Как раскрыть убийство. Истории из практики ведущих судмедэкспертов Великобритании

Глава 9. Неожиданные истории

(Рассказывает Полин.)
В первое время работы в отделении я постепенно привыкала к новой, необычной обстановке.
Иногда я слышала звук, который было ни с чем не спутать. Периодически он раскатисто звучал в коридоре, вызывая смешки и колкие замечания у проходящих мимо лаборантов и патологов. Когда я впервые это услышала, то решила, что люди случайно проходят мимо какого-то особенно неприятного зрелища. Но я бы никогда не догадалась, что этот звук исходил не просто из логова старшего научного сотрудника (Дерека), а его воспроизводил сам старший научный сотрудник. Да, оказалось, что человек, который много времени сидит по локоть в мерзкой гадости, регулярно борется с подступающей тошнотой.
Дерека тошнило не от вида образцов, а от их отвратительного запаха. Эти образцы извлекали из утонувших тел, и они никогда не бывали свежими. Если тело пролежало какое-то время в Темзе или в каком-то другом водоеме, то достаточно было только приоткрыть крышку ведра, чтобы отделение огласили громкие позывы к рвоте.
Итак, рвотные позывы были у нас частым явлением. Но был еще один звук, который сопровождал куда более страшные события в лаборатории Дерека, — свист. Сначала я думала, что он говорит о поглощенности интересным занятием, но совсем скоро я поняла, что, как правило, любые громкие звуки из секционной Дерека сигнализируют о неприятных вещах, от которых лучше держаться подальше. Короче говоря, рвотные позывы означали зловоние, свист — ужасное зрелище. Мы все научились обходить стороной секционную Дерека, когда он насвистывал, чтобы нас самих не затошнило.
Вообще мне редко удавалось заслышать вонь, так как обычно Дерек прогонял нас взмахом руки, пока занимался своими делами. Но иногда от ужасного зрелища нельзя было спастись, если появлялась необходимость заглянуть к нему в кабинет. В первое время в больнице Гая мне и в голову не приходило, сколько омерзительных задач берет на себя направление медико-криминалистической экспертизы Дерека.
В его лаборатории выполнялась вся текущая работа, и, если нам требовалось собраться для обсуждения рабочих вопросов, я всегда стояла подальше. Помню, я натренировалась мгновенно отводить взгляд в сторону, смотреть ниже или выше самого объекта, на котором он заострял наше внимание, иначе неминуемо испытывала ужас.
Центром композиции в секционной часто становилось белое ведро, большой нож и разделочная доска. В конце концов, это было рабочее пространство человека, который занимается органами, частями тела, разрезанием и реконструкцией — иначе говоря, кровью и внутренностями. Например, Дерек постоянно занимался удалением мягких тканей с костей. После этой процедуры патологам легче обнаружить травмы на скелете, а полностью очищенные кости можно сохранить в качестве вещественного доказательства для последующего судебного разбирательства. Когда на собеседовании я натолкнулась на мойку с растворяющейся головой в ведре, то как раз застала этот процесс в самом разгаре. Оказалось, что я ошибочно определила кислоту в качестве растворяющего агента. Та голова замачивалась в перекиси водорода, иначе — в отбеливателе. Отбеливатель не только растворяет мягкие ткани, но и осветляет кости, а это важно для сохранности образцов.
В следующий раз мне пришлось увидеть отвратительную картину, когда я шла передать Дереку срочное сообщение. Я не обратила особого внимания на то, чем он занят, но уже в дверях мой взгляд привлекло какое-то шевеление. Дерек стоял, опустив руки по локоть в несколько слоев толстого прозрачного полиэтилена, и я никак не могла взять в толк, почему шевелится что-то внутри мешка. Я испытала шок, так как в пакете, по всей видимости, хранился фрагмент человеческого тела.
— Какого черта там лежит? — воскликнула я.
Объект в пакете с виду был очень тяжелым и громоздким. Я пригляделась повнимательнее и увидела кровь темно-красного цвета, затекшую в складки полиэтилена. Кровь также обильно покрывала сам объект.
Не моргнув глазом, Дерек ответил:
— Это человеческая голова.
— Ага, ну конечно, очень смешно, — не поверила я. — Новая шутка — отрезанная голова все еще… шевелится. Очень весело, но только я на это не куплюсь.
— Нет, правда. Смотри!
Я пригляделась, но все равно заметила только обильные разливы крови, которые скрывали остальные детали.
— Погоди, сейчас покажу.
Дерек начал бережно и медленно раскрывать пакет.
В ту же секунду я пожалела о своем любопытстве. Передо мной оказалась окровавленная рыхлая человеческая голова, а по ней ползали полчища личинок! Я поспешно отступила на безопасное расстояние к двери на случай, если придется бежать.
— Вот ужас! Как ты только выносишь копание в этих личинках?
Его ответ озадачил меня еще сильнее:
— А я их сам туда запустил.
— Зачем?
— Смотри.
Дерек все еще держал эту голову лицом ко мне, чтобы я разглядела ее получше. Раньше мне не приходилось так близко рассматривать личинок, и, несмотря на отвращение, я приросла к месту в каком-то странном восхищении. Пока Дерек поддерживал голову, в ней без устали все копошилось и двигалось. Мне даже было жаль с ними расставаться, когда он положил голову в мойку.
Армия разжиревших опарышей, извиваясь, ползла сквозь плоть. Они залезали в глазницы, забивались в носовые проходы, вываливались изо рта и ушей. Должна признаться, что наблюдать за ними было увлекательно, несмотря на мои серьезные сомнения в том, что происходящее научно и вообще приемлемо. Это действо завораживало. Кровь и отрезанная человеческая голова отошли на второй план: меня поражала скорость, с которой личинки уничтожали плоть, исчезающую прямо у меня на глазах.
Выяснилось, что опарыши будут там находиться до тех пор, пока не съедят всю плоть дочиста. Когда я пришла в лабораторию, Дерек как раз занимался текущей проверкой и смотрел, как у них идут дела. Он объяснил, что постоянные движения и активность личинок создают тепло, которое ускоряет процесс отделения тканей в замкнутом пространстве мешка. Если содержать личинок в тепле, то они счистят плоть примерно за два или три дня. Еще я узнала, что личинки очень эффективно и тщательно выполняют свою работу. Но самое поразительное во всей этой истории то, что Дерек считал это совершенно нормальным способом провести день!
* * *
(Рассказывает Дерек.)
Разумеется, для меня это было будничным занятием. Мне часто поступали задания восстановить череп после удара тяжелым предметом, и для этого я подключал к работе личинок. Просто поразительно, как эти маленькие создания вгрызаются в плоть и начисто объедают все ткани, чтобы дать возможность судмедэксперту поработать с костями.
Я пользовался этим методом всю свою карьеру, а впервые с ним познакомился в Музее патологии Гордона. Я заядлый рыбак, так что вид шевелящихся червей мне не противен. Личинки, которых я получал, были разного возраста, и поэтому некоторые превращались в куколок еще до завершения своей работы. Но эта жизнь рыболовно-судмедэкспертных опарышей была не так уж и плоха. Сначала им предлагали роскошный пир, а не их самих скармливали другим, а потом выпускали на свободу на какой-нибудь свалке, которая была мне по дороге.
* * *
(Рассказывает Полин.)
Как секретарь я гораздо быстрее, чем можно было себе представить, стала воспринимать особенности отделения судебной медицины как часть нормальной рабочей обстановки. Приходя в офис, мы сразу с головой погружались в «кокон», который был так далек от обычного и тривиального мира, что, выходя за порог отделения, ты как будто покидал зону комфорта, а не входил в нее. Бывало, меня шокировала обычная жизнь Лондона и толкучка в метро, а не реалии судебной медицины.
Мы всегда представляли себе, какой будет реакция у других пассажиров в вагоне, узнай они, что рядом с ними едет человек, просидевший весь день в морге, где он вскрывал или восстанавливал тела или удалял плоть с костей с помощью химикатов или личинок, как Дерек. Разве кто-нибудь из них смог бы в это поверить?
Я любила свою работу, но по возвращении домой я не пыталась намеренно вернуться мыслями к прошедшему дню. Его подробности лежали далеко за пределами зоны комфорта. У родных вообще не получалось вписать пережитые мной события в привычные рамки. Они слушали меня с большим интересом, но всё же самые острые углы приходилось сглаживать, особенно перед ужином. Чтобы поговорить о том, что нового произошло на работе, нужно было сначала подготовить слушателей, а на это у меня совершенно не было сил.
Часто бывало, что в голове я уносила с работы такие картины, которые стоило бы — нет, даже было необходимо — начисто забывать. Из них для меня наихудшими были фотографии, к виду которых я была не готова. Некоторые я до сих пор помню во всех подробностях. После таких дней я возвращалась домой с четким осознанием того ужаса, который творится в нашем отделении. У меня не было ни малейшего желания нагружать этим других людей, тем более многочисленными печальными подробностями.
Мои друзья — более молодые и менее впечатлительные — стали моей отдушиной. К их чести, они воспринимали все, что я им рассказывала, с необычайной стойкостью, никогда не сомневаясь в правдивости моих историй. Хотя порой от некоторых страшных рассказов у них волосы вставали дыбом.
Все сотрудники нашего отделения испытывали неподдельный интерес не только к судебной медицине, но и к медицине вообще, а особенно к научным исследованиям. Здесь все с удовольствием делились информацией, и, если патологи обсуждали друг с другом детали очередного дела, мы не чувствовали себя лишними и пользовались случаем узнать от них много нового. Мне повезло больше остальных, потому что подобные обсуждения часто проходили прямо в моем кабинете. У нас не возбранялось задавать вопросы и получать развернутые объяснения, которые иногда даже заканчивались демонстрацией конкретных моментов. Так, например, Кристин показала мне, как она применяет метод газовой хроматографии, чтобы определить содержание наркотиков и алкоголя в крови. Майк объяснил, как проводится тест на отцовство, пока утром разливал кровь по пробиркам. А Дерек даже разрешил мне отрезать микротомным лезвием несколько полосочек человеческой ткани, залитой в восковой блок для гистологии. С самого начала культура нашего общения подразумевала открытость и вовлеченность, чего не было у меня ни на одной работе.
Увлеченные патологи предоставляли нам много полезной информации. Мы, в конце концов, были очень благодарной аудиторией и жадно слушали все подробности их утренних происшествий. По мере появления новых — и часто тревожных — фактов мы иначе начинали смотреть на мир судебной медицины. Так у нас появился барометр того, что считалось нормальным на работе. В нашем мире одна жуткая история сменялась другой, и так изо дня в день. Так рождался наш собственный профессиональный фольклор. И неделю за неделей, год за годом эти истории постепенно становились всё страшнее, хотя я воспринимала их со всевозрастающим спокойствием. Однако некоторые случаи даже мне казались откровенно странными и неожиданными.
У сотрудников отделения судебной медицины есть такой термин, как «мертвый сезон». Это название возникло из-за возрастающего числа убийств и самоубийств, связанных с определенными погодными условиями. Логично было бы предположить, что этот сезон выпадает на холодные месяцы, когда удлиняющиеся ночи и понижение температуры воздуха начинают сказываться на человеческой психике. В этих условиях процветают чувство физической изоляции и депрессия, не говоря уже о сезонных обострениях заболеваний, вызванных недостатком солнечного света и витамина D. Для некоторых триггером становится приближение Рождества, у других плохие мысли приходят в канун Нового года, когда нет настроения веселиться.
Несмотря на все эти разумные доводы, «мертвый сезон» на самом деле наступает в период сильного повышения влажности, что обычно происходит летом.
Странные события, конечно, случались в любое время года, особенно в секционной Дерека. Я радовалась, что у меня бывает так мало поводов заходить туда, да и во внешней лаборатории я тоже никогда не спешила появляться. Это было мрачное помещение с объектами, которые неизбежно навевали тревожные мысли. Мне никогда особенно не нравилось находиться рядом с анатомическими материалами, главным образом из-за запаха. Даже свежайшие человеческие органы обладают «ароматом», который безошибочно указывает на их связь с мертвым телом. Поначалу этот запах лишал меня присутствия духа.
Однажды на пороге секционной неожиданно появился высокий круглый темно-синий бак. Я невысокого роста, и бочка, имевшая в обхвате примерно 45 см, доходила мне почти до груди. Сначала я отметила только тот факт, что бак стоял в проходе и загораживал дорогу. Мне не показалось, что он здесь не к месту, наоборот, он даже как-то сливался с фоном. Вспоминая об этом, я удивляюсь, как я могла не спросить о содержимом огромной бочки, стоявшей не где-нибудь, а рядом с секционной. Но тогда я не стала упоминать ее в разговоре с Дереком.
Ближе к концу недели у меня снова возник повод пройти мимо синей бочки. На этот раз я заметила, что на ней нет крышки, а из центра что-то выдается вверх. Разумеется, я не смогла удержаться и присмотрелась повнимательнее. Не знаю, что я ожидала увидеть, но сначала я заметила только плотную массу пены из крупных желтых пузырьков, которая вылезала из бочки. Это зрелище мне было знакомо по тому ведру с головой, но поверьте мне, на этот раз все было еще отвратительнее.
Из пены торчала… человеческая стопа. Она могла бы не так сильно шокировать, если бы не кривые, костлявые, деформированные пальцы, всё еще покрытые остатками бледной сморщенной плоти и увенчанные длинными нестрижеными желтыми ногтями. Они, как вершина пирамиды, возвышались над перекисью водорода.
Меня начало тошнить, но вместе с тем во мне взыграло любопытство. Я заглянула в секционную, набралась храбрости и спросила:
— А почему нога из бочки наружу торчит? Под ней есть что-то еще?
— А, это, — спокойно ответил Дерек, — там тело внутри.
— Не может быть, — ответила я. — Там слишком мало места.
— Да, тело. Я разделил его на части. А головы нет, и ее ты, должно быть, видела. Она была в мойке, когда ты приходила на собеседование.
Так вот оно что… Но я все равно приросла к месту от ужаса.
— Правда? А почему головы нет и зачем ты разрезал тело? — еле выговорила я.
— Мне было удобнее положить голову, которая уже разложилась и почти высохла, в отдельный контейнер. А оставшуюся плоть я растворяю до костей.
Я все еще была озадачена:
— А откуда идут все эти пузыри?
— Так действует перекись водорода, когда попадает на человеческую плоть и вообще органику. Она превращается в шапку пены.
— Это отвратительно!
Но здесь была и приятная сторона: ничем не воняло. Перекись водорода отбеливала содержимое бочки и нейтрализовывала запах, который в других обстоятельствах неминуемо бы распространялся.
Дерек выполнял массу необычных заданий, но я не думала, что в их число входит расчленение. Однако я выяснила, что, когда тело нашли, оно уже успело частично превратиться в скелет. Дерек сказал, что некоторые части тела стали «хлипкими» (как образно!), а основные кости находились в «разобщенном состоянии». Иначе говоря, за время разложения тело развалилось на несколько частей. Наш австралийский коллега Стефен принес останки в отделение судебной медицины и вручил их Дереку, а он решил разделить их на еще более мелкие части, чтобы все тело поместилось в один бак. Залив его перекисью водорода, он преследовал цель полностью удалить плоть с костей и отбелить скелет.
Голова, как и тело, принадлежала старому бездомному мужчине, которого нашли на лестничной клетке многоуровневой парковки и доставили в морг. К сожалению, личность мужчины установить не удалось, и уполномоченные органы, не найдя способов связаться с родственниками, приняли решение похоронить его в безымянной могиле. Но доктор Корднер рассудил, что бесхозные останки еще могут послужить для образовательных целей. Сегодня к этому телу было бы другое отношение, но тогда Стефен решил сделать из него скелет для студентов-медиков в больнице Гая.
Насколько я помню, бак оставался на своем месте около шести недель, и каждый раз мы ходили мимо торчащей ноги, безмолвно напоминавшей о его содержимом. А потом бочка незаметно исчезла. Очевидно, в медицинской школе появилось новое наглядное пособие.
Следующие два события не завершились грандиозной развязкой, зато они отражают образ мышления, который я со временем переняла. Если возникали вопросы, а никого из патологов не было на месте, то мне приходилось сохранять объективность, потому что я не могла угадать, что в итоге окажется важным.
Однажды утром ко мне в офис зашла женщина примерно лет тридцати пяти. Она была очень привлекательной, стройной, подтянутой, обладала высокой культурой речи и была со вкусом одета. Я уловила в ней легкое меланхоличное настроение, однако она очень уверенно села на краешек кресла напротив меня и начала задавать вопросы о специфике работы нашего отделения. Особенно ее интересовало, какого рода расследования мы можем проводить. В ходе беседы выяснилось, что она ищет патолога, который смог бы взять у нее несколько анализов на токсины. Женщина хотела выяснить, нет ли у нее в организме следов яда. Она даже назвала потенциального отравителя — своего мужа.
Я испытала настоящий шок. История полнится рассказами о викторианских отравителях, и патологоанатомы того времени часто имели дело с жертвами такого популярного вида убийства. Яд заработал себе репутацию «оружия женщины» по той простой причине, что женщинам ничего не стоило достать мышьяк: его открыто продавали в аптеках в качестве отравы для крыс. В викторианском обществе женщине в доме отводилось центральное место: она отвечала за закупку продуктов, приготовление еды на всю семью и подачу напитков. Так что на первый взгляд преданной жене и матери было относительно легко незаметно подсыпать яд в еду или напитки. Мышьяк не обладает характерным запахом или вкусом. Кроме того, признаки отравления мышьяком напоминали симптомы распространенных в то время заболеваний, таких как холера и тиф. Сначала человеку становится трудно глотать, затем организм теряет способность удерживать воду, не говоря уже о пище. Диарею и рвоту сопровождает сильнейшая боль в животе. Если продолжить давать несчастному яд, то он начнет обильно потеть, демонстрировать признаки спутанности сознания и биться в конвульсиях. Через некоторое время жертва впадает в кому и умирает. Была середина 1980-х, и я не могла себе даже представить, что подобные сюжеты еще могут разворачиваться в современном обществе. Хотя я слышала о применении мышьяка в отношении советских перебежчиков. Но ко мне пришла женщина, проживающая в пригороде Лондона, и ее подозрения определенно касались бытовой обстановки.
Я почувствовала себя обязанной выдать ей «кредит доверия», и мне хотелось передать ее тем специалистам, которые смогут незамедлительно оказать ей любую помощь. Если ей удастся поговорить с патологом, то, скорее всего, ее направят в отделение экстренной медицинской помощи или даже в расположенное рядом токсикологическое отделение. Если ее подозрения были оправданны, то ее жизни угрожала серьезная опасность.
Но у нас возникла проблема: утром в отделении не было ни одного патолога. Я спросила, уведомила ли она полицию о своих подозрениях, и она ответила, что там ее жалобами не слишком заинтересовались. Меня это удивило. Она также упрямо отвергла и следующее предложение — обратиться за экстренной медицинской помощью, так как не видела в этом смысла. Она была убеждена, что ей поможет только патолог.
Я работала на Харли-стрит и знаю, как упертые клиенты умеют добиваться своего. С первого взгляда я распознаю твердую решимость. Эта женщина мне показалась здравомыслящей, достаточно умной и убедительной. Но она явно была смущена теми обстоятельствами, которые заставили ее искать помощи в нашем отделении. Мы еще какое-то время обсуждали ее ситуацию и пришли к выводу, что самое главное — убедиться, не кажется ли ей все это. Она категорически не хотела раскрывать какую бы то ни было личную информацию властям, чтобы слухи об этом не дошли до ее мужа, которого она откровенно боялась. Она всерьез полагала, что на карту поставлена ее жизнь. К сожалению, я смогла порекомендовать ей только прийти попозже, желательно в обеденное время, когда в офис вернутся патологи и займутся ее проблемой. Она сникла и поспешила уйти.
Позже я пересказала наш разговор старшему патологу, который попросил позвать его, как только она придет.
Я была совершенно уверена, что она вернется в обед, но время шло, а она так и не появилась. Меня это обеспокоило, но она не оставила контактной информации, и у меня не было никакой возможности связаться с ней.
Она пришла на следующее утро. В то же самое время, в 10:30 утра. С одной стороны, я испытала облегчение — она все еще была жива. Но, с другой стороны, мы снова оказались в той же ситуации: от встречи с патологом ее отделяли два часа. На этот раз я прониклась к ней большим участием, у меня даже развилась паранойя. Представляю, как я бы себя чувствовала, если бы меня саму пытался отравить близкий человек. В то утро она выглядела неопрятно, волосы были не мыты и не причесаны. На ней была точно та же одежда, что и вчера, к тому же измятая. Скорее всего, она не ночевала дома и спала где-то прямо в уличной одежде. И не сочла необходимым воспользоваться дезодорантом.
Как и в прошлый раз, у нее не получилось встретиться с патологом. Я прождала ее весь остаток дня и надеялась, что она придет. Меня немного озадачило, что она появилась снова только на следующий день. В третий визит ей удалось прийти в обеденное время и застать нашего старшего специалиста. Выглядела она еще хуже. От былого очарования не осталось и следа: волосы жирные, кожа сальная и грязная. Такая степень пренебрежения к внешнему виду шла вразрез с образом интеллигентной женщины, которая приходила ко мне в офис всего два дня назад. Все та же одежда была чудовищно мятой и распространяла сильный запах несвежего тела. Кроме плачевных изменений внешнего вида я также отметила, что ее требования стали более конкретными. Она спрашивала, сможет ли патолог прямо сейчас взять на анализ ее волосы или мазок с кожи. Видимо, поэтому она и не мылась, чтобы анализы показали точный результат.
Когда она скрылась за дверями кабинета патолога, я осталась сидеть как на иголках. Я готовилась услышать что-то ужасное и была поражена, когда дверь кабинета открылась и спустя несколько минут ко мне вошел патолог — один. Я спросила, что с женщиной, и он ответил, что она потихоньку ушла в направлении токсикологического отделения.
— Так ей назначили какие-то анализы? — спросила я.
Ответ патолога оказался неожиданным и весьма коротким:
— Я посоветовал ей сходить к врачу. По-моему, она страдает от какой-то формы психического расстройства.
Я ожидала какой угодно развязки, кроме той, что произошла в действительности. Женщина больше не появлялась, и я не знаю, что с ней стало, но искренне надеюсь, что она получила квалифицированную помощь.
* * *
Самый неожиданный случай нашего отделения был связан с работой секретного подразделения британской армии. Возможно, вы спрашиваете себя, какое отношение отделение судебной медицины имеет к секретному британскому воздушно-десантному спецназу, но могу ответить, что мы задавались тем же вопросом.
Оказалось, что у одного из наших патологов есть связи в этих кругах. Мы пребывали в блаженном неведении до тех пор, пока он не пришел на работу в компании человека, которого представил нам как офицера спецслужб. День за днем доктор продолжал появляться в офисе вместе со своим новым компаньоном. Так продолжалось около восемнадцати месяцев, хотя количество сопровождающих иногда менялось. Однажды он познакомил меня, как мне показалось, с явным удовольствием сразу с семью мужчинами. Посетители были неброско одеты, выглядели не слишком официально, но и не буднично, в основном предпочитали темные тона, и в целом об их внешности нельзя было сказать что-то определенное. На меня как на стороннего наблюдателя они не произвели особого впечатления, к чему, я думаю, они и стремились.
Эти мужчины так незаметно слились с жизнью отделения, что нам и в голову не приходила истинная цель их визитов. Иногда у нас появлялась мысль, что жизни патолога угрожает смертельная опасность и ему требуются специально обученные телохранители. Но, скорее всего, мы излишне драматизировали. Одно было ясно наверняка: если офицер сопровождал доктора, значит, ему дозволялось покидать штаб и ежедневно навещать наше отделение. Но где именно располагался этот штаб? Некоторые из них, как нам было известно, приезжали с базы в Херефордшире, но в основном посетители приходили в офис рано и с завидной регулярностью, поэтому предположительно их рабочее место располагалось ближе, где-то в казармах Челси. Но все равно казалось странным, что представители спецслужбы завели себе такой необычный распорядок дня, ежедневно сопровождая патолога на работу. Хотя у этой дружбы были очевидные преимущества: как только с официальной частью работы было покончено, они все направлялись в паб.
В какой-то момент мне довелось выполнять обязанности личного помощника в обществе этих военных, и все прошло как обычно. Они чувствовали себя абсолютно комфортно рядом со мной и не обращали никакого внимания на то, что творилось у них под самым носом. Хотя, если подумать, записывать под диктовку слова патолога, сидя бок о бок с офицерами воздушно-десантного спецназа, — ситуация крайне необычная; в нашем отделении случались и не такие странности. Кроме того, на тот момент мы уже свыклись с их присутствием и не задавали вопросов. Нас успокаивала мысль, что спецназовцы изучают в морге раневые процессы. Так или иначе, у нас стал постоянно базироваться так называемый клуб мальчиков.
Однажды утром пришли два офицера из высшего командного состава и один из них попросил меня на пару слов. Меня это привело в замешательство. Какого черта им нужно от меня? Разве я сделала что-то противозаконное?
Он сел напротив меня, и я приготовилась к самому худшему. Офицер начал разговор.
— Мы хотели попросить вас сопровождать доктора Уэста в качестве личного помощника на нашу базу в Херефорде на выходных. Мы пригласили доктора выступить у нас через пару недель, и нам бы хотелось, чтобы вы прибыли вместе с ним.
Ого! Чудеса, да и только! Я почувствовала себя как Лидия Беннет в романе Джейн Остин «Гордость и предубеждение», которая с горящими глазами восхищалась «целым лагерем солдат»!
Но, к моей огромной досаде, у меня уже были планы на те выходные.
— Простите, — ответила я упавшим голосом, казня себя за эти слова. — У меня уже есть планы на выходные, которые нельзя отменить.
Мы смотрели друг на друга несколько секунд, и я буквально читала его мысли: «Серьезно? Вы действительно готовы упустить такую возможность, которая дается раз в жизни? Другие бы пошли на убийство ради этого шанса. Вы в своем уме?»
Я уже почти сдалась, но вскоре моя уверенность окрепла:
— Я не могу подвести своих друзей, с которыми мы собираемся уехать на целую неделю. Я не могу все отменить ради двух дней работы.
Но, как оказалось, у судьбы были другие планы. В те выходные патологу пришлось отменить свой визит из-за срочного вызова на место обнаружения человека, погибшего при подозрительных обстоятельствах. Так я была спасена от необходимости казнить себя всю оставшуюся жизнь!
Пока с нами постоянно проводили время представители спецподразделения, у доктора Иэна Уэста неожиданно возникла одна идея. Как-то за обедом в дворике паба он поделился своими мыслями:
— У меня есть идея для укрепления нашего командного духа.
Никто тогда не слышал такого слова, как тимбилдинг, поэтому слова доктора были встречены с удивлением.
— Я решил, что нам нужно мероприятие, в котором все смогут принять участие.
Мы продолжали выжидающе смотреть на него.
— Мы будем прыгать с парашютом!
Пробудившееся было любопытство пропало в тот же миг.
— Да ладно вам, в чем проблема?
Он наблюдал за нашей реакцией, и мы его «не подвели». Я, например, смертельно побледнела, ноги у меня стали ватными, и я вся мелко тряслась. В наполненных ужасом глазах читались проносившиеся перед моим мысленным взором картины, где я камнем лечу к земле с нераскрытым парашютом навстречу неминуемой гибели!
— Не волнуйся на этот счет, — сказал он. — Десантники нас всему научат. Они будут с нами заниматься совершенно бесплатно.
Ни за что! Мне все равно не нравилась эта идея. Весь ужас был в том, что его предложение звучало как давно решенное дело!
— Мы поднимемся на самолете на высоту 15 000 футов. И когда наступит ваша очередь прыгать, то ПРИДЕТСЯ прыгать, иначе вас ВЫТОЛКНУТ, — продолжал Уэст.
Произнося это, он с упоением наблюдал за моим состоянием. Я дрожала всем телом, меня оглушила бешено стучавшая в висках кровь. При этом судорожные движения в животе убедительно намекали мне, что ситуация выйдет из-под контроля в ту же минуту, как самолет оторвется от земли! Самое ужасное, что Иэн всегда принимал окончательные решения. К тому же он был нашим начальником. И как нам теперь было выкрутиться?
Ни Дереку, ни остальным коллегам затея начальника тоже не пришлась по вкусу. Несмотря на то, с каким удовольствием Иэн наблюдал за нашими мучениями, к счастью, кто-то из вышестоящих принял решение законсервировать этот проект. Возможно, воздушно-десантный спецназ отказался обучать нас, потому что мы не высказали коллективного согласия.
Когда я узнала, что все отменилось, сказать, что мне полегчало, было ничего не сказать.
* * *
Спустя полтора года после внедрения сотрудников спецслужб в работу нашего отделения случилось еще одно происшествие.
Мы уже довольно долго взаимодействовали с этим спецподразделением, поэтому я ничуть не удивилась, когда ко мне в офис зашел мужчина, на вид лет за тридцать пять, и представился десантником. Он спрашивал все того же патолога, и я позвонила в морг, чтобы уведомить его о неожиданном посетителе. Доктор попросил меня занять посетителя чем-нибудь на пару часов, пока он не закончит работу.
Гость расположился ждать доктора. С первой секунды этот человек произвел на меня сильное впечатление, хотя совершенно не то, на которое он рассчитывал. Я не вполне понимала, о чем говорят его демонстративные манеры — о невероятной уверенности в себе или о претенциозности, — и инстинктивно выбрала последнее. Но сильнее всего меня поразила его нарочитая бдительность. Наблюдательность свойственна сотрудникам британских спецслужб, но этот человек просто вызывающе меня изучал пристальным пытливым взглядом.
Пока он вещал, я думала о том, как сильно он не похож на других десантников, с которыми я встречалась. От них исходила атмосфера непринужденности и спокойствия, с ними всегда было легко. Ко мне они неизменно обращались вежливо, профессионально, хотя и с некоторой долей отстраненности. Но в моем посетителе не было ничего похожего на отстраненность. К тому же его решение беззастенчиво забраться ко мне в кабинет указывало на элементарное отсутствие хороших манер.
За прошедшие годы ни один спецназовец ни разу не рассказывал ничего о себе. Но на этот раз спустя каких-то двадцать минут я уже знала о похождениях этого человека больше, чем о жизни всех солдат вместе взятых. Он уже успел раскрыть передо мной такие подробности, которые наверняка противоречили их степени секретности.
По-видимому, он уловил, что мой интерес к нему начал угасать. Не теряя напряженного зрительного контакта, он неожиданно поднялся и принялся ходить по комнате, требуя к себе стопроцентного внимания. Посетитель начал заметно беспокоиться. Он никак не мог найти себе места: то вскочит и с минуту походит по комнате, то вдруг сядет напротив меня, наклонится и заговорщически продолжит говорить полушепотом. Он карикатурно упивался собственной важностью и даже закатал повыше рукава на футболке, чтобы я оценила его мускулистые руки и плечи.
Спустя примерно сорок пять минут, когда мое вежливое внимание истощилось, он повеселел и начал вспоминать о выполнении секретных миссий в разных уголках планеты. Вдруг ни с того ни с сего он сменил тактику. Снова подсев ко мне, он с явной враждебностью заговорил о том, что командование ему не оказало необходимой поддержки, когда он находился на задании в одиночку. Его гнев нарастал с каждой новой историей о том, как с ним плохо обращались. Он выговаривал это с такой поспешностью, что мне было сложно уследить за ходом его мысли. Вдруг он стремительно поставил на стол свою кружку, наклонился поближе и, впившись в меня глазами, начал без остановки методично перечислять пытки, которым его подвергали.
Если он ждал какой-то бурной реакции, то я его разочаровала. Меня его история совсем не тронула. Работа в отделении судебной медицины делает человека до некоторой степени невосприимчивым к кошмарным и пугающим подробностям. Кроме того, хотя, возможно, это несправедливо, в то время я придерживалась мнения, что если вы хотите произвести впечатление, то добьетесь большего успеха, если расскажете, как вам удалось избежать пленения. Я начала сомневаться в правдивости его рассказа, ведь вполне возможно, что это была просто уловка для привлечения внимания.
В конце концов мое безразличие заставило его уйти. Я потратила на него все силы. Но он смог найти себе новых слушателей — сначала в лице Дерека, а потом он пристал к Кристин. Случайным образом это сыграло нам на руку, потому что мы смогли обменяться мнениями о нашем госте. Всем троим он рассказал абсолютно идентичные подробности одних и тех же событий, причем в том же порядке. Я подумала, что, может быть, слишком строго его судила: в конце концов, он мог рассказывать все эти вещи «на автопилоте», и потому они меня не «зацепили». Но, с другой стороны, мы все придерживались мнения, что такой откровенности никак нельзя было ожидать от сотрудника секретной службы.
Через пару часов он вернулся и как раз в это время подошел патолог. По-видимому, их встреча шла гладко. Они громко разговаривали и от души хохотали, когда я подавала им в комнату напитки. Казалось, что они отлично поладили. Но, как позже оказалось, я сделала слишком поспешные выводы — равно как и все остальные.
К вечеру патолог передал высокопоставленным офицерам все детали встречи с этим человеком, в том числе имя, которым он назвался. Несколько проверок спустя им не удалось обнаружить ни единого свидетельства его службы в воздушно-десантных войсках. Более того, никто не мог понять, откуда назвавшийся вымышленным именем мужчина узнал о совместной работе нашего патолога с военными. Было объявлено чрезвычайное положение. Нам поручили быть начеку и немедленно поставить в известность нужных людей, как только он появится снова.
Когда пришло официальное подтверждение, что странный мужчина никогда не служил в секретном британском спецназе (по крайней мере, под тем именем), мы смогли прийти только к одному выводу: он все выдумал. Мы осмелились предположить, что его признали негодным для военной службы и с тех пор он ругал британскую армию последними словами при любой возможности. Он изо всех сил старался представить эту структуру в самом невыгодном свете каждому, кто готов был его выслушать. Если бы он не потратил столько моего времени впустую, то я бы даже пожалела его. В конце концов, человек приложил столько усилий, чтобы выглядеть убедительно. Но ему не удалось обмануть самый надежный критерий истины — человеческий инстинкт. Так или иначе, этот человек больше ни разу не появлялся.
* * *
(Рассказывает Дерек.)
— О, Дерек, у меня как раз кое-что есть для тебя…
Профессор Мэнт вручил мне белый пластиковый пакет весьма зловещего вида. Он привез его с места преступления из небольшого лесочка в Долине Темзы, где было обнаружено тело женщины. Он сообщил мне, что в мешке лежал ее череп с многочисленными фрагментами плоти и теперь ему нужно, чтобы я удалил все мягкие ткани для проведения детального осмотра костей на предмет повреждений.
По пути на работу я заехал в рыболовный магазин и купил две пинты личинок. Они продавались пинтами или полпинтами, и их даже набирали обычными пивными кружками из паба. Личинок перелили в коробку с маленькими вентиляционными отверстиями, я поставил ее в багажник мотоцикла и отправился в офис.
Я решил начать работу с опарышами на следующий день, поэтому мне требовалось подыскать для них надежное укрытие на ночь. Мне пришло в голову поставить их в вытяжной шкаф. За надежно запертой стеклянной дверцей они были в полной безопасности. Разумеется, я не ожидал, что кто-то вздумает подходить к моей коробочке.
На следующий день я приехал на работу, надел белый халат и направился прямиком к вытяжному шкафу. Я поднял стекло, открыл контейнер, чтобы посмотреть на опарышей… но он оказался пуст. Я тщетно искал их по всей лаборатории. Скорее всего, вырабатываемое личинками тепло приподняло крышку, которая, вопреки моим ожиданиям, была неплотно закрыта, и они устроили побег. Дальше они могли прогрызть внутреннюю стенку лабораторного шкафа, проползти вверх по вытяжной трубе, вылезти под кровельной панелью и разойтись по медицинской школе.
Мне так и не удалось разгадать эту загадку. Никто не сообщал о неожиданном появлении мух, и, слава богу, никому за шиворот внезапно не обрушился дождь из опарышей…
* * *
(Рассказывает Полин.)
Что сказать о тех случаях, когда я оставалась в морге одна, закончив вести протокол утренних вскрытий (пока Иэн Уэст переодевался)? Странно, но мне не было страшно. Во-первых, в морге всегда очень ярко горел свет, во-вторых, я бывала там только в дневное время и никогда не заходила вечером. А главное, никто из нас никогда не видел ни малейших признаков жизни в телах умерших.
Однако с моей стороны было бы нечестно утаить, что мне рассказывали, как случалось, что у мертвых снова начинало биться сердце. Бывали случаи, когда в морге люди просыпались… и тогда можно было поспорить, кто испытывал больший ужас — сотрудники морга или недавно отошедший в мир иной!
Нам довелось пережить еще несколько удивительных случаев, о которых говорят «нарочно не придумаешь». Представьте, в жаркий летний полдень одному из ваших коллег приходит в голову блестящая идея: почему бы не пойти после работы в паб и не пропустить кружечку-другую. Вы приходите на место и видите всего один свободный столик. Пока вам готовят напитки, вы рассматриваете окружающих, лениво привалившись к стойке. Вы видите тех, кто любит изредка выпить в приятной компании. Замечаете завсегдатаев, которые знают весь персонал и подсаживаются за барную стойку к хозяину, чтобы поболтать с ним.
Всей компанией вы с кружками садитесь за столик и постепенно понимаете, почему это место осталось незанятым. За соседним столом двое пьянчуг — мужчина и женщина — с раскрасневшимися лицами очень громко общаются, едва выговаривая слова. Час был не поздний, но, судя по всему, они засели здесь уже давно. Вы, конечно, этого не знаете, но парочка в тот день пришла в паб уже на второй решительный заход. Вы стараетесь терпеливо улыбаться, пока вашу беседу то и дело прерывают буйное веселье и бесцеремонные выкрики соседей. Бросив на них быстрый взгляд, вы убеждаетесь, что эти люди весьма счастливы. Звон кружек говорит о том, что они поднимают тосты. Скорее всего, они здесь что-то отмечают.
Вдруг ваш коллега, сидящий ближе всех к ним, наклоняется к центру стола с испуганным видом: «Послушайте, о чем говорят люди за соседним столиком!»
Теперь все тщательно прислушиваются к разговору пары, хотя расслышать их совсем не трудно. Они и не собирались понижать голос, так что вы слышите каждое слово их жуткой, зловещей беседы.
На дрожащих ногах вы идете к бару, где отчаянно пытаетесь привлечь внимание хозяина, не вызывая подозрений. Со стороны может показаться, что вы просто заказываете еще по кружке, но на самом деле хотите передать ему крайне важные сведения. И вот вы снова украдкой смотрите на буйную парочку. Вас пугает не столько их разговор об убийстве, сколько окровавленная одежда.
Все началось с попойки в пабе в компании трех завсегдатаев: двух мужчин и одной женщины. Они долгое время дружили, и одному из мужчин захотелось рассказать товарищам о полученных страховых выплатах, с которых у него набежала кругленькая сумма. Он даже во всех подробностях описал им, где прячет эти деньги.
В тот судьбоносный день троица пьянчуг завалилась в паб около полудня. Они, как всегда, много выпили и, по словам окружающих, очень веселились и громко разговаривали. В какой-то момент все трое отправились домой к ничего не подозревающей жертве. Двое попытались его ограбить, но ситуация быстро вышла из-под контроля. Потерпевший решил драться не на жизнь, а на смерть, несмотря на алкогольное опьянение. Однако вскоре двое нанесли ему смертельное ножевое ранение, и мужчина умер.
У парочки душегубов возникла проблема: у них на руках оказался труп. От него следовало незаметно избавиться, если они не хотели привлечь внимание и изобличить себя. Обсудив все возможные варианты, они сошлись на том, что у них есть только одно оптимальное решение — расчленение тела. Даже находясь в сильном опьянении, они поняли, что одного ножа им будет мало. Отправившись на кухню, они нашли новейший трудосберегающий бытовой прибор — электрический нож для разделки мяса. Это было как раз то, что нужно. Они подхватили тело, положили его в ванну, подключили электрический нож к розетке и приступили к своей чудовищной работе.
Они успешно орудовали приспособлением, и работа продвигалась быстро. Но довести ее до конца в душном летнем мареве было невозможно. Их начала мучить нестерпимая жажда, и они приняли решение: пришла пора освежиться. Вода, разумеется, не годилась. Сложив инструменты и оставив недорезанное тело, они покинули окровавленную комнату и отправились в тот же самый паб. Остальное вы уже знаете.
Когда полиция прибыла в паб для осуществления ареста, деваться паре преступников было уже некуда. Для начала против них сыграло количество свидетелей. Не улучшал их положения и тот факт, что они были с головы до ног покрыты кровью жертвы. А самыми неопровержимыми уликами стали окровавленные инструменты, оставшиеся в доме убитого, и, конечно, не до конца расчлененное тело в ванной.
Не было рассмотрено ни одной апелляции. Судья, не дрогнув, назначил обоим пожизненное заключение.
* * *
Работа в отделении судебной медицины определенно не лишена мрачности, потому как касается убийств, смертей при подозрительных обстоятельствах и суицидов. Мы старались прикрыть этот зловещий элемент ширмой легкой фривольности и добродушного подшучивания. Но каждый понимал, что на самом деле скрывается за напускной веселостью. Как правило, мы старались использовать этот прием и в обычной жизни — возможно, мы никогда об этом не говорили, но доказательством тому служило наше стремление острить в любой ситуации. Альтернативы — уныние и депрессия — были не так привлекательны. Неизбежным побочным продуктом нашей деятельности становилась «толстокожесть» — особый род пресыщенности, который в реальности был лишь способом инстинктивно защитить себя от нежелательных эмоций.
Заходили ли когда-нибудь наши шутки слишком далеко? На самом деле юмор отлично помогал отвлечься от мрачных мыслей. Он стирал границы между начальниками и подчиненными, и шуткой мы разряжали напряженную обстановку. Если приходилось выбирать между слезами и смехом, то последнее нам больше подходило для поддержания духа.
В основе нашей работы лежали расследования убийств, тем не менее атмосфера в отделении была непринужденной, даже среди патологов. При любой возможности мы старались подурачиться и не упускали ни одной стоящей шутки. Когда я пришла в отделение, там было принято дразнить друг друга без злого умысла. В такой атмосфере редко удавалось побыть в плохом настроении.
Доктор Кевин Ли, наш самый востребованный патолог, начинал вкладывать все свое остроумие в создание приятной рабочей атмосферы, как только переступал порог моего кабинета. Он всегда был весел и пребывал в отличном настроении. Вы никогда бы не подумали, что этот человек провел все утро в морге. Его интересные и забавные истории доставляли мне огромное удовольствие. Находчивый, остроумный Кевин умел совершенно преобразить окружающую обстановку. После обеда время проходило за шумным беззаботным весельем: от его ироничных комментариев все покатывались со смеху.
Он, как никто, умел в естественной и безобидной манере вворачивать самые нелепые реплики. Однажды после обеда меня вместе с ним вызвали на место преступления. Мы добрались на поезде до городка Чертси в графстве Суррей, где ему предстояло провести вскрытие тела, обнаруженного при подозрительных обстоятельствах. Человека нашли дома с явными признаками удушения: у него на голове был завязан пакет. Возник вопрос, было ли это преднамеренное убийство или самоубийство. На истинную причину смерти должны указывать следы борьбы и характерные повреждения, такие как царапины и следы ногтей на шее, где был завязан мешок. Они указали бы на стремление человека избавиться от полиэтилена и защитить свою жизнь.
Кевин надел защитный костюм и натянул лабораторные перчатки. Мы стояли рядом с телом, я держала наготове блокнот и ручку для стенографии и ждала начала осмотра. Сначала он должен был сделать поверхностные наблюдения, затем рассечь шею и осмотреть ткани изнутри, чтобы назвать причину смерти. Для вскрытия Кевину нужны были определенные инструменты: хирургические зажимы, чтобы придерживать кожу и мягкие ткани, и скальпель для их рассечения. Он внимательно осмотрел все близлежащие поверхности в поисках инвентаря и произнес одну из своих бессмертных цитат: «Так, где же мой нож и вилка?»
Совершенно неожиданно… в высшей степени непочтительно… и плоско, я знаю. Но я не смогла сдержать смех от этой нелепости.
Я еще не успела до конца оправиться, как через несколько секунд прозвучало следующее саркастическое замечание, когда он изучал состояние тела на момент прибытия в морг. Здесь я должна сделать отступление и пояснить, что в то время по телевизору шла популярная реклама одной сети супермаркетов. Она привлекала внимание покупателей к определенным мерам, которые недавно приняли в магазине для сохранения максимальной свежести продуктов. Именно эту рекламу вспомнил Кевин, когда рассматривал признаки удушения. Оказалось, что погибший сам себя задушил, что меня крайне удивило, потому что раньше мне не приходилось сталкиваться с такой формой суицида. Когда патолог увидел, что голова умершего завернута не в один, а в два слоя прозрачной пленки, он выдал следующее: «А двойная упаковка… для сохранения свежести!»
* * *
(Рассказывает Дерек.)
Всякий раз, когда Кевин заходил ко мне в лабораторию, он норовил превратить мое научное оборудование в метательные снаряды. Если вдруг у нас выдавалась свободная минута, мы принимались размышлять о том, как мы могли провести обеденный перерыв, совершенствуя «ракеты», изобретенные накануне.
В колледже я изучал стеклодувное дело. Как бы странно это ни звучало, это умение оказалось очень полезным, потому что я сам мог изготавливать подходящие мензурки. Так поступали многие лаборанты, самостоятельно подбирая себе оборудование.
Однажды я нашел длинные стеклянные трубочки, которые в прошлом использовались для изготовления пробирок, и у меня созрел блестящий план. Мои предшественники и более изобретательные современники отрезали небольшие кусочки от метровой трубочки диаметром всего 5 мм следующим способом: трубочка нагревалась, отрезок вытягивался, его отсекали алмазным диском и запечатывали нижний край. Мы с Кевином нашли более интригующее применение этим трубочкам.
Я выяснил, что большая игла от шприца длиной 6 мм прекрасно входит в длинную стеклянную трубку. Сначала я удалил все неровности по краям стерильной иглы, поместил ее в трубочку, и мы приготовились запускать наши «дротики» в мишень. Если сильно дунуть в трубку с одного конца, то с другого вылетала игла. Мы изготовили мишень из крышки контейнера для образцов и стали проводить закрытые альтернативные соревнования по игре в дартс. На наше счастье, иглы изготавливали из прочного пластика, и они продержались до тех пор, пока наш интерес к игре не угас. На счастье наших коллег, мы играли в комнате, где стояли микроскопы (маленькое помещение внутри моей лаборатории), и никому не могли случайно навредить. Мы постоянно нацеливали трубочки на мишень, стоя на расстоянии полуметра, и перерыв на обед пролетал незаметно.
Кевин любил разбирать и собирать заново лабораторное оборудование и часто изобретал еще более рискованные пусковые устройства. Как-то он сделал конус из кончика пластиковой пипетки и продел в него иглу от шприца. Затем он наполнил иглу любимым химическим взрывчатым веществом и выдул из трубочки. Гениально! Выскочив из трубки, игла поразила цель и громко взорвалась. Результат: один улыбающийся и довольный собой патолог.
Дальше была моя очередь… Но тут ситуация приняла неожиданный оборот. Я выдул иглу из трубки так же, как Кевин, но на полпути шприц с наконечником почему-то застрял и взорвался слишком рано, все еще находясь в трубке. Дальний конец принял на себя основной удар, и вся конструкция разлетелась на тысячу осколков, дождем осыпавших всю лабораторию. Такое нельзя было превзойти.
Через какое-то время наше увлечение взрывами превратилось в настоящее искусство. Мы не могли остановиться и постоянно придумывали разные шутки. Когда нам надоедало подшучивать друг над другом, мы выбирали новую жертву. Например, по утрам Полин иногда садилась на свой стул и тут же подскакивала от громкого взрыва!
Как-то утром я приехал на работу и, как обычно, пошел относить шлем в шкафчик. Я и не подозревал, что прошлым вечером Кевин расставил в нем очень простую, но крайне эффективную ловушку. На дверце шкафчика по горизонтали располагался ряд длинных вентиляционных отверстий, к которым Кевин с помощью скрепки прикрепил резинку. Другой ее конец он протянул через шкафчик и зацепил за перекладину, на которую вешают одежду. Он даже додумался смазать ручку на дверце, чтобы сделать ее скользкой, и нанес на внешний край шкафчика два вещества, которые, соприкасаясь, дают максимальный взрывной эффект. Разумеется, все это было хитроумно сокрыто от моих глаз.
Ничего не подозревая, я открыл дверцу, ручка выскользнула из пальцев, и дверца с силой захлопнулась, активировав заложенную взрывчатку. Оглушительный грохот как следует взбодрил меня. Жаль, что Кевина не было рядом и он не увидел, как высоко я подпрыгнул.
Постепенно совершенствуясь, мы приняли решение (кому-то оно покажется нецелесообразным) смешать глицерин с другим химикатом, который вступает с ним в сильную реакцию. Мы залили их в пробирку и сложили в большой белый бак для образцов, а сам бак поставили в глубокую лабораторную мойку. Едва мы закрыли на нем крышку, как ее тут же оторвало взрывом, а темно-фиолетовое содержимое ведра разлетелось по потолку. В результате на потолке остались две фиолетовые вмятины. К несчастью, во время ремонта в лаборатории доказательства наших научных достижений исчезли под слоем свежей краски.
Иногда нас чересчур заносило с экспериментами, у которых порой оказывались неожиданные последствия. Как-то жарким летним днем я нанес взрывчатую смесь на листочек фильтровальной бумаги и оставил его подсохнуть на подоконнике. К сожалению, мне пришлось отвлечься (на выполнение настоящей работы!), и я совершенно о нем забыл. Несколько минут спустя в кабинет вошел профессор Мэнт и сел за свой стол. Тут внезапно подул ветерок и подхватил мой листочек, который, перевернувшись, устроил невероятно громкий взрыв прямо рядом с профессором. Я сам от неожиданности подпрыгнул, а профессор так смешно заметался, что мне было тяжело удержаться от хохота… и объяснить, что произошло.
Веселые проделки были необходимостью, которая помогала нам отвлечься от ужасных вещей, с которыми мы сталкивались в процессе работы. Нам нужно было поддерживать баланс, иначе мы бы скатились в бездну безысходности. Всего несколько минут смеха помогали почувствовать облегчение. Без шуток мы бы долго не протянули в атмосфере трагических и душераздирающих событий.
Самое страшное, когда эти события касались детей. Однажды мне дали задание сфотографировать множественные следы укусов на теле четырехлетней девочки, которые ей наставил отчим. Я выполнял обязанности штатного фотографа, поэтому мне пришлось войти в палату и заснять ее увечья, так как на суде в качестве вещественных доказательств обвинение намеревалось представить фотографии. Мне было известно, что девочка не выживет после полученных травм, и все ожидали ее скорую смерть. Ее подвергали таким ужасным издевательствам, что я не смог взять под контроль свои эмоции и буквально кипел от гнева. Я находился под впечатлением от увиденного несколько недель. Я до сих пор испытываю те же чувства, если вдруг вспоминаю об этом случае.
В другой раз нам рассказали о молодой женщине, которая затащила двух своих маленьких детей на крышу многоэтажного дома. Несмотря на их страх и мольбы, мать спрыгнула, потянув детей за собой. Хуже всего было узнать, что после падения все трое умерли не сразу.
Слушая такие вещи, мы испытываем абсолютно нормальные эмоции: огорчение, ярость, неспособность понять мотивы преступника. Мы чувствуем себя разбитыми и бессильными. Но, к несчастью, на работе с такими случаями нам приходилось сталкиваться постоянно.
Пока я работал в лаборатории, я регулярно встречал патолога из министерства внутренних дел Великобритании, доктора Алана Гранта. Он был приземистым, сутулым, пожилым джентльменом старой закалки. В молодости он попал в аварию и получил искривление позвоночника, поэтому его рост не превышал полутора метров и ходил он шаркающей походкой, свесив голову. Обычно он звал меня по дороге в свою лабораторию, где сам брал кровь у пациентов для проведения экспертизы особого рода — установления отцовства. Нам всегда казалось странным, что в отделении судебной медицины — где расследуются дела мертвых, а не живых — предоставлялась такая услуга. Но это была специализация доктора Гранта, и она пришла к нам в отделение вместе с ним.
Каждую среду у нас проводили тесты на установление отцовства, и иногда перед нами разыгрывались нестерпимые, душераздирающие сцены. К нам приходили пары, целые семьи и даже иногда знаменитости. Всех бывших супругов объединяла открытая враждебность друг к другу и ко всем родственникам с обеих сторон. Матери и отцы приезжали отдельно, что было очень кстати для поддержания порядка. Пациенты прибывали в отделение и выстраивались в очередь, постепенно теряя терпение. Прежде всего их возмущала сама необходимость сдавать кровь, и они серьезно намеревались сойтись в схватке с человеком, по вине которого им приходится проводить свой день таким неприятным способом.
Появление доктора Гранта безошибочно угадывалось по едкому запаху трубочного табака, который облаком окружал его фигурку. Я считал его большим оригиналом, и меня очень веселил его неожиданно обширный запас ругательств. Время от времени из его кабинета до меня долетали причудливые бранные словечки, если что-нибудь шло не по плану. Эти возгласы заставали меня врасплох и доводили до истерического смеха: настолько потешно этот обычно тихий человек выпускал пар. С ним всегда было приятно поговорить, хотя он не был особенно общительным. Придя к полудню в офис, он тихо шаркал по коридору к лаборатории, где готовился принимать анализы. Вскоре к нему выстраивалась вереница пациентов — обычно он рассматривал с полдесятка случаев в неделю.
Доктору Гранту было уже за восемьдесят, и у него очень сильно тряслись руки. Серьезная обеспокоенность пациентов перерастала в панику, когда доктор склонялся над рукой ребенка или взрослого с неистово дрожащей иглой. Почти всегда мне приходилось отрываться от своей лабораторной работы и идти к нему на помощь. От меня требовалось держать вырывающихся детей и плачущих грудничков, пока он брал у них кровь. По сравнению с размерами малыша иголка казалась огромной. Мне нисколько не помогал тот факт, что доктор Грант был уже очень старым и дряхлым. Ребенок изо всех сил старался вырваться и убежать от незнакомого дяди со страшной иглой. Иногда задача удержать извивающегося ребенка оказывалась непосильной, и мне приходилось брать его в захват.
Каким-то образом доктор Грант превозмогал свой тремор и раз за разом метко поражал свою цель. Но однажды произошел случай, который ребенок и его мать запомнили на всю жизнь, равно как и я. В тот раз мы работали с очень маленьким и худеньким малышом, который так сильно брыкался, что игла доктора Гранта прошила его ручку насквозь! Шла ли у малютки кровь? На самом деле не сильно, потому что доктор Грант мигом вытащил иголку.
В другой раз он вдруг начал встревоженно звать меня на помощь. Я вбежал в двери соседнего кабинета и увидел, как потерявший сознание грузный мужчина завалился вперед. Доктор Грант из последних сил удерживал на себе вес этого здоровяка. Он работал докером и был сложен как британский линкор. Видя, как крохотный человечек безуспешно пытается помочь своему пациенту не растянуться на полу, я еле удержался, чтобы не разразиться громким смехом. Я поспешил к нему на выручку, и тут доктор Грант взглянул на меня поверх очков и раздраженно выпалил: «Сраный тупой кретин грохнулся в обморок!» От этого меня прорвало, и я почти обессилел от смеха, но все равно каким-то чудом усадил мужчину на стул. Приведя его в чувство, я все еще продолжал смеяться, да так, что слезы катились по лицу. Должно быть, ему стало интересно, что меня так развеселило, но, к счастью, он не настолько обиделся, чтобы вырубить меня одним ударом огромной ручищи.
* * *
(Рассказывает Полин.)
В таких обстоятельствах нам приходилось работать, и, как правило, никто не беспокоился о том, что мы будем делать, если все пойдет наперекосяк. Меня как молодую девушку это тревожило, и могу уверенно сказать, что среда была моим нелюбимым днем недели. Одно дело — знать, что к тебе на помощь прибежит толпа лаборантов, и совсем другое — находиться рядом с бывшими супругами.
Глядя на происходящее с точки зрения требований современной техники безопасности, я убеждена, что мы находились в зоне риска, где скандал мог разразиться в любой момент. Если бы ситуация вышла из-под контроля — начались бы крики, ругательства, удары, пинки, средние и тяжкие телесные повреждения, — нам некуда было бы сбежать из тесного помещения. Посетители могли устроить разборки, и, чтобы этого избежать, мы просили мужчин дожидаться своей очереди в коридоре подальше от двери доктора Гранта. Женщин, детей и других родственников я приглашала разместиться у себя в кабинете, где они терпеливо сидели на жестких пластиковых стульях. Мне было сложно печатать или совершать звонки перед целым залом зрителей, которые подслушивали разговоры на судебно-медицинские темы и пристально следили за каждым моим движением, да будут они все здоровы.
Женщинам не оставалось другого выбора, кроме как занять все мое рабочее пространство, потому что вместе с ними приходили многочисленные родственники. Малыши сидели на полу и занимались игрушками. Мне это не мешало до тех пор, пока не появлялась необходимость пробраться к двери через скопище ног, чтобы воспрепятствовать ссоре. Супруги и их дети узнавали голоса друг друга, что было очень грустно, если малыши скучали по отцам. Иногда враждебная атмосфера в моем кабинете накалялась до предела, но в большинстве случаев мне удавалось поддерживать баланс. Хотя каждую неделю вопрос, как будут развиваться события, оставался открытым.
Мы не могли ничего поделать, если посетителям хотелось проводить время за пределами моего кабинета, потому что все пациенты в конечном счете посещали одно и то же помещение — лабораторию доктора Гранта. Оставалось только надеяться, что супруги выйдут из отделения разными коридорами и покинут территорию больницы без происшествий.
Я помню, как в эти дни быстро менялась окружающая обстановка, когда вдруг раздавался тяжелый звук шагов и за дверью посетительницы слышали знакомый мужской голос. Состояние повышенной боевой готовности наших сотрудников все равно не спасало от периодических агрессивных выпадов. Не раз бывало, что супругов приходилось физически разнимать. К счастью, эти случаи происходили до моего появления. У нас считалось, что если пара устроит скандал в другом отделении, то ответственность за их поведение берут на себя другие люди. Это спасительное правило вселяло в меня уверенность, потому что каждую среду после обеда неминуемо наступали тяжкие испытания.
* * *
(Рассказывает Дерек.)
В отличие от Полин, я работал техником-лаборантом, имея дело с тканями и частями тел, поэтому вскоре отделению понадобилась моя собственная кровь. Однажды доктор Грант решил из любопытства сделать мне анализ крови и обнаружил, что у меня очень распространенная группа — первая положительная. Многие знают, что первую группу крови можно переливать любому пострадавшему в отделении неотложной помощи. Первая отрицательная — как раз та самая универсальная кровь, которую используют для переливаний. У меня была положительная, поэтому она не годилась для этих целей. Но доктору Гранту моя первая положительная помогала проверять резус-фактор других пациентов. Используя мою кровь как контрольный образец, доктор Грант определял резус-фактор детей и младенцев. Для этого он смотрел, есть ли у образцов реакция на мою положительную кровь. Если кровь пациента от моей сворачивалась, то резус пациента был отрицательный, а если реакции не было — кровь не сворачивалась, — то наши резусы были совместимы, то есть оба положительные.
Внезапно у меня стали брать кровь каждую неделю. Разумеется, я не был в восторге от этих кровопусканий по средам, но я был вынужден идти на эту высокую жертву. В то время у нас не было другого выбора, потому что все это происходило задолго до современных достижений в области генетики и высоких технологий. Иногда я чувствовал себя подушечкой для булавок.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий