призыв на всех четырех известных Дарку человеческих языках: имперском, герканском, филанийском и виверийском. Накладывающаяся на него незнакомая речь была более груба, жестка и разнообразна. Смысла обрывков длинных тирад моррон не понимал, пока его слух не уловил два когда-то слышанных от знакомых гномов и навсегда оставшихся в памяти слова – коротких, емких и очень обидных. Они шли подряд, так что наверняка являлись словосочетанием. Одно обозначало на гномьем языке брюхо, хотя более точный перевод звучал бы как «цех переработки первично измельченной жратвы», а другое – грубое, насильственное действо, о котором при дамах не принято говорить даже на языке намеков, но именно с прекрасным полом обычно и связанное.
Несмотря на жесткое требование и явную угрозу, Аламез не повернул назад, за что тут же и поплатился. К нижней плите пологого спуска он уже скатился калачиком, корчась от жуткого приступа боли и судорожно сжимая обеими руками как будто пронзенный раскаленным вертелом живот. Мучения были жуткими, и уже пожалевший о своем своенравном упрямстве моррон непременно бы закричал, не только перебудив оставленных в казарме попутчиков, но и отогнав истошным воплем к дальнему берегу озера всю водившуюся в нем рыбу. Однако его гортань как будто слиплась, воздух из легких выходил, но вместо крика получалось лишь тихое, надсадное шипение.
Сжигавшая внутренности резь неожиданно исчезла, и Дарк, исключительно ради того, чтобы проверить смелое предположение, сделал шаг вперед. Новый приступ боли не заставил себя долго ждать, но так же быстро и закончился. Ему не позволяли уйти, но вовсе не хотели убивать. Смерть моррона была не нужна ни Коллективному Разуму, ни кому-то еще, кто предпочитал изъясняться на махаканском и наивно полагал, что его понимают. Впрочем, желанного результата голоса достигли. Хоть их «слова» прозвучали недостаточно убедительно, но «дела» принудили Дарка к исполнению чужой воли.
Оскорбленный, что с ним обращаются, как с непослушной собакой – после недолгих и, в общем-то, формальных уговоров сразу же пустили в ход хлыст, – Аламез стал поспешно подниматься наверх. Моррон злился на своего создателя, но в то же время и понимал, насколько это бессмысленно. Получивший пару болезненных ударов пес может хоть как-то отомстить жестокому хозяину: улучив момент, тяпнуть обидчика за мягкое место; позволить ночному вору безнаказанно обокрасть дом; или сотворить в хозяйских башмаках зловонную лужу. Он же ровным счетом ничего поделать не мог. Неисполнение же воли Коллективного Разума было чревато для него серьезными последствиями.
Вернувшись на стоянку, Дарк стал думать, чем бы заняться. Его планы были сорваны, а после болезненного воздействия общий тонус организма заметно повысился, и спать, как назло, не хотелось. Будить попутчиков было бессмысленно. Проснувшись, разведчики захотели бы продолжить путь, а он был пока прикован к этому месту, не понимая, почему, и не зная, надолго ли. Аламез не мог сообразить, как будет объяснять Ринве, что ему на какое-то неопределенное время необходимо остаться на этой стоянке. Трудно дать другому человеку вразумительный ответ, когда сам его не знаешь.
Подсказка к разгадке этого таинства наверняка крылась на открытом захоронении мертвых тел, но копаться в кучах костей, догнивающей плоти и искореженного железа Дарк не собирался. Он даже, насколько это было возможно, обходил мертвые тела стороной, причем отнюдь не из-за брезгливости. Сам бы он, конечно, не умер, если бы подцепил какую-нибудь заразу (ведь тело моррона было способно побороть любую смертельную для человека инфекцию), но его попутчики вряд ли бы выжили, тем более без лекарского ухода, целебных снадобий и теплой постели. Лишаться союзников, хоть и бывших себе на уме, Аламезу крайне не хотелось.
Поскольку уйти со стоянки было нельзя, а ходить кругами вокруг пустых строений в высшей мере бессмысленно, да и малоприятно из-за трупного смрада, Дарк решил отправиться к берегу, пока еще не зная, что именно будет делать. На ум моррону приходили две идеи: доплыть до скалы на правом краю бухты и изучить покрывавшую её слизь или понырять возле берега в поисках останков другой затопленной лодки. Как бы там ни было, а погружения в холодную воду было не избежать. Просто сидеть на каменных плитах, подобно неживому истукану, и взирать на воду было еще мучительней, чем лежать на кровати с закрытыми глазами и мечтать, что рано или поздно, но к тебе обязательно придет сон.
Дойдя до кромки воды, Аламез уже отложил кирку со светящейся палкой и собирался стянуть с себя рубаху, как его внимание привлекло нечто странное, вдруг появившееся вдали, причем вовсе не объект, а легкое, едва уловимое глазом изменение цветового фона над поверхностью воды. В свете искусственного факела были отчетливо видны лишь предметы вблизи, то же, что находилось на удалении тридцати-сорока шагов, скрывала сплошная пелена темно-зеленого фона, бывшего лишь чуть-чуть посветлее толщи воды. Слева от Дарка небольшой участок пространства вдруг начал светлеть, медленно, но верно приобретая очертания расплывшегося пятна. Это могло означать лишь одно – приближение другого источника света.
Моррон впал в замешательство, но кто-то, крепко засевший у него в голове, взял под контроль непослушное тело и приказал на миг застывшим рукам продолжить снимать рубаху, а затем, сложив её пополам, бросить на лежащую под ногами осветительную палку. Окружающий мир тут же погрузился во мрак за исключением двух едва светившихся зеленым цветом пятен. Одно, довольно большое, находилось прямо у Дарка под ногами, едва пробиваясь сквозь сложенную вдвое толстую ткань рубахи, а другое, размером чуть крупнее медяка, светилось над водами озера.
«Это корабль или лодка! Кто-то подплывает к берегу, и этот кто-то пользуется точно таким же светящимся раствором, как мы! Этот кто-то явно враг!» – быстро пронеслась в голове Аламеза вполне трезвая мысль, мгновенно побудившая к действию.
Прекрасно понимая, что раз он заметил пятно, то и плывущие на корабле наверняка приметили светящуюся на берегу точку, Дарк всё же откинул рубаху с «факела» и, быстро подхватив лежащие под ногами пожитки, что есть силы понесся к баракам, собираясь предупредить спящих соратников о приближении судна чужаков.
Бежал он быстро, но всё равно опоздал. Честь пробудить разведчиков ото сна досталось кому-то иному, невидимому, но зато громко услышанному. Не успел моррон промчать и десяти шагов, как мертвецкую тишину, царившую над бухтой, разорвал громкий и как будто пронизывающий всё тело насквозь рёв походной трубы, какой обычно звучит, когда выстроенные в поле пехотные полки готовятся принять на себя первый и самый мощный удар вражеской кавалерии.
Сигнал тревоги многократно усилило эхо, раскатившееся под сводом огромной пещеры, и уж точно не только встревожившее всю рыбу в подземном озере, но и перепугавшее зверье в радиусе нескольких миль. Звук был настолько мощным, что даже сотряс плиты под ногами моррона, однако барабанных перепонок не повредил, по крайней мере, когда он резко оборвался, в ушах Дарка не воцарилось монотонное гудение, и они сохранили способность слышать.
Возвращаться к соратникам уже не имело смысла. Рёв трубы, донесшийся неизвестно откуда, их уже разбудил, и они сами вот-вот должны были появиться из казармы. Аламез был абсолютно уверен, что Ринва с Вильсетом, похватав мешки, сразу же побегут к воротам. Он бы сам так поступил, имей возможность. Однако, поскольку руководящие им высшие силы были против его далеко не постыдного отступления, Дарк решил, наоборот, вернуться к берегу: отчасти чтобы не мешать попутчикам благополучно спасать свои жизни; отчасти чтобы лучше рассмотреть, что там будет дальше происходить. Если бы разведчики увидели его, то потеряли бы драгоценное время, пытаясь уговорить бежать вместе с ними к воротам. Также они подумали бы, что охранявший их сон часовой уже подленько ретировался, бросив спящих спутников, то бишь их, на произвол судьбы. По большому счету, Аламезу было без разницы, сочтут его трусом или нет. Мнения, репутация, слава и честное имя – в этих категориях мыслят лишь те, кто заботится прежде всего о себе, а затем уж немного о деле. Морронов же не волнуют слава, которую они переживут, репутация, которая недолговечна, и мнения людей, не способных увидеть мир таким, каков он на самом деле, и понять истинную мотивацию поступков легионеров, порой кажущихся более чем странными. Морронов волнует лишь дело, и поэтому Дарк, натянув на себя рубаху и возложив на плечо кирку, неспешным шагом направился обратно к берегу, тем более что, говоря языком бродячих комедиантов, «представление» уже началось.
Корабль или лодка врага еще не показалась в поле зрения, хоть свечение, исходившее от нее, заметно усилилось. А на пустом берегу, наоборот, стали происходить очень странные вещи, узрев которые любой человек широко разинул бы от удивления рот да так бы и застыл, надолго уподобившись безжизненному каменному изваянию. Но Аламез уже столько повидал на своем веку всевозможных чудес да их жалких копий – иллюзий, что картина, представшая его глазам, хоть и впечатлила, но не поразила.
Всё началось с того, что, как только смолкла труба, несколько рядов каменных плит, находившихся у самого берега, довольно быстро пришли в движение. Одни опустились, другие, наоборот, поднялись, сдвинувшись на соседние, а третьи просто откинулись в сторону. Наверняка скрытый механизм, приведший их в движение, не только был мудреным и мощным, но и находился в отменном состоянии. Всего за пару-тройку жалких секунд в идеально ровной площадке искусственного каменного побережья образовались три огромные ямы, причем совершенно бесшумно, без характерного скрежета зубьев железных шестеренок, звона подвесных цепей иль скрипа тросов да истертых лебедок.
Не успел Дарк воздать должное махаканской инженерной мысли, как из темноты ям стали выползать стальные чудовища, бывшие на самом деле не чем иным, как метательными приспособлениями. Они выглядели совсем не так, как привычные для взора любого солдата осадные орудия: баллисты, катапульты и требучеты; да и размерами им заметно уступали, но что-то подсказывало моррону, что эти хитроумные устройства махаканцев обладали куда большей разрушительной мощью, скорострельностью и точностью. Непонятно было другое, кто из них собирался стрелять?
Как правильно говорится: «Ответы на самые сложные вопросы приходят сами собой!» – но в этот день моррон убедился, что иногда они еще и прибегают, причем довольно шустро. Не успел Дарк и подумать, откуда возьмется обслуга береговой батареи: выползет ли со дна образовавшихся ям иль эффектно появится из воды, как за его спиной раздался топот многочисленных ног, грохочущих подкованными подошвами тяжелых сапог по каменным плитам. Резко обернувшись, Аламез тут же обомлел и в этот миг действительно по-настоящему испугался. Прямо на него со стороны казарм быстро бежал большой отряд с ног до головы закованных в стальные доспехи гномов. Это были не добродушные «наземники», способные крепко подраться в трактире, но не воевать; не во многом уподобившиеся людям полукровки; а жаждущие крови врагов настоящие махаканские воины с развевающимися на ветру огромными бородами и пылающими взорами, потрясающие на бегу своими грозными секирами, щитами да боевыми топорами. Они были такими, какими Дарк их запомнил по прошлой жизни, и их было много: несколько десятков или пара сотен. За краткий миг до столкновения с несущейся на него грозной стальной массой моррон не успел сосчитать. Ему было просто не до того…
– Дорогу, болван, дорогу! – громогласно взревел ближайший гном и, не собираясь ждать ответного действия долее краткой доли секунды, с разбегу запрыгнул на обомлевшего Аламеза.
Мощный удар закованного в сталь плеча обжег моррону грудь и чуть не проломил жалобно хрустнувшую грудную клетку. На ногах Дарк, конечно же, не устоял. Его тут же откинуло на пару шагов назад и больно ударило головой о твердь каменного покрытия. В этот миг уже сильно пострадавшее тело моррона жило само по себе, не подчиняясь парализованной болью и дыхательными спазмами воле. Едва оказавшись в горизонтальном положении, оно инстинктивно произвело несколько важных действий, дабы избежать еще больших страданий и увечий, а именно: свернулось в позу эмбриона, плотно закрыло голову обеими руками и до судороги напрягло мышцы живота, что позволило сначала сделать надсадный, очень болезненный выдох, а затем и глубокий вдох.
Так Аламез и лежал, а мимо него проносились гномы. Одни пытались его оббежать, другие через него перепрыгивать, но далеко не у всех тяжеловесных бородачей это получалось…
* * *
Сперва сбитый с ног, а затем бесцеремонно затоптанный сапожищами (что при иных обстоятельствах можно было бы расценить как оскорбление) Дарк пролежал без движения около пяти минут, хотя в этом плачевном состоянии он вряд ли мог точно определять время. Но вот наконец-то боль отступила, а пострадавшему от множественных ушибов телу вернулась способность двигаться. Произошло это, конечно, не сразу, а постепенно: сначала зашевелились одеревеневшие руки, затем чуть-чуть приподнялись веки, образовав узкую щелочку глаз, и лишь затем моррон, по которому пробежался табун низкорослых, но тяжеловесных воинов, кое-как перевел свое тело в вертикальное положение, то есть, говоря по-простому, сел.
Следующим делом Дарк попытался пошире открыть глаза, но, тут же ощутив сильную резь, снова зажмурился и обхватил загудевшую голову обеими руками. Еще недавно приятный, светло-зеленый свет теперь причинял Аламезу страшную боль, но даже если бы он ее и превозмог, то всё равно бы толком ничего не увидел. Перед взором пострадавшего всё кружилось, двоилось и расплывалось, видимо, без сотрясения мозга не обошлось.
Лелея в сердце надежду, что зрение скоро восстановится, Дарк напряг слух и попытался вслушаться в какофонию разноплановых, накладывающихся друг на друга шумов идущего невдалеке боя. Это у него получилось, но мало что дало. Он лишь узнал, что сражение идет полным ходом и что береговая батарея гномов также находится под прицельным обстрелом орудий корабля или сразу нескольких кораблей. Свист метательных снарядов, летающих по воздуху туда-сюда, и грохот их приземления заглушали все остальные звуки: скрежет механизмов, команды, отдаваемые командирами расчетов криком, и стоны раненых, без которых, естественно, тоже не обошлось. В общем, Дарк понял, что слух ему не помощник, как, впрочем, и остальные органы чувств. Дать информацию, что именно происходит невдалеке, могло только зрение, а значит, его нужно было срочно восстановить.
Превозмогая спазмы в висках и жуткую резь под веками и в надбровных дугах, Аламез всё же открыл глаза и в который раз смачно обругал Коллективный Разум, почему-то не посчитавший нужным избавить свои создания, то есть морронов, от ощущения боли. Неизвестно, что помогло: то ли упрямство, то ли сквернословие; но мир перед глазами моррона постепенно перестал расплываться, и он в конце концов увидел то, что так хотел, правда, это его не очень обрадовало.
С того места, где Дарк находился, к сожалению, был виден лишь берег да узенькая прибрежная полоска воды. Всю остальную картину сражения, то есть корабли врагов, скрывала сплошная темно-зеленая пелена, из которой довольно часто вылетали каменные ядра, то погружающиеся в воду и вздымающие ввысь фонтаны брызг, то разбивающиеся о необычайно прочные плиты покрытия и обдающие находившихся возле метательных устройств гномов каменным градом мелких и острых осколков.
Неизвестно, какие потери несли нападавшие, но оборонявшим берег махаканцам уже крепко досталось. Одно из орудий было разбито. Скорее всего прямо в него попал крупный снаряд, раскурочивший всю переднюю часть механизма и убивший с полдюжины низкорослых бойцов. Второе махаканское орудие, выстреливающее снаряды, как баллиста, еще находилось в боевом состоянии и вело огонь, посылая один за другим горящие снаряды в темноту, хотя его поворотная площадка была сильно искорежена и накренена под углом в тридцать – тридцать пять градусов. Третья машина смерти пока не пострадала, но камни, выпущенные уже пристрелявшимся врагом, ложились всё ближе и ближе к её заваленной мертвыми телами станине.
В этом скоротечном, но ожесточенном бою очень многое вызвало недоумение и откровенное непонимание Аламеза. Как опытный воин, побывавший не в одном сражении, в том числе и в таких вот перестрелках, он, конечно же, понимал, что суетившаяся возле еще способных вести огонь орудий обслуга составляла не более десятой части того отряда, который по нему пробежался. Остальные воины скорее всего до поры до времени отсиживались в ямах и вылезали из них лишь для того, чтобы заменить раненых и убитых. Мертвых гномов он видел, притом их было довольно много, а вот раненые почему-то на глаза не попадались, как, впрочем, и санитары, которых в пограничном отряде просто-напросто не было. Все махаканские воины, находившиеся на берегу, занимались исключительно обслуживанием орудий: одни трудились у поворотных механизмов, вторые прицеливались, остальные подносили из ям снаряды. Те же, кто падал при очередном разрыве вражеского снаряда, либо сразу вставали, либо уже не поднимались.
Поразило Аламеза и то, что весь берег был усыпан осколками и телами убитых, а на каменных плитах, о которые разбивались снаряды, не оставалось ни малейших следов от мощнейших ударов: ни царапин, ни трещин, ни выбоин. Такого просто не могло быть, это противоречило всем известным законам природы. Не меньшее удивление вызвал у Дарка и тот странный факт, что махаканские гномы развели на берегу всего лишь парочку небольших костерков, да и то не для освещения, а для того, чтобы поджигать от них посылаемые во тьму снаряды. Таким образом, выходило, что при полнейшем отсутствии иллюминации защитники стоянки прекрасно видели в темноте, наверняка даже намного дальше и четче, чем он при свете искусственного факела.
Понаблюдай моррон за боем подольше, наверняка приметил бы еще парочку-другую необычных вещей. Однако схватка внезапно закончилась. Темно-зеленый фон надводных просторов внезапно озарился ярким свечением. Видимость сразу заметно улучшилась, и глазам изумленного Дарка предстали довольно четкие очертания медленно плывущего метрах в двухстах-трехстах от берега двухмачтового боевого корабля. Аламез плохо разбирался в морских делах, поэтому и не смог понять, что это за судно: то ли оснащенный дополнительной мачтой боевой люггер, то ли шнява со слишком коротким для этого типа судов корпусом. Но зато моррон понял другое – от носа до кормы вражеский корабль был объят пламенем, которое, собственно, и стало источником этого необычайно яркого свечения. Прыгала ли за борт команда, или там уже некому было спасаться, разглядеть, конечно, не представлялось возможным, но по тому, как быстро кренилась набок движущаяся лишь по инерции посудина, Дарк мог поклясться, что в её левом борту зияет огромнейшая дыра.
Мгновенно побросавшие работу махаканцы издали дружный победный клич, гулко прокатившийся по подземелью и резко оборвавшийся как раз в тот миг, когда свечение резко погасло, и удаленные от берега водные просторы вновь погрузились в кромешную мглу. Это могло означать лишь одно – вражеское судно пошло ко дну, а если кто из команды и выжил, то их ждала незавидная участь стать пищей для хищных рыб. По крайней мере, гномы не спешили спускать на воду шлюпки и плыть подбирать пленников.
Похоже, участь недобитых врагов махаканцев мало интересовала, как, впрочем, и то, что станется с телами убитых товарищей. Как только бой закончился, уцелевшая обслуга орудий построилась, а из всех еще открытых трех ям стали показываться остальные воины пограничного отряда. Быстро сомкнув и выровняв ряды, низкорослые богатыри затянули какую-то песню и неспешно двинулись к баракам, то есть в сторону Дарка. Убитые же так и остались лежать в неестественных позах посреди завалов камней и рядом с покореженными орудиями.
Каким-то чудом сумевший не только подняться на ноги, но и, шатаясь, пройтись да нагнуться, чтобы подобрать откатившуюся осветительную палку, Аламез пребывал в полнейшей растерянности. Бежать от махаканцев было бессмысленно, ведь дальше ворот он уйти не смог бы. Оставаться же или идти навстречу было равносильно издевательству над самим собой. Гномы не любили чужаков, да еще спустившихся под землю без приглашения. В начале боя им было не до него, он являлся всего лишь помехой, которую коротышки сочли целесообразным сперва сшибить, а затем потоптать, теперь же его вполне могли и убить.
Не решаясь повернуться к идущему прямо на него отряду бородачей спиной и бежать, Дарк медленно пятился, пока ему в спину не уткнулось что-то холодное и жесткое, как оказалось впоследствии, защищенный стальной перчаткой кулак одного из троих незаметно подошедших сзади гномов. Внезапно натолкнувшись на буквально выросшее за спиной препятствие, моррон отпрыгнул вперед и, развернувшись в воздухе лицом к противнику, собирался приготовиться к отражению атаки, однако не рассчитал сил. Его совсем недавно пострадавший организм (в частности, вестибулярный аппарат) пока еще не был готов к таким изощренным боевым «танцам». Голова Аламеза закружилась, ноги подкосились, и он упал, к счастью, успев вовремя подставить руки и не удариться о плиту под ногами лбом.
– Слышь, болезный, хватит поклоны отвешивать! Лоб зашибешь! – пробасил гном со смешком, притом на почти безупречном филанийском. – Мы, конечно, того, хозяева тута, но не к чему гостю так уж унижаться-то… Подымайся, с нами пойдешь! Лапы те не повяжем, так уж и быть, только и ты тож того… ими особливо не дрыгай!
Неизвестно, что больше потрясло быстро поднявшегося Аламеза: смысл слов неожиданно проявивших дружелюбие махаканцев или то, как были они почти безупречно произнесены на чужом для гномов языке?
– Ходить вместе с мы! Ногами топ-топ! – раза в два громче и изрядно коверкая слова герканского языка, повторил приказ гном, неправильно истолковав молчание моррона и решив перейти на гораздо хуже известный ему человеческий язык. – Руки при себе! Ничего не трогать, резким взмахам нет! Всегда на виду!
– По-филанийски куда лучше получалось… – наконец-то ответил Дарк, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, ведь гном-полиглот сопровождал свои изъяснения на герканском активной жестикуляцией, и не только рук, – как будто лет двадцать в Альмире прожил!
– А я и прожил, только не двадцать, а тридцать, – огорошил Дарка неожиданным ответом махаканец, снявший перчатку и протиравший широкой ладонью взопревший от напряжения лоб. – На том и лады, хватит трёпа! Тя ужо ждут! И учти, коль артачиться станешь, коль не пойдешь, так силком потащим! На то приказ старшого имеется!
– Да пойду я, пойду! Ты сам не стой, а веди! – интенсивно закивал в знак согласия Дарк, быстро сообразивший, для чего товарищи говорившего обступили его с обеих сторон и обмеряют взглядами.
Лишние увечья были Аламезу ни к чему, тем более от тех, кто вроде бы пока не проявил недружелюбных намерений. То же, что его неделикатно сбили с ног и изрядно помяли, было не в счет. Кстати, в этом происшествии моррон винил больше себя, нежели бородачей; винил в том, что был недостаточно внимателен и позволил так близко подойти к себе целому отряду, тем более вовсе не подкравшемуся тайком, а двигавшемуся громко, шумно и быстро, как всегда бывает во время тревоги или на марше.
– Лады! – кивнул бывший житель Альмиры, снова надевая на примятую шевелюру густых рыжих волос шлем. – Парк и Лик позади пойдут, но ты их не пужайся, не тронут, коль глупить не бушь!
Махаканец отвернулся и, не дожидаясь приближения идущего с берега на стоянку отряда, быстро пошел в сторону то ли колодца, то ли казармы. Аламез последовал за ним, притом стараясь двигаться столь же поспешно. Парочка вооруженных до зубов гномов, шедших буквально по пятам и проевших настороженными взглядами его спину, была весьма убедительным аргументом, чтобы на время позабыть об ушибах и не медлить.
Как ни странно, но стоянка вовсе не была пустой. Рядом с завалами трупов, да и возле самих строений лениво прохаживались еще несколько десятков гномов, правда, не облаченных в латы, а позволивших себе снять тяжелые шлемы да нагрудники. Не были пустыми и сами здания: казарма, куда проводник скорее всего держал путь, и склад были заполнены гномами; отдыхавшими, непринужденно и громко болтавшими, кашеварящими, но держащими оружие и доспехи под рукой.
Шествуя по лагерю махаканцев, Дарк ощущал на себе множество взглядов; настороженных, любопытствующих, недоверчивых, насмешливых, не было только недружелюбных. Хозяева подземелий почему-то не считали его, тайком прокравшегося в их владения чужака, врагом, и это было в высшей степени странно. Этот парадокс настолько отвлек мысли Дарка, что он даже позабыл тот самый навязчивый вопрос, который не давал ему покоя с того момента, как только он увидел «выросшие» на берегу орудия: «Откуда они здесь взялись, да еще в таком количестве?»
Логичней всего было бы предположить, что лагерь отряда находился где-то поблизости от заброшенной караванной стоянки. Возможно, как раз по этой причине поселившиеся в голове моррона голоса и не позволили ему выйти за ворота. Однако у этой вполне правдоподобной с первого взгляда версии имелись два больших изъяна. Во-первых, зачем махаканским воинам понадобилось устраивать лагерь где-то еще, когда в их распоряжении имелась когда-то построенная их предками-караванщиками стоянка. Им нужно было лишь немного отремонтировать обветшавшие со временем строения и не устраивать на площади возле костровища омерзительную свалку человеческих трупов.
Еще до того, как это предположение было окончательно отвергнуто, в голове Дарка появилась новая идея, кажущаяся ему более правдоподобной. Видимо, чужаки в этих местах появлялись довольно часто, поэтому защищавшие пограничный рубеж махаканцы опасались пользоваться прежней стоянкой и устроили свой лагерь под ней, а каменные плиты на самом деле были не столько наземным покрытием возвышенности и береговой полосы, сколько крышей их подземного убежища. Раз гномы прятали свои орудия под землей, то почему бы и им самим было там не укрыться?
Аламезу оставалось только понять, где же располагался вход в тайное жилище воинов-гномов. Сперва он подумал на колодец, который мог оказаться замаскированной шахтой подъемника, но, увидев, как махаканцы черпают из него воду, понял, что ошибся. Вход, а может, и несколько входов располагались где-то еще и были не узенькими щелочками, а довольно просторными дверьми или воротами, через которые мог быстро пройти целый отряд. Конечно же, подозрение пало на склад, внутри которого троица путников так и не побывала, но проверить его не представлялось возможным, ведь проявлявшие уважение к арестанту конвоиры подвели его к казарме, где, собственно, и нашелся ответ.
Первый же шаг внутрь уже знакомого помещения преподнес Дарку сюрприз, непонятно, приятный или нет, но уж точно неожиданный. Внутри практически пустого барака вроде бы ничего не изменилось: стены были на месте, мебели не прибавилось и не убавилось, но эта иллюзия продлилась лишь до тех пор, пока Аламез не посмотрел себе под ноги. Пола не было, точнее он был, но далеко не везде. В каменном покрытии зияла огромная дыра, размером с половину, если не две трети всего помещения. Из пугающей чернотой пустоты, начинающейся буквально у моррона под ногами, приятно веяло теплом и тянуло готовящейся едой. Тайный ход в подземное жилище махаканцев начинался с широких каменных ступеней. Четыре первых было видно, ну а все остальные терялись во мраке. Яркости осветительной палки явно не хватало, чтобы рассмотреть, что там таилось вдали, но зато её было вполне достаточно, чтобы разглядеть, что происходило в остальной, не ушедшей под землю части казармы.
Оставленный морроном без присмотра костер, конечно, уже погас, на его месте даже не дымились головешки. Его попутчики по-прежнему лежали на кроватях, причем вроде бы в тех же самых позах, в каких они пребывали, когда он уходил. Их тела мерно вздымались при дыхании, значит, оба просто спали, а не были мертвы, но уж каким-то подозрительно крепким казался их сон. Он не прервался, хоть рядом с кроватями находилось пятеро гномов: двое бесцеремонно хозяйничали, копаясь в походных мешках, а трое сердито ворчали, видимо, по поводу порубленных на дрова кроватей и со злобой поглядывали на мирно посапывающего и пускавшего слюнку во сне Крамберга.
– Палку, зеленой слизью запачканную, с собою возьми! – распорядился старший конвоир, ненадолго задержавшись на первой ступени спуска. – Нам свет ни к чему, а вот ты без гадости этой даж ноздрей своих не увидишь!
– Возьму, не волнуйся! – заверил Дарк, не собиравшийся двигаться дальше, пока не услышит ответа на мучивший его вопрос. – Что с товарищами моими?
– С этими, что ль, недотепами? – презрительно хмыкнул гном, тряхнув бородой в сторону спящих. – Дрыхнут, что ж еще… только чуток покрепче, чем обычно. Не боись, как с командиром поболтаешь, разбудим! Давай, шевели ляжками, не задерживай уважаемых гномов!
* * *
Хоть жизнь довольно непредсказуема, но в ней есть ряд удручающих закономерностей, одна из которых состоит в том, что если неприятность возможна, то она обязательно случится, притом в самый неподходящий момент. Процессия не прошла и дюжины ступеней спуска, как осветительная палка в руке Дарка начала предательски мерцать, что означало лишь одно – мир перед глазами моррона должен был вот-вот померкнуть, уступив место всепоглощающей темноте. Аламез не знал, сколько у него в запасе осталось времени, но чувствовал, что не очень много, и сожалел, что не сможет увидеть большую часть подземной обители гномов.
Раз махаканцы прекрасно видели в темноте (об этом Дарк никогда не слышал, хоть тесно и общался с переселенцами в мир людей в первом поколении, и точно знал, что у беженцев из Махакана не было такой способности), то не стали бы ради его удобства зажигать факелы иль фонари. Командир гномьего отряда непременно пошел бы ему навстречу, позаботившись о хотя бы плохоньком освещении для не видящего во тьме собеседника, но путь по жилищу гномов ему предстояло проделать во тьме.
– Да смажь ты заново палку, лишь в глазах от нее рябит! – проворчал шедший впереди гном, раздражающе скрежещущий на ходу лезвием двуручной секиры по каменным ступеням.
– Рад бы, да раствора с собой нет, – с искренним сожалением ответил моррон, страдающий не менее спутников от прерывистого мерцания «догоравшего факела».
– Тогда выбрось! Толку-то от нее?! Светить, поди, ужо не светит, а слезу выбивает! – угадал старший конвоир. – Слышь, Лик, помоги гостю от хлама избавиться! А ты, Парк, тож не зевай! Хватайте его под руки, ребята, и тащите! Бережно, коль хоть одна шишка новая на лбу гостюшки вскочит, сам лично вам по мордасям пятернею пройдусь!
Не успел Дарк и рта открыть, как приказы были выполнены. Сперва кто-то грубо выхватил у него из руки палку и, недолго думая, выбросил её на уже пройденные ступени, а затем моррон ощутил крепкое сжатие впившихся в локти пальцев. Про недопустимость появления шишки на лбу сопровождаемого старший конвоир подручным сказал, а вот от нанесения легких увечий остальным частям тела почему-то не предостерег, то ли просто позабыв, то ли не сочтя нужным упоминать о несущественных мелочах.
С этого момента Аламез превратился в беспомощного слепца, вынужденного во всём полагаться на тащивших его за собой поводырей, не заботящихся, куда ступают ноги подопечного. Сначала они завершили спуск, потом прошли через какую-то залу или иное большое помещение, а затем завернули в лабиринт довольно узкого коридора, по которому проплутали не менее четверти часа. Дарк чувствовал себя крайне неловко. Наверное, нечто подобное ощущает пленник, которому завязывают глаза и волокут через весь вражеский лагерь на допрос в штабную палатку. Находившегося в этом незавидном состоянии моррона радовало лишь одно, а именно здравая мысль, что вот-вот его вынужденное унижение закончится. Там, где должен состояться разговор, обязательно будет хоть какое-то освещение, хоть крохотная-прекрохотная свеча.
Интуиция моррона не подвела, притом «прозрение слепца» свершилось довольно скоро. Конвой привел его, к сожалению, не в апартаменты командира заставы, но, к счастью, не в темницу, а в довольно странное помещение, напоминавшее одновременно и винный погреб, и гостевую комнату замка. Сочетание необычное, в особенности если учесть, что жар от огня, ярко полыхавшего в большом камине, очень вредил сохранности разлитого по бочкам вина. Однако махаканцев этот удручающий факт, известный даже детям, почему-то не волновал.
Заведя гостя в подвальную комнату, гномы без лишних слов и каких-либо объяснений ушли, оставив Дарка привыкать к новому, слишком яркому после кромешной тьмы источнику света. Вначале глаза моррона сильно болели и слезились, но, как ни странно, уже через четверть минуты привыкли к естественному для ночи освещению, от которого он за последние дни уже порядком отвык. После восприятия окружающего мира исключительно в светло– и темно-зеленых тонах да оттенках красно-желтые языки пламени были чересчур яркими, а контраст между светом и тьмой слишком резким.
Гномы – народ рациональный, не любящий ни отвлекающих от дела изысков, ни лишь собирающих пыль излишеств. Убранство комнаты командира было в лучших махаканских традициях простым и функциональным, и именно этим очень напоминало ремесленную мастерскую, где инструменты аккуратно разложены по полочкам, причем в строгом, неизменном на протяжении десятилетий порядке. Правую часть комнаты целиком занимал винный погреб, где один на другом теснились круглобокие, вместительные бочонки, а возле них лежали рядком черпаки и тряпки и стояли кувшины да ведра, одним словом, всё, что связано с хранением и разливом вина. Левая же часть просторного помещения была почти жилой; «почти», поскольку здесь имелось далеко не всё, что могло понадобиться обычному воину и уж тем более командиру по завершении тяжелого ратного иль трудового дня. Нет, конечно, кровать здесь имелась, такая же добротная, как стоявшие наверху, но только с мягкой периной, теплым одеялом, тремя мягкими подушками и к тому же аккуратно застеленная. Но почему-то у ее изголовья Дарк не приметил ни кувшина с водой, ни ведерка для слива, ни даже полотенца. Хоть гномы во многом отличались от людей, но, как любые живые существа, они пачкались и потели. Слухи же о том, что махаканские бородачи не моются годами, были сущей ерундой. Что-что, а это Аламез знал по собственному опыту, поскольку один раз, но побывал с гномами в боевом походе. Не стояло под кроватью и «ночной вазы», хоть любой солдат предпочел бы иметь это маленькое удобство, чем ночью бежать к общему нужнику по малой иль великой нужде. Зеркала тоже не было, хоть гномы довольно часто подравнивают свои густые бороды, да и о бровях не забывают, поскольку, если вовремя не подстричь растительность над глазами, то она сужает обзор.
Длинный дубовый стол, отделявший камин от кровати, выглядел как-то неестественно пусто и убого. Возле него стояли лишь два табурета, хотя можно было бы без труда поставить две скамьи, на пять-шесть сотрапезников каждая. Кстати, о трапезе! Из всех приборов на столе одиноко стояли лишь два больших кубка, возле которых лежало по аккуратно сложенному платку, предназначенных для вытирания то ли пота со лба, то ли вина с подбородка да знатной гномьей бороды. Еды вовсе не было. Все, что связано с ней, также отсутствовало. Не наблюдалось на столе ни бумаг, ни книг, ни карт, ни иных предметов, образующих так называемый «рабочий беспорядок». Если здесь действительно жил командир заставы, то хотя бы символического бардачка на столе было не избежать. Но больше всего поразило Аламеза иное, а если точнее, то просто сразило наповал и ввергло в бездну непонимания.
Камин сильно чадил, неприятно пахло горелым, а это могло означать лишь одно – огонь разожгли лишь незадолго до прихода Дарка, и пламя принялось жадно пожирать не только дрова, но и толстый слой пыли, накопившийся в очаге за многие месяцы, а может, и годы.
«Здесь всё ненастоящее! – пришла на ум Аламеза ужасная догадка. – Это лишь бутафория, декорация, созданная только для того, чтобы запутать меня… обмануть!»
– Если комната не настоящая, то и ее хозяин… – Дарк не заметил, что позволил своим мыслям слетать с языка и принимать форму тихого бормотания себе под нос. – Они видят во тьме, да и жрачка, похоже, им не нужна. Спокойно расхаживают возле трупов… Они не махаканцы и вовсе даже не гномы, они призраки, призраки гномов!
От осознания этого факта у моррона не только пересохло во рту, но и колени ослабли да голова закружилась.
– Ты прав, мы призраки… призраки подземелий! – печально и тихо прозвучал голос за спиной Дарка.

 

Застигнутый врасплох как осознанием истины, так и внезапным появлением призрака, Аламез не придумал ничего лучше, чем быстро ретироваться к двери. Однако, пробежав всего пару шагов, Дарк резко остановился. Он узнал голос говорившего; голос, который он не слышал более пары веков, но всё равно не забыл, поскольку его хозяин был ему когда-то очень близок и дорог.
– Румбиро?! Румбиро Альто, это ты?! – быстро повернувшись, почти выкрикнул Дарк и прищурил глаза, чтобы получше всмотреться в темноту возле бочонков, где застыла низкорослая фигура гнома.
– Нет, я всего лишь то, что от него осталось… – тихо прозвучал ответ.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий