Как раскрыть убийство. Истории из практики ведущих судмедэкспертов Великобритании

Глава 7. Первые встречи

(Рассказывает Дерек.)
Впервые я заметил Полин, когда утром выходил из Медицинской школы. Я увидел молодую привлекательную девушку лет двадцати, которая мило беседовала с нашим аспирантом — фармакологом-токсикологом Полом Моррисоном. Он встретил ее, когда она с несколько потерянным видом блуждала в фойе, и предложил проводить до нашего отделения на собеседование. Позже меня коротко представил ей профессор Мэнт во время экскурсии.
После собеседования с Полин мы собрались для обсуждения всех кандидатов. На самом деле их было всего двое — сейчас это кажется невероятным, но в то время очень немногие люди знали о судебной медицине. Кроме того, мы дали объявление только в одном журнале и не обращались в агентство. Тогда не существовало социальных сетей, через которые наша вакансия смогла бы выйти за пределы круга читателей Ms London. Необходимый нам сотрудник должен был обладать высокой квалификацией и, что немаловажно, не смущаться работать бок о бок с трупами. Нас поразило, что Полин была молода, красива, обладала высокой культурой речи (хотя родилась в Эссексе!) и была прекрасно одета. Мы все просмотрели ее резюме и были впечатлены скоростью стенографического письма и машинописи. Мы были готовы с радостью принять ее в свой коллектив.
* * *
(Рассказывает Полин.)
От предвкушения первого дня на новом месте я рано встала, на электричке добралась из дома в районе Джидея-парк в Эссексе до Лондона, вышла на Ливерпуль-стрит, прошлась до Лондонского моста и пришла в офис за 50 минут до начала рабочего дня.
Тогда я еще не знала, что все патологи по утрам работают в моргах. Уборщица Милли, увидев меня, очень удивилась, но радушно пригласила войти, и мы вместе дожидались прихода первого сотрудника. Через 15 минут к нам подоспел лаборант Майк из серологической лаборатории (исследование крови), и в приветливой и дружелюбной атмосфере мы сели поболтать за чашечкой чая. Они то и дело поглядывали на часы и оптимистично заявляли: «Дерек придет с минуты на минуту», а затем снова принимались развлекать меня занимательными историями, которых у Майка было хоть отбавляй, и рассказывал он их мастерски.
Мои новые знакомые, очевидно, дожидались представителя руководства, который взял бы за меня ответственность и нашел бы мне занятие, а значит, решила я, скоро придет кто-то авторитетный. Так что я немного удивилась, когда ровно через полчаса в шлеме и мотоциклетной экипировке в офис завалился Дерек. Он совершенно не отвечал тому образу, который я себе придумала за время ожидания.
Приход долгожданного коллеги сразу оживил обстановку в комнате. Все почувствовали себя свободнее, когда он сделал себе чашку растворимого кофе и подсел к нам. При первой встрече мы стояли далеко друг от друга и мне не удалось разглядеть его внешность, но теперь я заметила его высокий рост, черные кудри (в то время перманент делали даже мужчины) и темные глаза. Отхлебнув горячий напиток, он привычным движением удобно откинулся на спинку черного пластикового стула и с легкостью повел содержательный и интересный разговор. И тут мне стало ясно, почему его так ждали: ему было комфортно общаться с незнакомыми людьми. Он поддерживал беседу, создавая ощущение беззаботности и непринужденности. Его коллегам заметно полегчало от того, что он избавил их от необходимости поддерживать вежливый разговор с незнакомым человеком. Дерека любили за его смелые добродушные шутки, за прямоту и оригинальное чувство юмора, за теплоту и доброту. В то первое утро в новом коллективе, который пока не стал мне родным, я заметила, что Дерек умеет держать себя, обладает живым характером, неподдельным дружелюбием и может посмеяться над собой.
Спустя полчаса Дерек произнес судьбоносную фразу: «Здесь ты найдешь для себя всё». И еще одну: «Если ты видишь, что вопрос не связан с работой нашего отделения, то о нем вообще не стоит задумываться». За последующие несколько месяцев я поняла, насколько оба высказывания попали в точку.
В современных больницах обязанности одного медицинского секретаря выполняют не менее трех человек. В прошлом мне приходилось справляться просто с огромным объемом работы, а на новом месте еще и слышать и видеть такие вещи, от которых начинало тошнить. Позже стало очевидно, что здесь мне предстоит испытать нечто новое.
Как всегда, приоритетом было сочетание скорости и точности. От меня требовалось четко передавать информацию патологу, когда к нам поступал вызов на место преступления. Врач сообщал время явки, и я передавала эти сведения главному следователю. Уже через несколько минут патолог выезжал к месту обнаружения тела.
Раньше у меня уходила уйма времени на поиски личных дел пациентов в архиве размером с самолетный ангар. Теперь все досье были занесены в таблицу, которая отсылала к нужному ящику в шкафу позади меня, и для получения необходимого документа мне достаточно было повернуться на стуле. Все аспекты моей деятельности теперь умещались в одном помещении, что значительно ускоряло выполнение задач.
Пока я работала исключительно в офисе, я настолько погрузилась в работу отделения, что почти забыла о том, как сильно хотела сопровождать патологов на выездах к месту преступления. Сохраню ли я свой трудовой энтузиазм после первого настоящего выезда и работы в морге вместе с патологоанатомом? Вопрос пока оставался открытым.
Имея дело с судебной медициной, в досье жертв я постоянно натыкалась на такие описания, которые навсегда врезались в память. Я прекращала печатать и просто читала материалы дела. Таким образом я отдавала дань уважения погибшим людям и уделяла внимание их судьбам. Каждое досье давало мне почву для размышлений вне зависимости от причин смерти.
Уже через несколько дней я осознала, насколько безобидной была моя прежняя жизнь. Неважно, сколько у меня было энтузиазма и воодушевления, на них нельзя было полагаться вечно. Теперь мне требовалась известная доля храбрости, способность шагнуть за пределы того, что ты видишь и слышишь, умение задавать вопросы и доходить до сути. Каждый день я неминуемо возвращалась к мысли о том, какое странное я выбрала себе место работы. Здесь все было иное, иногда разговоры велись полушепотом, и вообще вся наша деятельность была связана с убийствами. Кроме того, новые коллеги рассказывали такие мрачные вещи, что голова шла кругом. Порой во мне поднималась настоящая тревога, но в то же время все это поразительно быстро стало нормой.
У Дерека и остальных мое появление тоже вызвало небольшое потрясение. Очевидно, они не привыкли видеть в конце дня ящик для входящей документации абсолютно пустым. Я так быстро справлялась со своими обязанностями, что Дерек дал мне прозвище Супер Спинк (Спинк — моя девичья фамилия).
Профессор Кит Симпсон не обманул моих ожиданий. Он действительно был мастером своего дела и, по мнению многих, культовой фигурой судебно-медицинской патологии. Он прекрасно держал себя, был настоящим джентльменом и обладал очарованием и харизмой. Кроме того, он был очень скромен и при этом вызывал величайшее уважение.
Никогда не забуду день, когда мы познакомились. Он быстрым шагом вошел в офис и, увидев новое лицо, вежливо спросил мое имя и протянул руку для приветствия. Ответив на рукопожатие, я, как всегда, назвала только имя. Однако, судя по всему, этого было недостаточно, так как повисла напряженная пауза, во время которой наши руки продолжали покачиваться в воздухе. Тут до меня дошло, что он ожидал непременно услышать фамилию. С той самой встречи он называл меня только мисс Спинк.
Официально профессор вышел на пенсию из больницы Гая в 1972 году, но все равно каждый день заезжал за своей корреспонденцией. Эти визиты стоили ему некоторых усилий: он жил в Белгравии, и при умеренной загруженности дорог до больницы ему приходилось добираться минут сорок. Если бы я его случайно не увидела, то никогда бы не узнала о его приходе: настолько тихо он появлялся и так же скромно уходил через три минуты.
Профессор Симпсон затевал беседу, только если был серьезный повод поговорить, что только укрепляло его авторитет. Когда он приходил, каждый сотрудник вне зависимости от занимаемой должности чувствовал его превосходство над собой.
Наши отношения носили исключительно деловой характер в течение нескольких лет, пока однажды вечером нас обоих не пригласили на корпоратив по случаю отъезда старшего патолога, доктора Кевина Ли в Австралию. Как раз на запланированное мероприятие выдался самый жаркий день в году, и, когда на город опустился знойный вечер, мы все собрались на вершине Примроуз-Хилл. Пока мы пили шампанское и наслаждались чарующим закатом над панорамой Лондона, профессор Симпсон решил со мной поболтать. Позже, когда мы покончили с первым блюдом, для продолжения ужина нас попросили пересесть на шесть кресел левее, из-за чего мое место оказалось прямо рядом с ним. Тогда впервые в жизни между нами завязался искренний, задушевный разговор. Он проявил ко мне неподдельный интерес и, как оказалось, многое обо мне знал. О моей работе в отделении он отзывался с большим уважением, подчеркивая, насколько ценной благодаря мне стала эта должность. Из этого я заключила, что он специально выяснял, что именно я делаю в отделении. Я и не подозревала о его «тайном» расследовании, хотя стоило бы, ведь он обладал навыком точно подмечать детали. Но больше всего меня шокировало, что во время беседы он назвал меня просто по имени и продолжил ко мне так тепло обращаться весь остаток вечера.
На следующий день мы вышли на работу, где нас снова ждала деловая атмосфера, и он немедленно вернулся к обычным формальностям. Между нами восстановилась профессиональная дистанция, как будто вчерашнего «нарушения протокола» и не было.
* * *
Когда я пришла работать в больницу Гая, популярность Дерека распространялась на всю Медицинскую школу. В течение рабочего дня к нему постоянно забегали многочисленные друзья как из научного сообщества, так и с разных кафедр школы. Патологи считали его надежным и простым в общении. В 1985 году его повысили до главного научного сотрудника, и после утренней работы в морге патологи приносили к нему в кабинет отчеты о вскрытии и образцы для последующего исследования.
В условиях постоянного профессионального взаимодействия с патологами Дерек и я очень много времени проводили в их компании. В обеденное время мы часто отбывали прямиком в винный бар Boot & Flogger на Боро-Хай-стрит. Врачи считали нас своей фактической командой ассистентов как в работе, так и в моменты отдыха. Мы сплотились в маленький коллектив внутри большой организации, и их отношение к нам было бесценным. Эта сопричастность породила глубокую симпатию и преданность между нами, которые выражались через приглашения на коктейли, обеды и даже ужины. Кроме того, ежегодно приезжающие на стажировку специалисты из разных стран тоже рассчитывали на нас, так как видели высокую степень нашей вовлеченности. Больше всего нам нравились социальные преимущества большой лондонской учебной больницы, потому что за обучением и практикой всегда следовало празднование академических достижений.
Со временем мы заметили, что эти приглашения отягощались некоторыми обстоятельствами, а именно проявлением зависти у тех сотрудников, которых патологи не возвышали до своего уровня. Мы никогда не стремились разговаривать на «служебные» темы в нерабочее время, что, бесспорно, поставило бы в невыгодное положение наших отсутствующих коллег. Тем не менее появилось ощущение, что нам стоит поменьше участвовать в жизни врачей. Разумеется, приняв это контрпродуктивное решение, мы потакали недоброжелателям. Мы выстраивали близкие отношения с патологами много месяцев, а в случае с Дереком много лет, и это общение помогало нам на время отстраняться от материалов и документов, связанных только со смертью и убийствами. Хотя в нашем отделении вопрос служебного положения никогда не стоял остро, все равно в эти минуты мы чувствовали особое единение, потому что система рангов на время отходила на второй план.
Наше отделение находилось на Темзе, на южном берегу в районе Саутуарк, и обслуживало не только ближайшую область (сам Саутуарк), но и другие районы — Эссекс на севере и Суррей на юго-западе. К отделению также относился Оксфорд и вся Долина Темзы. Территория получилась огромной, поэтому вызовы патологов на места обнаружения трупов при подозрительных обстоятельствах были у нас обычным делом. В месяц к нам поступало примерно по шесть вызовов, но бывало и больше. Четыре года спустя мы объединились с больницей Святого Фомы, и, когда доктор Иэн Уэст встал во главе нашего отделения (и переехал в наши помещения), он «прихватил» с собой и свой район обслуживания. Так к нам добавились Вестминстер, Сохо и Сассекс.
Самыми неотложными событиями были для нас вызовы патологов. Все было направлено на поиски свободного специалиста, который выезжал из отделения уже через несколько минут. Разумеется, до его появления место преступления необходимо было сохранить в нетронутом виде, чтобы врач смог провести важнейшие наблюдения и определить время смерти. Вызовы могли поступать в любое время дня и ночи. Довольно часто случалось, что посреди ночи за несколько миль от дома патологи, невзирая на недосып, уже приступали к работе, описывая от десятка до сотни ранений в мельчайших подробностях.
Впервые я увидела труп, что удивительно, не в больнице Гая. Это случилось за полтора года до ухода из больницы Святого Варфоломея. Врач-консультант направил меня в патологическое отделение, в котором я еще ни разу не бывала, для получения необходимых материалов. Я отправилась в долгий поход, завершившийся в безмятежном и красивом сквере напротив дверей самого дальнего крыла здания. Там до моих ушей долетели стук и скрежет, доносящиеся из коридора. Эти звуки мне пока не были знакомы, хотя в последующие годы они стали привычными: там работала механическая — возможно, ленточная — пила и тяжело опускался молоток. Но тогда мне показалось, что где-то идет ремонт и у рабочих можно спросить дорогу.
В конце коридора меня встретили широко раскрытые двойные двери. Я вежливо постучала, но никто не откликнулся, и тогда я наклонилась вперед, рассчитывая поймать чей-нибудь взгляд. Тем временем механические звуки не затихали.
То, что предстало перед моими глазами, уже никогда не изгладится из памяти. Нагнувшись, я увидела бледные ноги человека, распростертого на жестком столе из нержавеющей стали. Физически ощутив ужас, я поняла, что пришла в морг. Я удивилась, что двери в него были открыты любому желающему. Уйти? Но тогда я не смогу справиться со своим заданием, и позже мне все равно придется идти за образцами. У меня было слишком много работы, чтобы позволить себе еще одну прогулку, поэтому я набралась храбрости и решила довести дело до конца, позвав кого-нибудь из комнаты.
Я снова наклонилась, и мой взгляд от бледных ног скользнул выше к животу, грудной клетке и до конца грудины. Я чувствовала себя виноватой, что рассматриваю тело без спроса — обычно двери морга закрыты для всех, кроме работающих там людей, — и у меня бешено забилось сердце. Я не могла справиться с ощущением, что смотрю на нечто недозволенное, но решительно настроилась добиться своего. Собрав волю в кулак, я переступила порог и стала ждать, что меня заметит человек с механическим устройством и прервет свое занятие.
Я снова скосила глаза на бледный труп, и на этот раз мой взгляд упал на голову. Наконец я смогла рассмотреть всю картину… и буквально подпрыгнула от ужаса. Сердце глухими ударами колотилось о ребра, и я только и могла, что постоянно повторять про себя: «У человека нет лица!»
Это было почти правдой. Очевидно, я слышала звук электропилы, которой патологоанатом отрезал верхнюю часть черепа, чтобы обеспечить доступ к мозгу. Голова была наклонена вперед, подбородком к груди, и подпиралась деревянным бруском, а мозг уже был вынут. Сильнее всего мой взгляд привлекла волосистая часть кожи головы, которая была вывернута и опускалась на лицо. Моим глазам предстала красная внутренняя часть кожи черепа, под которой угадывался только выступающий на лице нос. Труп на самом деле оказался без лица.
Зрелище было чудовищным, но хуже всего был острый угол, под которым кожа безжизненно свисала со лба примерно на уровне глаз. То есть я видела безликую, обрезанную голову в половину меньше нормального размера. Ее вид меня ошеломил, и я на несколько секунд оказалась во власти ужаса, пытаясь осмыслить эту противоестественную аномалию. Я совсем недавно посмотрела страшный фильм «Кома» (Coma, 1978) — футуристический медицинский триллер, который полностью оправдывал распространенные в обществе страхи, связанные с больницами, моргами и трупами. В панике я поняла, что очутилась лицом к лицу с моим — и писателя Робина Кука — страхом о том, что творится за дверями моргов.
Резкое движение в дверях наконец дало понять одному из двух сотрудников морга, что у них появился гость и свидетель их манипуляций. Мужчина в белом халате безучастно представился и, как мне показалось, посмотрел на меня с легким самодовольством. Каким-то чудом я смогла выдавить из себя связное предложение, и он быстро поднялся в офис и вернулся с материалом, за которым я пришла.
Знакомство с моргом далось мне очень непросто, и меня еще некоторое время била крупная дрожь. Это мог оказаться первый и последний раз, когда я решилась иметь дело с подобными учреждениями. Но, видимо, у судьбы были на этот счет другие планы.
Второй раз я очутилась в морге примерно через два месяца после начала работы в больнице Гая. К нам на творческий отпуск прибыл австралийский коллега, патолог из Мельбурна. Именно доктор — ныне профессор — Стефен Корднер разжег во мне жажду знаний и зародил восхищение судебной медициной. Благодаря ему я утвердилась в своем желании стать личным ассистентом врача на выездах.
Чтобы не пользоваться диктофоном, он пригласил меня пойти в морг вместе с ним и вести за ним записи напрямую. Мне тоже больше нравилось записывать стенографией, но я начала отказываться из-за пережитого в больнице Святого Варфоломея. Но Стефен настаивал, и около двух часов дня мы с ним отправились в другой корпус нашей больницы. По дороге он болтал со мной о жизни, по-видимому, стараясь заглушить все недобрые предчувствия об ожидающей нас работе.
Одно дело — увидеть труп с частично срезанной головой, но совершенно другое — оказаться в морге, где их множество. И именно туда мы направлялись. Мысли о побеге, безусловно, меня посетили не раз, когда мы тихо вошли в низенькое, безобидно выглядящее здание, расположенное вблизи оживленной транспортной магистрали. Оно ничем не выдавало своего истинного назначения.
Когда я снова увидела Стефана, он уже «облачился» в рабочую одежду и был готов приступить к делу. Проследовав за ним в круглый морг (что уже само по себе навевало ощущение клаустрофобии), я вошла в море человеческих трупов. Все имевшиеся в чистом помещении столы были заняты. Пока я оглядывала их, Стефен повернулся ко мне и произнес с гортанным австралийским акцентом бессмертную фразу: «Видишь, они никуда не уйдут, не так ли?»
С ним было трудно не согласиться. Я делала записи, а он занимался своей работой. Для меня это был очень непростой день. Я испытала серьезное потрясение от вида красивой маленькой девочки, одетой в изысканный, тонкий шелк и кружево. Она мирно лежала, и можно было подумать, что она просто спит. С самого детства у меня ярко проявлялся материнский инстинкт, и мне было очень тяжело удержаться, чтобы не подбежать к малышке и не взять ее на руки. Несколько секунд мне пришлось бороться с собой, чтобы подавить сильное желание обнять ее. Но вскоре за ним последовало тяжелейшее осознание: даже сделав это, я ничего уже не смогу исправить. Это было невероятно тяжелое испытание для первого дня работы в морге.
До профессора Мэнта дошла весть, что я стоически пережила свое первое знакомство с работой патологов. И он стал приглашать меня с собой в морг Саутуарка, куда я регулярно сопровождала его еще шесть месяцев — вплоть до его выхода на пенсию. Я ездила на вызовы вместе с доктором Кевином Ли и периодически помогала доктору Стефену Корднеру в морге больницы Гая.
* * *
(Рассказывает Дерек.)
Полин всегда поражала меня умением держать себя в руках при любых обстоятельствах, но у нее иногда проявлялся талант попадать в нелепые ситуации. Я ничего не знал об истории, которая произошла практически перед самым выходом профессора Мэнта на пенсию — до тех самых пор, пока мы не сели писать книгу. Несмотря на смущение Полин, я считаю, что этим рассказом нужно поделиться. Передаю ей слово…
* * *
(Рассказывает Полин.)
Шел 1983 год — эпоха задолго до появления ситкома «Фрейзер» на телеканале Channel 4, который познакомил британских «язычников» с настоящим кофе и снобизмом, окружавшим этот напиток в Сиэтле, на родине «Старбакс». В то время у нас в офисе сплотилась небольшая группа людей, которые втихаря покупали свежемолотый кофе. Для тех, кто не состоял в «кофейном клубе», этот напиток представал только в виде порошка из стеклянных банок с закручивающейся крышкой, разбавленного гнусной водопроводной лондонской водой.
Мы готовились к первому визиту высокоуважаемого профессора Хью Джонсона. Профессор судебной медицины Джонсон планировал перейти к нам из больницы Святого Фомы и занять место руководителя, которое неминуемо пришлось бы освободить профессору Мэнту в связи с выходом на пенсию. На тот момент больницы Гая и Святого Фомы уже начали объединение, и мы восприняли это изменение как первый шаг к слиянию. Так случилось, что профессор Джонсон так и не успел принять бразды правления, потому что неожиданно скончался от сердечного приступа еще до завершения объединения медицинских учреждений. Вакантная должность досталась его заместителю, доктору Иэну Уэсту. Но в тот день никто из нас еще не знал об этом, и один наш дотошный коллега Иэн Брэнбрук выспросил все у профессора Мэнта. Стремясь поделиться особо важными сведениями, он сделал нам три первостепенных предупреждения: высокий и представительный профессор Джонсон обладает суровым характером и едва ли станет поощрять шутливые выходки; он известен тем, что не терпит болванов и часто нагоняет страх на окружающих; ходят слухи, что он очень быстро выходит из себя. Мы поняли, что на гостя неплохо было бы произвести хорошее впечатление.
К счастью, у нас был большой опыт организации социальных мероприятий для представителей судебной медицины. Конечно, мы немного нервничали, но что в самом деле могло пойти не так? Что ж…
В тот день я надела свое любимое платье для особых случаев. Это было короткое хлопковое платье-рубашка в клетку с низкой талией, прошитое по низу тончайшей прорезиненной полоской, целью которой было не давать платью подскочить с бедер. Ниже этой полоски оставались каких-то 15 см ткани, считавшихся юбкой, но меня это не пугало. Единственное, вещь нужно было часто поправлять — каждый раз, когда я вставала или садилась. Но я была готова примириться с элементом непредсказуемости в угоду моде.
Я несла ответственность за создание приятного впечатления и прежде всего предложила горячие напитки профессорам Джонсону и Мэнту, которые беседовали, стоя примерно в 20 футах позади меня. Чайные пакетики уже были наготове, но неожиданно гости попросили кофе. Я хорошо помню ту злополучную банку Nescafe. Помню этикетку, сколько кофе в тот момент оставалось в банке, ее высоту, ширину, вес и ее вид в углу на самой высокой полке. Определенно, не я принимала решение поставить банку на высоту пять футов три дюйма (160 см). Чтобы добраться до нее, мне пришлось поднять руку и сильно вытянуться. Этого дополнительного напряжения тонкая резиночка вокруг бедер не выдержала… и со свистом подскочила до уровня талии.
Разве это такая большая проблема? Я могла бы стянуть юбку назад вниз, сделать остроумное замечание, чтобы спасти положение, и посмеяться над нелепым случаем. Но мне было всего 23 года, ситуация была напряженная, я не знала нашего нового гостя, боялась его вспыльчивости и запаниковала.
Драгоценные секунды утекали, пока я стояла в оцепенении. Наконец я решила, что, если вернуть платье на место сейчас, ситуация станет еще унизительнее. Теперь самое лучшее было продолжать делать вид, что все в порядке, и надеяться, что профессор Мэнт уведет профессора Джонсона к библиотеке в другом конце комнаты.
Позади меня профессор Мэнт, уже привыкший к моему стилю в одежде, попробовал продолжить беседу, но ничего не получалось. Воцарившаяся гробовая тишина была красноречивее слов. В том момент я думала только о том, как сильно подвела своего профессора. Его унижение для меня было в сто раз невыносимее собственного.
И тут меня осенило: я надела стринги!
В глазах потемнело, щеки загорелись еще яростнее… Время остановилось. Но, слава богу, руки сами механически выполняли всю работу: взять кружки, насыпать кофе, положить сахар, включить кран, поставить чайник.
Чайник закипал целую вечность. А я мучительно ждала, по-прежнему повернувшись спиной к изумленным профессорам. Несколько минут в моей голове беспорядочно путались мысли. Я понимала: поправить юбку сейчас — значит признаться профессорам, что все это время я прекрасно знала о недоразумении со своей одеждой… и позволила им смотреть. Уму непостижимо! Если оставить платье как есть и кто-нибудь увидит нас из коридора, возникнет резонный вопрос, какого черта здесь вообще происходит. Так будет еще хуже. В итоге я просто продолжала делать вид, что ничего необычного не случилось: это была единственная спасительная возможность.
Но тут появилась еще одна серьезная проблема. К кофе нужно было подать молоко. Оно находилось на самой нижней полке в дверце небольшого холодильника, под лабораторным столом сбоку от меня. Снова ударившись в панику, я попыталась просчитать свои движения. Если сесть на корточки, то резинка опять натянется и платье подскочит еще выше. Когда это случится, у меня вообще не останется юбки. В то же время, если я развернусь к профессорам хоть немного боком, они увидят мое лицо и пылающие щеки. А это по непонятной причине казалось мне страшнейшим унижением из возможных. Может быть, я смогу быстро наклониться вниз, хотя на шатких каблуках по 12 см я рискую потерять равновесие и растянуться в нелепой позе на полу. Но у меня просто не было другого выбора. Не дав себе времени передумать, я вцепилась в ручку холодильника, распахнула его так, что содержимое яростно загремело, коршуном кинулась вниз, схватила молоко и резко захлопнула дверцу. Казалось, я провернула это дело одним грациозным танцевальным движением, но на самом деле я согнулась пополам и открыла взорам кое-что похуже стыдливых щек.
Когда я завершила свою миссию по приготовлению напитков, мне показалось, что прошло уже несколько часов. Я повернулась и, стараясь не подходить близко, вручила кружки профессорам. Думаете, я рискнула поднять глаза и узнать, какие выражения застыли на их ошеломленных лицах? Шок? Стыд? Недоумение? Или… что-то похуже?
Конечно, нет!
Мужчины неразборчиво пробормотали слова благодарности и, несколько ошарашенные, направились к двери.
На трясущихся ногах я шла к своему столу и думала, какое впечатление я умудрилась произвести на моих начальников — старого и нового. Я тяжело опустилась на стул, но сначала резко одернула сбежавший подол на место.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий