Как раскрыть убийство. Истории из практики ведущих судмедэкспертов Великобритании

Глава 11. Смерть от утопления

(Рассказывает Дерек.)
Почти сразу после перевода из Музея патологии Гордона в отделение судебной медицины исследование материала после утопления стало одной из моих основных задач. Наше учреждение находилось рядом с Темзой, поэтому я на постоянной основе работал с жертвами утопления, которые погибали по разным причинам — от несчастных случаев до суицида. Иногда к нам попадали тела, которые утопили уже после убийства. Анализ материала после утопления был не только моей основной работой, но и сферой, в которой я быстро освоился и заработал репутацию эксперта.
На момент написания книги утопление является третьей по частоте причиной смерти от непреднамеренных травм в мире — ежегодно тонут 360 000 человек. Официально подтверждено — разумеется, я это и так знаю из опыта, — что от утопления чаще гибнут мужчины. Если быть точным, смертность мужчин превышает женскую в два раза. Это объясняется тем, что мужчины чаще занимаются рискованными действиями на воде, например плавают в одиночестве или в лодках. Кроме того, мужчины чаще употребляют алкоголь перед купанием. Среди детей утопление тоже является серьезным фактором риска и входит в пять первостепенных причин гибели детей от года до 14 лет.
В мировом масштабе профессиональные риски также представляют существенный фактор. К ним относятся коммерческая рыбная ловля и рыбалка на мелких плавсредствах с целью прокорма. Очевидно, что большему риску утопления подвергаются люди, живущие поблизости от водоемов, в том числе канав, дамб, прудов, ирригационных каналов и плавательных бассейнов, где вода главным образом представляет опасность для маленьких детей.
Во время наводнений на утопление приходится 75% смертей. В последние годы к распространенным причинам добавилась еще одна — переправа беженцев морем. В основном они путешествуют на переполненных суденышках, которые тонут, унося с собой жизни пассажиров.
Таким образом, утопление — это серьезная проблема глобальной системы здравоохранения, независимо от экономической среды или региона. По статистике, более 90% случаев непреднамеренного утопления приходится на страны с низким и средним уровнем дохода. Самые большие показатели наблюдаются в африканских странах, превышая количество смертей в Великобритании в 15 и даже 20 раз.
Однако эти данные нельзя считать надежными. Официальная статистика не учитывает преднамеренные смерти от утопления в случае самоубийств. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) не включает в мировую статистику утопления в результате наводнений и затопления плавсредств. ВОЗ также признает, что данные из стран с высоким уровнем дохода могут быть представлены только на 50%. Кроме того, статистика утоплений без летального исхода также ненадежна, потому что такие случаи не всегда документируют. Сегодня в Великобритании очень немногие ученые исследуют материал после утопления. Их гораздо меньше, чем во время моей работы в Музее патологии Гордона, хотя я и тогда насчитал всего с полдесятка специалистов по всей стране, занятых в этой области.
Расследование утопления обычно начинается с образцов, которые патолог берет из тела во время вскрытия. Если возникало подозрение на утопление, то полиция связывалась со мной через специалиста по судебной экспертизе, который предоставлял мне лабораторию для проведения расследования. Органы временно замораживали, как только они поступали в лабораторию, и у меня уходило от пяти до десяти рабочих дней, чтобы доехать до них. Я успевал закончить анализ материалов за 24 часа.
Процесс исследования материала после утопления заключается в подробном научном анализе отдельных человеческих органов, в ходе которого я ищу диатомеи, иначе говоря, микроводоросли. Эти одноклеточные растительные организмы населяют водоемы и живут за счет солнечного света. Их размеры варьируются от 5 до 500 микрон — микронами измеряется их длина и толщина. На сегодняшний день известно феноменальное количество видов диатомей — более сотни тысяч. Они живут в морской, пресной, солоноватой воде (где пресная вода смешивается с морской) и в почве. Их даже можно обнаружить на влажных поверхностях, таких как скалы, деревья и так далее. Поскольку водорослям необходим солнечный свет, их можно найти в хорошо освещаемых толщах воды на поверхности водоемов.
Под уникальной кремниевой клеточной стенкой диатомей, называемой панцирем, располагаются сложные структуры. Они не только отличаются размерами, но и складываются в разные узоры — от завитков и полосочек до точек и треугольников. Форма зависит от типа клапана на внешнем панцире. Обычно микроводоросли окрашены в зеленый цвет из-за хлорофилла. Этот пигмент дает зеленую окраску растениям и микроорганизмам, которые живут за счет фотосинтеза.
Под увеличительным стеклом диатомеи выглядят просто восхитительно. Их рисунок и узор практически невозможно предугадать, как у снежинок. Но с другой стороны, за многолетнюю карьеру я наблюдал четкие, характерные формы и сочетания узоров, соответствующие определенным местностям и разным типам водоемов. Некоторые повторялись чаще, чем другие. Есть ряд факторов, которые влияют на вид водорослей, в том числе рН (кислотно-щелочной баланс), температура воды, количество солнечного света и степень загрязненности токсинами.
Иногда жертва утопления глотает ил со дна озера или реки, и в этом случае обнаруживаются пустые панцири мертвых диатомей, осевших на дне водоема и ставших частью ила. Даже сегодня скелеты диатомей можно найти в пустынях, на вершинах гор и на месте обнаружения останков динозавров.
Возможно, вы по незнанию подумали, что определить факт смерти от утопления не составляет труда — по наличию воды в легких. Но на самом деле все не так просто. Мало кто знает, что существует два вида утопления: утопление первого типа, также известное как «сухое», или вторичное; и утопление второго типа — истинное, или первичное («мокрое»), утопление.
Первый тип — «сухое» утопление — менее известная форма гибели. Она происходит от шока, который испытывает человек при попадании очень холодной воды на заднюю стенку глотки. В этот момент возникает спазм и закрытие дыхательных путей (гортани). Таким образом организм пытается уберечь легкие от попадания воды, но при этом перекрывает доступ воздуху.
Также осложняет ситуацию тот факт, что в момент попадания холодной воды на заднюю стенку глотки мозг активирует блуждающий нерв. А за этим следует немедленная остановка сердца — этот процесс известен также под названием «вагальное торможение». В условиях остановки важнейших для жизни процессов — дыхания и сердцебиения — через несколько секунд наступает смерть. В этом случае вода не успевает попасть в легкие, а значит, при «сухом» утоплении в дыхательных органах невозможно обнаружить диатомеи.
Второй тип — истинное, или «мокрое», утопление — явление совершенно противоположное, которое как раз и олицетворяет распространенные представления о смерти в этих обстоятельствах. Оказавшись под водой, человек делает несколько последних вдохов, и вода проникает в нижние доли легких. Высокое давление воды разрывает мешочки с воздухом, называемые альвеолами, и диатомеи вместе с водой попадают в кровь. Между тем сердце продолжает работать до самой смерти, которая наступает после расходования всего оставшегося кислорода. Попавшие через легкие в кровеносную систему диатомеи циркулируют по всему организму, и таким образом еще до наступления смерти микроводоросли достигают большинства органов тела вплоть до костного мозга. Если человек заглотил пыльцу или ил, они также обнаружатся в дыхательных путях и легких. Во время вскрытия патологоанатомы иногда находят следы растительности и даже мелких рыбок.
Возможно, вам будет неприятно об этом узнать, но в ваш организм диатомеи тоже попадают вместе с пищей — зеленью, фруктами и овощами, которые выращивают на влажных или заболоченных грядках. Возникает вопрос: если мы едим диатомеи и запускаем их в пищеварительную систему, не влияет ли это обстоятельство на результаты анализов? Разве микроводоросли не присутствуют в теле каждого человека из-за употребления таких продуктов? Но дело в том, что диатомеи не могут пройти сквозь стенку кишечника, то есть они не попадают в кровеносную систему из желудка и пищеварительного тракта. Если съесть микроводоросли, то они выйдут из тела естественным путем, а именно по маршруту «желудок — кишечник — унитаз».
На этом можно заключить, что диатомеи могут попасть в человеческие органы только в результате истинного утопления. Мне, как выполняющему исследование ученому, диатомеи говорят о том, что человек был жив и дышал после погружения в воду и что вода с диатомеями циркулировала по его организму до тех пор, пока не остановилось сердце.
Безусловно, самый необычный случай из моей практики показал, как мало требуется воды для смерти от утопления. Он произошел до введения строгих запретов в отношении алкоголя, когда по закону еще можно было водить машину, если человек выпил не более трех порций и может пройти по прямой перед инспектором.
Зимней ночью двое мужчин ехали домой по автомагистрали М3. На улице завывал ветер и хлестал ливень. Сидящие в машине приятели были совершенно пьяны и практически недееспособны. Тем не менее водителю удавалось придерживаться дорожного полотна. В какой-то момент пассажир попросил выпустить его в туалет. Сместившись на крайнюю полосу, водитель притормозил на обочине, а его товарищ вышел наружу. Водитель ждал, но его друг так и не вернулся в машину. В какой-то момент он устал сидеть и поехал дальше, а зайдя домой, сразу повалился на кровать. Второй мужчина так и не вернулся домой, и наутро его семья обратилась в полицию.
Когда полицейские прибыли домой к водителю и объявили, что занимаются поисками его пропавшего друга, он смог только смутно припомнить события прошлой ночи. Он даже не знал, что приятель до сих пор не вернулся, но по крайней мере смог указать место, где оставил пропавшего. В результате полиция обнаружила тело, лежавшее неподалеку от шоссе и того места, где ожидал водитель. Судя по положению тела, пьяный мужчина забрался на вершину насыпи, чтобы помочиться. Предположительно он потерял равновесие и свалился с насыпи — возможно, отключившись еще на лету. Его тело лежало лицом вниз у основания насыпи на залитом водой поле, на глубине всего пять сантиметров. У него обнаружились все внешние признаки истинного утопления.
Кроме исследования органов мужчины на наличие диатомей я проверил образец воды, из которой его достали. В ней было множество микроводорослей, и я предположил, что часть из них обнаружится в теле погибшего. Но в его органах не нашлось ни одной диатомеи. Также не обнаружилось других патологических данных, объясняющих причину смерти. Хотя это противоречило всем ожиданиям, на основании имеющихся сведений патологам пришлось заключить, что смерть наступила в результате «сухого» утопления.
Утопление связывают не только со смертью вследствие несчастного случая, но и с убийствами. Например, в городских каналах часто случались убийства на почве наркотиков, проституции и тому подобных вещей, а также обнаруживались жертвы утопления при неясных обстоятельствах.
Один из случаев произошел обычным летним днем. Прохожий заметил подозрительный сверток в реке. Внешние признаки, размеры и форма свертка позволяли предположить, что в нем находилось человеческое тело, которое медленно плыло по течению Темзы мимо города Кингстон в графстве Суррей. Тело было завернуто в черный полиэтилен и перетянуто веревками, отчего приобрело сходство с египетской мумией. Полиция немедленно направила к реке команду водолазов, которые вытащили тело из воды. Его доставили в ближайший морг, куда пригласили нашего патолога для проведения вскрытия. Тело развернули и обнаружили, что в пакете лежит скелет без головы. Появилось подозрение о чудовищном убийстве через отсечение головы, но оказалось, что скелет был не человеческим, а сделанным из пластика.
Через местные СМИ полиция просила поделиться информацией всех, кто что-либо знает об этом происшествии. Вскоре в отделение пришла группа красных от стыда студентов Университета Кингстона. Они признались, что затеяли розыгрыш — который оказался вполне успешным — на студенческую Неделю благотворительности. Они взяли из кабинета учебное пособие и решили бросить его в Темзу, чтобы одурачить полицейских и заставить их расследовать убийство.
Конечно, в теории их задумка казалась блестящей. Но в действительности этот поступок был совсем не остроумным. На это дело было потрачено много сил и средств: мобилизация профессиональных ныряльщиков, которые доставали «тело» из реки, а также услуги патолога. Плюс британское общество тоже понесло определенный ущерб: водители не могли проехать по главным улицам города в том районе, где полиция занималась извлечением «тела».
Можно представить, какие предостережения стали делать всем поступающим в университет после этого происшествия. И разумеется, этот случай превратился в излюбленную байку.
Метод анализа материала после утопления, которому я отдавал предпочтение, выглядел следующим образом. Я опишу его простыми словами, чтобы он был понятен всем читателям.
В кристально чистой лаборатории я мелко нарезал органы человека. На основании опыта я составил список предпочтительных органов, которые подходят для исследования диатомей. Мне нравится работать как минимум с двумя органами, одним из которых должны быть легкие. Крайне важно не допустить перекрестного загрязнения, чтобы получить достоверные результаты исследования, поэтому я всегда просил перевязывать основные дыхательные пути до извлечения легких из тела. Таким образом из них не выливалась вода и растворенные в ней диатомеи. Кроме того, это значительно снижало риск перекрестного загрязнения от других внутренних органов, которые разрезали на одном и том же столе. Самым любимым органом у меня была почка, которую я предпочитал получать в капсуле. Я мог самостоятельно извлечь ее из капсулы в стерильных лабораторных условиях и не допустить перекрестного загрязнения. Также годилась одна из долей печени.
В результате длительного разложения тела эти органы могли оказаться разрушенными, и тогда я просил предоставить мне бедренную кость. Большую кость по возможности нужно было сохранить цельной. Я сам распиливал ее и извлекал костный мозг из незагрязненного спила. Костный мозг неидеально подходил для такого типа исследования, но это была самая крайняя мера: мне приходилось тратить уйму времени на выковыривание вещества из самых потаенных уголков — очень неудобное и трудоемкое занятие.
В первое время работы в больнице Гая я запрашивал образец мозга. Только им я мог воспользоваться, если тело находилось на поздней стадии разложения. Поскольку мозг сам по себе орган довольно мягкий, а в полуразложившемся состоянии вообще превращается в кашу, мой выбор может показаться странным. Однако его преимущество заключалось в том, что мозг все время находился в надежно запечатанной, незагрязненной полости черепа. Этот орган состоит из жиров, поэтому он не считался идеальным материалом для исследования после утопления. Причина тут в том, что наличие диатомей я устанавливал при помощи кислоты, которая разрушала весь человеческий материал, а, как вы помните из опыта Джона Хэйга, который растворял тела в ванне с кислотой, жир под ее воздействием не разрушается. По причине этого мне приходилось тратить очень много времени на трудоемкий процесс вытапливания жира из мозга. Я отказался от этой практики еще в 1980-х, отдав предпочтение исследованию костного мозга.
Нарезание органов — легких, почек, печени или костного мозга — увеличивает площадь инфильтрации, иначе говоря, область затекания кислоты. Это позволяло значительно сэкономить время, затрачиваемое на тестирование. Для растворения органов я пользовался самыми агрессивными и токсичными кислотами, обращаться с которыми нужно было с большой осторожностью. От них поднимались плотные испарения, и эти вещества могли прожечь дырку в любом органическом материале, к которому относились и мои руки. Существовали строгие правила техники безопасности при выполнении исследования образцов после утопления, которые необходимо было дополнять отточенными навыками. Я должен был сохранять бдительность и концентрацию, потому что исследования такого типа не прощают ошибок.
Вся работа проводилась в специальном вытяжном шкафу. Это закрытое пространство внутри шкафа, от которого меня отделяло защитное стекло. Я выполнял различные манипуляции внутри шкафа, предварительно надев толстые перчатки, защитные очки, защитный белый халат и тяжелый фартук. Вытяжка, как можно судить по ее названию, вытягивала испарения. Все действия мне приходилось выполнять очень медленно и педантично. Даже без резких движений добавление кислот сопровождается появлением обильной пены и разбуханием тканей, что несет в себе потенциальную опасность.
На горелке Бунзена я кипятил органические материалы в азотной кислоте, чтобы начать процесс разрушения тканей. На это уходит от двух до трех часов, иногда больше. Кипящая азотная кислота растворяет ткани настолько сильно, что они перестают быть видны невооруженному глазу.
Когда ткани исчезали, я добавлял в азотную кислоту следующий токсичный химикат — серную кислоту. Смешивание двух кислот снова вызывает облако токсичных испарений.
Обе кислоты работают очень эффективно, особенно хорошо они удаляют углерод. Когда я растворяю легочную ткань, в какой-то момент по краю мензурки с кислотой и быстро исчезающим материалом собирается черное колечко углерода. Колечко указывает на наличие углерода в образце. Легкие курильщиков, промышленных рабочих и жителей больших городов растворяются медленнее, потому что в их тканях содержится феноменальное количество углерода. Он попадает в организм из сигарет, выхлопных газов, выбросов предприятий и загрязненного воздуха.
Выполняя анализ материала после утопления своим любимым способом, я наблюдал удивительное явление. Вне зависимости от того, какой орган обрабатывался кислотой, на этапе полного растворения тканей жидкость получалась всегда соломенного цвета. По цвету образцы могли быть бледно-розовыми (легкие) или фиолетово-коричневыми (печень и почки), но финальный цвет раствора всегда получался одинаковым. На данном этапе оставалось от 100 до 200 мл жидкости, которую я оставлял отстаиваться на ночь. На следующее утро я собирал с поверхности жидкости весь затвердевший жир и тяжелые вещества, выпавшие в осадок на дно мензурки. Затем я сцеживал оставшуюся жидкость и разливал в несколько тестовых пробирок. Я помещал их в центрифугу, где они вращались на высокой скорости и избавлялись от оставшихся твердых частиц. Оба токсичных вещества по консистенции плотнее воды, и я периодически останавливал процесс, чтобы промыть образец в дистиллированной воде и удалить остатки азотной и соляной кислоты. Очень важно использовать именно дистиллированную, а не водопроводную воду, так как содержащиеся в ней диатомеи могут испортить результат. Такая опасность особенно реальна, если, вопреки стандартному требованию к фильтрации воды, ее подают из пригородных водоемов.
Все смытые после каждого полоскания химикаты я переливал в специальные бутылки для переработки, которые не попадали в обычную систему удаления отходов. Теперь в оставшемся образце (приблизительно 10 мл), предположительно, содержались диатомеи и частицы ила. Растворенные твердые частицы я исследовал на заключительной стадии анализа.
В конце при помощи шприца я процеживал 10 мл образца через очень мелкую сетку ультратонкой фильтровальной бумаги из ацетата. Сетка прекрасно подходит из-за мельчайших клеточек. По ним я мог примерно подсчитать количество оставшихся диатомей. Их количество может варьировать от сотни до нескольких тысяч.
После я убирал фильтровальную бумагу и помещал ее на предметное стекло, которое затем высушивал на плите. Таким образом выпаривается вся оставшаяся в фильтре вода. Сухой образец я заливал несколькими каплями фиксирующей среды. У нее такой же рефракционный индекс, как и у ацетатного фильтра, другими словами, фильтровальная бумага становится полностью прозрачной и на стекле остаются только твердые частицы. Под микроскопом я мог изучить свойства полученного образца и посмотреть, какие частицы пережили процесс кипячения. Более того, при использовании моего метода все живые диатомеи также погибали, и от них оставался только панцирь. На завершающей стадии процесса я обнаруживал пустые экзоскелеты диатомей, если они присутствовали в органах. С помощью мельчайшей сеточки фильтра я мог сказать наверняка, содержатся ли в образце (и в каком количестве) кремниевые экзоскелеты диатомей, подтверждающие или отрицающие факт «мокрого» утопления.
Наличие диатомей при «мокром» утоплении, которое произошло на открытом воздухе, само по себе является доказательством того, что человек был жив и его сердце перекачивало кровь к органам, когда он тонул. Однако если инцидент с утоплением произошел в помещении, например в ванне, вероятность обнаружения диатомей гораздо меньше. Процесс фильтрации городской водопроводной воды, как правило, очищает ее от этого типа водорослей. Исключение из этого правила — вода, полученная из колодца, или если утопление произошло в глухой сельской местности.
Однажды меня попросили провести анализ тела, найденного в озере. Я ожидал найти диатомеи, однако вода в озере сильно застоялась. В органах трупа, извлеченного из воды без присутствия кислорода, диатомей не оказалось.
Независимо от ситуации, отсутствие диатомовых водорослей обычно доказывает, что жертва погибла не от вдыхания воды. Но я не могу доказать сценарий «сухого» утопления, используя только анализ диатомей. Поскольку диатомеи не были проглочены, результаты будут точно такими же, как если бы жертва вообще не утонула. К счастью, есть несколько других явных признаков утопления, которые будут выступать достаточно надежными индикаторами для патологоанатома. Например, при исследовании места, где был найден труп, обязательно будет взята проба воды в этом районе. Анализ пробы докажет наличие диатомовых водорослей в воде, в которой было обнаружено тело. Будут учтены и показания свидетелей, если, например, покойного видели вблизи водоема в тот отрезок времени, который патологоанатом обозначил как время смерти.
Другие потенциальные доказательства утопления можно найти при вскрытии тела. Может быть обнаружено, что главный дыхательный канал жертвы плотно забит, что доказывает сценарий «сухого» утопления. На самом деле эта реакция чаще всего наблюдается у людей, страдающих от алкогольной или наркотической зависимости. У жертвы «мокрого» утопления при вскрытии патолог может обнаружить, что легкие тяжелые и заболоченные. Внутренняя часть легких на поверхности всегда смазывается увлажняющим веществом, которое может пузыриться и обычно наблюдается вокруг рта и носа жертвы истинного утопления. Однако до проведения моего собственного анализа у меня окажется очень мало данных — если они вообще будут, — указывающих на утопление, если только патолог специально не передаст мне эту информацию. И даже в этом случае она не будет иметь абсолютно никакого отношения к моему независимому научному исследованию. Последнее слово в анализе смерти от утопления всегда остается за патологом. Результаты моих изысканий будут приняты во внимание, но в конечном счете именно профессиональное заключение патолога определяет официальную причину смерти.
Возможно, вас удивит, что достоверность методов расследования утопления ставилась под вопрос несколько десятков лет и сопровождалась яростными спорами в судебно-медицинских кругах. Многочисленные исследования, которые проводились в течение нескольких лет, давали спорные результаты. Я же считаю, что причина кроется в том, что в ходе исследований происходило перекрестное загрязнение.
Я провел собственное строго контролируемое исследование органов из 25 трупов. Я получил образцы тканей из моргов в районе Саутуарк и Кингстон-апон-Темс. Каждый образец патолог брал от трупа человека, который при жизни часто проводил время на Темзе. Ни в одном из образцов не были обнаружены диатомеи или другие признаки утопления. Отсюда я заключил, что диатомеи не попадают во внутренние органы из-за близкого проживания и отдыха на водоемах. Это заключение требует принимать во внимание контекстуальные обстоятельства каждого случая, такие как место обнаружения тела и состав воды, чтобы соблюсти научную точность.
Тела жертв утопления в Темзе рассказывали свои печальные истории. Нередко обнаруживались тела самоубийц, которые предварительно перевязывали руки, чтобы не позволить себе выплыть. Иногда люди набивали карманы камнями, которые находили на берегу, чтобы их быстрее тянуло ко дну. Также находились тела с дополнительными травмами, и штатный патолог определял, когда они появились — до или после погружения в воду. Например, на теле могут обнаружиться многочисленные следы ударов, нанесенные прежде, чем жертву столкнули или утопили в реке. У одного трупа была найдена сравнительно глубокая рана через всю спину и сильнейшая травма головы. Патолог заключил, что тело несколько раз перенесло удар о корпус корабля уже после погружения в реку. У другого на верхней части спины обнаружилась спиралевидная рана, и, исходя из особенностей повреждений, удалось установить, что их нанес винт судна.
Из-за необычного случая смерти в результате утопления я познакомился со страшным легочным заболеванием асбестозом. Некоторое время я проводил гистологические исследования для доктора Гранта, который обладал правом совещательного голоса в делах, рассматриваемых промышленным судом. Там вели дела рабочих, которые тесно взаимодействовали с асбестом, в результате чего у них развивался асбестоз. Это заболевание сопровождается наиболее губительной формой рака — мезотелиомой. Рак постепенно развивается и вызывает мучительные симптомы, быстро сокращая жизнь больного. На заседании промышленного суда обычно принимается решение выплатить пострадавшим (как правило, родственникам покойного) внушительную компенсацию, если будет доказана вина компании в развитии смертельного заболевания на рабочем месте.
Асбест — это полезное ископаемое, которое одно время повсеместно использовали из-за его поразительной универсальности: из него делали тормозные колодки и накладки, тепловую изоляцию для труб, использовали для производства профнастила и огнестойких покрытий. Его применяли в жилых и промышленных помещениях, на фабриках и судах, а в старых домах он использовался для изоляции паропровода. В итоге асбест был признан опасным для человеческого здоровья веществом из-за микроскопических частиц, которые вместе с воздухом попадали в легкие рабочих и разрушали их внутреннюю оболочку. В 1965 году национальная газета заявила, что безопасных разновидностей асбеста не существует и любое его количество приносит вред (Ходж, Джонс и Аллен 23 февраля 2018 года ссылаются на статью на первой полосе Sunday Times от 31 октября 1965 года). К тому времени у множества людей обнаружились связанные с асбестом проблемы со здоровьем, и ответственные за это компании стали массово исчезать.
С научной точки зрения асбест состоит из силикатных минералов, которые под увеличением напоминают длинные тонкие кристаллы разных цветов. Когда они попадают в тело, то естественным способом соединяются с нитевидными кристаллами в белках, содержащих большое количество железа. Под микроскопом железо представляет собой глобулу на конце длинной нити и похоже на гантель или барабанную палочку. После многочисленных гистологических исследований материала, полученного от доктора Гранта, я стал безошибочно узнавать эти волокна. Как гистолог, я знал об открытии красителя, который используют для проведения анализов такого типа, — берлинская лазурь (синий прусский) по Перлсу (Perls’ Prussian Blue). Он окрашивает белки в легких погибшего в темно-синий цвет, и на его фоне кристаллы блестят в поляризованном световом луче. Я всегда использовал этот краситель для обнаружения волокон асбеста, поскольку понимал его биопреломляющие свойства (блеск).
Моя осведомленность оказалась востребована, когда я получил от профессора Мэнта материалы дела по факту смерти от утопления человека в водоеме, примыкавшем к промышленной зоне компании, где он работал. Здесь требовалось подключить все мои гистологические знания об асбестозе. Та компания занималась асбестом, и вода, заполнявшая водоем, использовалась в производственном процессе. В поляризованном световом луче в образце воды обнаружились блестящие волокна асбеста. Такие же блестящие частицы я обнаружил в легочной ткани утонувшего. Точнее сказать, в его легких я обнаружил огромное количество асбеста.
Хотя со стороны ситуация с утоплением казалась очевидной, заключение было сделано не вполне ожидаемое. Поскольку вода с территории фабрики использовалась для промышленных нужд, в ней также обнаружилось большое количество загрязняющих веществ. Вода была стоячая, что исключало наличие любых форм жизни, и, хотя обнаруженное тело имело все признаки утопления в воде, в его тканях не были найдены диатомеи.
Анализ материалов после утопления стал сферой, в которой я в 1970-х и 1980-х гг. выступал в качестве весьма перспективного эксперта. Я обнаружил серьезный недостаток, связанный с получением образцов, и прилагал большие усилия для его искоренения и устранения возможной ошибки, которая могла бы поставить под сомнение авторитет науки в этой сфере расследования.
Я выбрал для себя следующий финальный шаг тестирования: общую массу диатомей и ила (если он обнаруживался) я пропускал через миллипористый фильтр, и на сеточке фильтра пересчитывал диатомеи. Я всегда расходовал весь образец жидкости целиком, однако по рекомендованной технологии следовало использовать только часть жидкости, содержащейся в одной тоненькой пипетке. Считалось, что этого количества достаточно для получения удовлетворительного результата. У меня имелись возражения против этого метода, потому что, на мой взгляд, так можно было упустить из виду весьма важные детали. Произвольный выбор небольшой частички образца кажется мне с научной точки зрения ненадежным, потому что ученый может просмотреть диатомеи, если их в образце очень мало. Развивая эту мысль дальше, можно сказать, что вода с диатомеями начинает циркулировать по кровеносной системе жертвы уже после того, как она в последний раз сделает несколько вдохов. Если образцы ткани на анализ берут не из легких, а из более удаленных органов, таких как печень и костный мозг, то вероятность обнаружения в них диатомей ничтожно мала. В действительности их может быть так мало, что они вообще не попадут в образец. Именно поэтому я относился к стандартной практике с недоверием, считая ее с научной точки зрения довольно произвольной. Здесь приходилось полагаться на волю случая больше, чем можно себе позволить в условиях проведения полицейского расследования. В таком виде этот метод подрывал убедительность результатов, и я считал его проявлением халатности.
По причине своей неудовлетворенности я взял на себя смелость изобрести метод миллипористой фильтрации для анализа материалов после утопления, которым я пользуюсь уже несколько десятилетий. Я стал собирать всю жидкость из органов жертвы, пропускать ее через фильтр, и так я мог заключить, что все потенциально заполненное диатомеями вещество было изучено. Однако недостаточно изменить только свой метод работы, если ты видишь, что пренебрежение проникло в целое научное направление. По этой причине я не упускал возможности рассказать о своем подходе. В Великобритании сформировалось общество диатомологов, в которое входили мои коллеги-ученые и врачи. Мы регулярно проводили встречи, на которых делились друг с другом новыми знаниями. На одной из них я представил свой метод и разъяснил стоящие за ним доводы. Я знаю как минимум одного диатомолога, кто после этого выступления взял мой метод себе на вооружение.
Я с гордостью могу сказать, что моя система миллипористой фильтрации ни разу не проявила слабых сторон. Единственным неудобством использования этого метода мог оказаться забивавший миллипористый фильтр ил, который жертва вдохнула перед смертью. Иногда я обнаруживал в легочной ткани сгустки, состоящие из нескольких тысяч сваленных друг на друга диатомей. Конечно, эти находки не относятся к недостаткам моего метода. Во всяком случае я знал, что получил все имеющиеся диатомеи на анализ. Но бывали и другие крайности, когда я находил всего одну или две диатомеи, которые точно пропустил бы, если бы пользовался традиционным подходом. Моя технология доказала свою исключительную надежность, и я до сих пор ее использую, находясь на должности одного из последних судебных диатомологов Великобритании.
Спустя много лет после того, как я оставил в прошлом лабораторию в больнице Гая и диатомологию как специализацию, один коллега предложил мне выступить в качестве консультанта для его новой независимой компании. Должен признать, что сначала я хотел отказаться — главным образом потому, что уже давно перестал целыми днями сидеть в лаборатории и не стремился снова возвращаться к этому. С другой стороны, я понимал, что в этой сфере работает очень мало специалистов и мой многолетний опыт представлял огромную ценность.
В итоге я не только принял его предложение, но и превратился в увлеченного энтузиаста. Мои услуги по анализу материала после утопления стали снова чрезвычайно востребованы; кроме того, я начал консультировать стажеров полиции и отделов судебной медицины. Я выступал с презентациями, посещал научные мероприятия с целью популяризации нашей работы и давал консультации по передовым практическим методам. Мне повезло оказаться у истоков формирования новой лаборатории, которая развивалась в соответствии с моими инструкциями. Я был рад в очередной раз предоставить свои навыки для усовершенствования методов расследования смертей после утопления. Возврат к прежней работе принес мне новое вдохновение и, как ни странно, оказал своего рода терапевтическое воздействие.
* * *
(Рассказывает Полин.)
Выполняя обязанности личного помощника патолога, я поняла, что самые неприятные аспекты работы в морге были связаны для меня с утоплением. Особенно часто я с этим сталкивалась в морге Саутуорка, который располагался на берегу Темзы и принимал тела утонувших людей. В этом морге я видела больше разлагающихся трупов, чем в любом другом, и до сих пор отчетливо помню, как работала там по утрам. Мои чувства и эмоции регулярно подвергались проверке на прочность.
Было тяжело вести записи, когда меня окружал сладковатый и тошнотворный запах гнилостного разложения. Он напоминал мне вонь гниющего на жаре мяса, облепленного мухами и опарышами. Теперь умножьте это на сто, и вы поймете, насколько интенсивным, всепоглощающим и подавляющим был этот запах. Я бы с радостью отказалась от участия в этой работе. Утро по ощущениям тянулось несколько суток, и я могла только поражаться тому, как с этим справляются патологи, которым приходилось внимательно изучать тела с очень близкого расстояния: они описывали повреждения и состояние тела изнутри и снаружи. Мне хотя бы удавалось выдерживать некоторую дистанцию, садясь как можно дальше от тела.
И все же я постепенно теряла концентрацию, и с ней исчезали остатки присутствия духа. Я начинала ерзать и беспокоиться. Хотя я ни разу не испытывала полноценную паническую атаку, я уверена, что находилась практически на грани. Меня преследовала навязчивая мысль убежать и начать жадно глотать свежий воздух.
Посещение морга для выполнения такого типа заданий было одним из немногих аспектов моей работы, из-за которого я ставила под сомнение свое участие в деле. Постепенно вонь, царившая в помещении, пропитывала мою одежду, волосы и кожу… А дыхание только ускоряло этот процесс. Запах сопровождал меня повсюду, глубоко забираясь в носовые пазухи. Вечером под горячим душем я смывала с себя все остатки этой вони, но в обеденный перерыв от нее нельзя было избавиться — мой любимый сырный сэндвич в такие дни неизменно отдавал гнилью.
Требовалось еще больше душевных сил, если мы имели дело с суицидальным утоплением. Я постоянно думала о том, сколько страданий должен был вынести человек, чтобы наконец (возможно, спустя многие годы) принять решение оборвать свою жизнь таким образом.
Как-то в среду утром поступили сразу два дела по факту утопления. Я собрала всю волю в кулак, готовясь к предстоящему, но все же впала в уныние, когда узнала, что в одном случае речь шла о самоубийстве. Оба тела лежали в центре морга, одно рядом с другим. От этого зрелища невозможно было отвести взгляд и приступить к работе с привычной сосредоточенностью. Мне потребовались все силы, чтобы убедить себя остаться сидеть в дальнем углу комнаты. Как завороженная, я наблюдала за поднимавшейся в воздухе дымкой, которая со временем стала плотной и осязаемой. Скорее всего, ее создавали посмертные эманации, иначе говоря, газы, поднимавшиеся от тел, и прежде я никогда не видела ничего подобного.
Сидя в поезде по дороге домой, я чувствовала странное отчуждение от других пассажиров в вагоне. Несомненно, их рабочий день прошел бесконечно приятнее моего. К тому же их одежда не источала едкий запах морга. Я смотрела в окно, но по-прежнему видела только вспухшие куски плоти розового, желтого и зеленого цвета.
Вечером я крепко задумалась о том, действительно ли морг является для меня подходящим местом работы. В конце концов, никто меня не заставлял ходить туда вместе с патологами, и у меня не было таких должностных инструкций. Я могла бы запросто вернуться полностью к офисной работе, и патологи наверняка одобрили бы это. Эти мысли не приходили мне в голову, когда я чувствовала себя свежей и отдохнувшей и понимала, что расследования утоплений в моей практике составляли исключения, а не правило.
Тем не менее несколько месяцев спустя я опять никак не могла надышаться уличной свежестью, стоя перед дверями старого морга. Я жадно глотала воздух, как будто от этого зависела моя жизнь. В моем сознании это место, казалось, приобрело эпические масштабы, став еще более мрачным и зловещим. Для меня было жизненно важно вдохнуть как можно больше свежего воздуха, потому что я никогда не знала, что ожидает меня внутри.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий