Проект "Ковчег". Зима 41-го.

Книга: Проект "Ковчег". Зима 41-го.
Назад: II
Дальше: IV

III

Петр с Лидой гуляли по родному городу, просто шли по улицам, бесцельно и бездумно, наслаждаясь каждым мгновением, проведенным вместе. Лидочка держала Петра под руку, а он гордо вышагивал рядом с ней. Встречные прохожие с добрыми улыбками смотрели на влюбленную парочку. С началом войны не так часто можно было увидеть такую картину на улицах Тамбова. А сейчас людям сразу вспомнилось мирное время и множество таких же окрыленных любовью молодых людей, весело снующих по улицам и скверам города. Ничего это не стало, все забрала война. И вдруг они, молодые, красивые, счастливые. Подтянутый, одетый с иголочки в новое обмундирование летчик и девушка в старенькой, большой не по размеру шинели без знаков различия и ватных штанах заправленных в растоптанные сапоги на два размера больше и в шапке-ушанке, с белокурым локоном, задорно выбивающимся из-под нее. Она выглядела рядом с Петром, как нахохлившийся воробушек рядом с соколом. Но молодых людей это ни капли не смущало и не заботило. Ведь, сегодня вечером Лида уезжает по распределению в учебную часть. Куда, в какую — не известно. В военкомате ничего не сказали. Военком только устало буркнул, что или так, или пусть идет работать в госпиталь и, вообще, пускай скажет спасибо, что она успела закончить первый курс пединститута, иначе даже он ничего не смог бы для нее сделать. Петр, когда узнал, что она собралась на фронт, сначала опешил, а потом стал ругаться. Лида никогда не видела, обычно всегда веселого и неунывающего Никифорова таким растерянным, расстроенным и злым. Сначала он кричал, а когда это не помогло, настойчиво и нежно стал убеждать Лиду остаться в Тамбове, пойти работать в госпиталь, если так хочется помогать фронту, а еще лучше продолжить учебу. У Петра стыло сердце, от одной только мысли, что его родная, любимая и такая беззащитная Лидочка может оказаться в том аду, из которого только недавно вырвался он сам. Какие только доводы он не приводил, но Лида оставалась непреклонной, она всегда была упрямицей.
А сейчас они просто молча шли по серым осенним улицам родного города, не обращая внимания на холодную сырую погоду. Между ними все уже было сказано и договорено, осталось только выжить. Ведь война вот она, совсем рядом. Вчера немцы разбомбили пехотное училище в Ахлябиновской роще. Это было довольно далеко от их дома, но все равно Петр думал о том, что война догнала его, напомнила о себе даже здесь. Ему было страшно. Нет, не за себя. За маму, за Верку, а особенно за Лиду, вбившую себе в голову, что без нее они немца не побьют. Но в то же время, он гордился своей девушкой, её смелостью и целеустремленностью. Его грело, что это за него она решила уйти на фронт, и, в то же время, злило, что она все-таки приняла такое решение. Петр высвободил руку и осторожно приобнял Лиду за плечи.
— Петь, ну не надо, люди же смотрят, — смущенно произнесла девушка, но попытки выбраться из объятий не сделала.
— Ну и что?! Пусть смотрят и завидуют, что у меня самая лучшая девушка на свете!
— Скажешь тоже, — фыркнула Лида, — вон я какая страшная в этой форме!
— И ничего ты не страшная! А за форму не переживай, прибудешь в часть, примешь присягу, тебе новую форму выдадут. Ты главное напиши маме свой почтовый адрес. Они договорились пока оба не определяться со своей полевой почтой, переписку вести через Лидину маму, тетю Валю.
— Ты мне об этом уже сто раз сказал, — улыбнулась Лида. В ответ Петр только пожал плечами.
Ребята только свернули на Интернациональную, как откуда-то сверху раздался приближающийся гул. Фронтовая привычка взяла свое, Петр напрягся, окинув взглядом окрестности, в поисках убежища. Вдруг из-за крыш домов вынырнул хищный силуэт с крестами на крыльях. Никифоров подхватил растерявшуюся девушку и повалил ее на землю между деревьями, растущими вдоль улицы, накрыв сверху собой. Мгновение и где-то впереди, в районе драмтеатра раздается взрыв. Лида затрепыхалась, пытаясь вскочить и куда-то бежать, Петр прижал ее к земле сильнее, дожидаясь новых взрывов. Когда их не последовало, Никифоров поднялся сам и помог встать девушке. Лицо у Лиды было бледное, губы дрожали.
— Ты в порядке?
Лида быстро-быстро закивала головой.
— Д-д-д-да, — ответила она, заикаясь.
— Тогда побежали, там бомба упала, наверное, помощь нужна, — и он потащил девушку за собой. Добежав до театра, они увидели страшную картину. Правое крыло здания было разрушено, рядом на улице лежали убитые и раненные. Увидев мальчонку с развороченным осколком животом, остекленевшим мертвым взглядом, смотрящим как будто бы на нее, Лида всхлипнула и ее вырвало. Она быстро отвернулась от ужасной картины, но это не помогло, тут же ее взгляд наткнулся на пожилую женщину с раздробленными ногами. Опираясь на руки, она пыталась подняться, но тело не слушалось, и несчастная снова мешком валилась на землю. Где-то неподалеку, скрытый обломками и, суетящимися, оглушенными людьми, страшно, низким протяжным голосом, переходящим в вой, кричал мужчина. Лиду затрясло, она зарыдала, повторяя, как заведенная:
— Нет! Нет! Нет!
Петр грубо ее встряхнул, крикнув:
— Лида, соберись! Давай за мной! — и бросился к женщине, пытаясь удержать ее на месте. Девушка, боясь остаться одна, метнулась вслед за ним. Со стороны госпиталя, от Советской уже бежали люди, выла запоздалая сирена оповещения. Никифоров помог санитарам, перевязать несчастную и уложить на носилки. Вместе они бережно подняли раненую в подъехавшую полуторку, где ей продолжили оказывать помощь, находящиеся в кузове девушки-медсестры. В воздухе стоял удушливый смрад от сгоревшей взрывчатки, крови и испражнений, стоны и рыдания рвали уши. Сколько за полгода войны Петр видел подобных картин, но то, что это происходит в его родном городе, наполняло душу черной злобой. Он бездумно помогал медикам, разбирал развалины драмтеатра, Лидочка все время находилась рядом, перевязывая раненых и наравне с ним разгребая завалы. Вот такое страшное получилось у них последнее перед расставанием свидание, и от этого становилось еще тяжелее.
До назначенного Лидочке времени прибытия на сборный пункт оставалось два с половиной часа. Пора было возвращаться домой, да и помогать уже некому, раненых отправили в госпиталь, а развалины теперь будут разбирать строители. По дороге Лида потерянно молчала, хмуря лоб, а потом, вдруг, резко остановившись, требовательно спросила у Петра:
— Как же так? Почему? Зачем он бросил туда бомбу? Там же не было военных, только театр и госпиталь! — ее глаза снова наполнились слезами. Петр хотел как-то утешить Лидочку, но, подумав, не стал, все равно война не минует ее, раз она приняла решение идти на фронт:
— Это война, Лида. Она такая. Привыкай, — и крепко обнял девушку в безнадежной попытке уберечь любимую от смерти, крови и грязи. Он гладил ее вздрагивающую от рыданий спину, крепко, до боли стиснув зубы. Ну почему, почему все так?! Если бы не война, как бы они зажили!
Грязные и измученные они добрались до дома девушки. Быстро, как могли, привели себя в порядок и Петр вместе с родителями Лиды отправился ее провожать. Настроение было отвратительное. Страх за любимую, неопределенность того, что не понятно, куда ее отправляют. В душе теплилась надежда, что, может быть, она будет служить где-нибудь в тылу, но тут же рассыпалась в прах. Не тот человек Лида, чтобы отсиживаться вдали от фронта.
Вот и комитет комсомола, здесь же сборный пункт. Лида отметилась о прибытии и вышла попрощаться. Петр отошел в сторонку, дав ей возможность побыть с родителями. Тетя Валя, державшаяся всё это время, вдруг в голос разрыдалась, прижавшись к дочери. Отец тоже стоял с потемневшим лицом, его большие рабочие руки не находили себе места. Он то снимал шапку, а потом, помяв, криво нахлобучивал ее на седой ежик волос, то засовывал руки в карманы и вдруг, вытащив их, пробегал пальцами по пуговицам пальто, проверяя, все ли они застегнуты. А потом, упрямо наклонив голову, шагнул к жене и дочери и сграбастал их в объятия. Так и стояли они втроем, тесно прижавшись друг к другу, среди деловой суеты царившей в этом месте. Рядом с ними точно так же замерла еще одна семья, провожавшая свою дочку. Лицо девушки показалось Никифорову смутно знакомым, но где и когда он ее встречал, Петр вспомнить не мог, да и особо не старался.
Но вот на крыльцо райкома вышла девушка, держащая в руках какой-то список, и пронзительным голосом прокричала:
— Весельская, Ганжа, Селина, Шадрина, заканчиваем прощаться, и проходим в 104 кабинет, — сказано это было таким тоном, будто проводница выдворяет из отправляющегося вагона провожающих. Лида попыталась освободиться от объятий родителей, но тетя Валя вцепилась побелевшими пальцами в шинельку дочери и не хотела ее отпускать. Лида с силой оторвала от себя маму:
— Мама, ну ты что, стыдно же! Ну, перестань! — Лиде было действительно стыдно, но тетя Валя продолжала цепляться за дочь, не воспринимая ничего вокруг. Дядя Миша, отец Лиды, шагнул к жене и сильно обнял ее со спины, не давая рвануться вслед за дочкой, показав Лидочке глазами на Петра. Лида с Никифоровым одновременно шагнули навстречу друг к другу и обнялись. Постояв так несколько минут, Лида отпрянула и быстро-быстро заговорила: — Ты пиши мне, Петька! Слышишь?! Обязательно пиши! Я адрес сообщу через маму! И я тебе писать буду! — а потом строго, как жена загулявшему мужу выговорила: — И чтобы не смел мне больше погибать!
Петру стало смешно и от интонации и от самого смысла сказанного. Как будто это от него зависело. Он вытянулся перед Лидой по стойке смирно и, вскинув руку к шапке, гаркнул:
— Есть — больше не погибать! — а потом тихонько и нежно сказал, — Ты сама себя береги. Я тебя люблю!
— И я тебя! — Лида, привстав на цыпочки, ткнулась губами в губы Петра, — Все, мне пора! Она развернулась, подскочив к отцу, чмокнула его в щеку, резко обняла и поцеловала маму, и пока тетя Валя не успела снова ухватиться за нее, стремительно взлетела по ступенькам райкома, уже у дверей обернулась, помахала им рукой и скрылась в здании. Тетя Валя опять начала плакать. Дядя Миша обнял ее за плечи и, развернув от крыльца, повел домой. Петр тоже потихоньку пошел к дому. Ему еще предстояли проводы и прощание с мамой и Веркой. И новые слезы. Он пробыл дома пять дней и видел только их, эти горькие, а иногда и злые женские слезы. Слезы матерей, жен, сестер, дочерей. Они плакали, провожая родных на фронт, получая похоронки, видя голодные глаза детей, тыловые пайки были более чем скудные. А потом, вытерев глаза, шли работать. Милые, родные наши женщины, такие беззащитные такие слабые, и в то же время такие сильные. Сколько вам еще предстоит вынести на своих плечах этой войны, не менее страшной, чем там, на передовой.

 

Первая Сашкина учебная неделя подходила к концу. Не сказать, что далась она легко, но и особых трудностей тоже пока не возникало. С одноклассниками сложились ровные отношения, и даже Лена Волкова больше не лезла к нему со своими категоричными заявлениями. Девушка просто игнорировала парня, не замечая его. Что вполне устраивало Сашку. Ребята попытались расспросить Александра о его прошлом, об увлечениях, родителях, где жил до войны, но, видя, что он отвечает скупо и неохотно, постепенно отстали с вопросами. Правда еще подходил Коля Литвинов, интересуясь, когда Сашка вступит в отряд самообороны и приступит к дежурствам. Александр отговорился тем, что пока надо решить кое-какие бытовые вопросы и подтянуть учебу. Коля кивнул, хмыкнув, и пробурчал себе под нос, отходя от Сашки:
— Права была Ленка…, - что он говорил дальше, Александр уже не слышал, да и перестал он уже так остро реагировать на подобные высказывания, пусть думают, что хотят, у него своих забот полно. Ему вон еще, невзлюбившему его Карцеву сегодня отвечать. А вот он как раз его и вызывает:
— Ну что, Стаин, ты нам можешь рассказать о Конституции Союза Советских Социалистических Республик? — Карцев посмотрел на Сашку своими блеклыми глазками.
Сашка, откинув крышку парты, поднялся и, собравшись с мыслями, стал выдавать заученный с вечера текст, спасибо развитой учебой на базе памяти:
— С ликвидацией НЭПа и с развитием коллективизации и индустриализации в стране полностью была изжита эксплуатация человека человеком. Был разгромлен последний капиталистический класс — кулачество. В связи с чем, изменился классовый состав населения: значительно вырос рабочий класс, новым, существенно иным классом стало колхозное крестьянство. Назрела острая необходимость закрепить произошедшие в стране преобразования на законодательном уровне, привести в соответствие с новой социально-экономической реальностью, на принципах равных политических прав граждан, — Сашка, зная любовь Вилена Дмитриевича к цитатам, специально вчера заучил одну из них наизусть, — Вот что сказал товарищСталин о проекте новой Конституции на Чрезвычайном VIII съезде Советов СССР: «Главную основу проекта новой Конституции СССР составляют принципы социализма, его основные устои, уже завоеванные и осуществленные: социалистическая собственность на землю, леса, фабрики, заводы и прочие орудия и средства производства; ликвидация эксплуатации и эксплуататорских классов; ликвидация нищеты большинства и роскоши меньшинства; ликвидация безработицы; труд как обязанность и долг чести каждого работоспособного гражданина по формуле: “кто не работает, тот не ест”. Право на труд, то есть право каждого гражданина на получение гарантированной работы; Право на отдых; право на образование. Проект новой Конституции опирается на эти и подобные им устои социализма. Он их отражает, он их закрепляет в законодательном порядке». Новая Конституция так же гарантировала равные избирательные права всем гражданам СССР, достигшим восемнадцатилетнего возраста вне зависимости от расы, национальности, вероисповедания, уровня образования и социального положения, за исключением умалишённых и лиц, осужденных судом с лишением избирательных прав. Такая Конституция была принята VIII Всесоюзным чрезвычайным съездом Советов 5 декабря 1936 года. Наша Конституция является самой передовой, самой демократической в мире, — Сашка шпарил зазубренный с вечера материал, так, что даже Ленка Волкова посмотрела на него с удивлением и уважением. Вилен Дмитриевич, поджав губы произнес:
— Садись, Александр, отлично. А теперь кто мне скажет, какие еще права и обязанности предоставила нам наша самая передовая в мире Конституция? — Сашка поморщился, Карцев в принципе давал сложный материал интересно и понятно, но порой его уносило в такой пафос, что слушать было невозможно. Хотя, одноклассники воспринимали это, как должное, иногда сами вещая с такими же интонациями. А, вообще, вся эта классовая борьба, марксистская теория, постоянное цитирование Ленина и Сталина жутко раздражили, а самое главное, что все учебники были написаны со ссылками на эту теорию. Даже в предисловии к учебнику математики, ссылались на великие достижения Социалистической Революции. Хотя, может быть это только в школе так? В общении со Сталиным, Волковым или тем же самым Исой, несмотря на то, что Харуев был комсоргом, такого фанатизма он не замечал.
Подумав о Харуеве, Сашка вспомнил о ребятах-разведчиках. Как они там? Чем занимаются? Как дела на базе? Интересно, все ли необходимое для организации вертолетных курсов уже перебросили в Кубинку? Да и с самими курсами тишина. За эту неделю парня никто не трогал, даже Батин его не тревожил, общаясь только в рамках уроков физической и военной подготовки. Кстати, к Владимиру Ивановичу надо самому подойти, поинтересоваться, как быть с отрядом самообороны. Конечно, хорошо было бы туда вступить, наверняка, отношения с одноклассниками сразу бы улучшились, но ведь есть и другие обязательства, вот и надо узнать, есть ли они еще, а то стало складываться впечатление, что про Сашку просто все забыли.
После последнего урока парень отправился в спортзал. В самом зале физрука не было, нашел его Александр в, так называемой, оружейке, где хранились «мосинки» со спиленными бойками, макеты гранат, противогазы и прочая мелочевка. Сашка постучался и, приоткрыв двери, спросил:
— Можно, Владимир Иванович?
Батин занимался сборкой-разборкой винтовок.
— А, Александр, заходи, — прогудел физрук в усы, — давай помогай, — и сунул Сашке одну из винтовок. Парень вопросительно посмотрел на физрука. Тот, поняв его взгляд, уточнил: — Полная разборка. Сегодня из нашего наркомата прислали боевые, ну и патроны к ним, — Батин кивнул в угол, где стоял обычный деревянный ящик, забитый картонными пачками. Дело, в принципе, знакомое, конечно «мосинка» не его родной Корд, но оружие Сашка любил, и изучить трехлинейку не стало для него большой проблемой, тем более она была очень проста. Быстро разобравшись с винтовками, которые оказались старыми, с расстрелянными в хлам шестигранными стволами, ну а кто же даст в школу нормальное оружие, когда его на фронте не хватает. Физрук повернулся к парню:
— Ну, давай, излагай, не просто так же ты пришел, помочь мне, старику?
— Ага, старику, — буркнул Сашка, — Вы таких как я троих махом в бараний рог скрутите.
Батин хохотнул:
— Ну, таких как ты, пожалуй, троих не скручу. Двоих, это да, могу, — в самом начале недели на уроке физкультуры Владимир Иванович, заметив, как разминается Сашка, делая упражнения, показанные ему еще на базе Тихоновым, понятливо подмигнул парню, но дальше заострять на этом внимание не стал. Вот и сейчас он дал понять, что подготовку Александра принял к сведению. Кстати сказать, Сашка и так был физически покрепче своих одноклассников, хотя парней из его класса сложно было назвать рохлями, все с удовольствием занимались спортом. Но одно дело заниматься спортом в школе и секциях этого времени, а другое постоянно посещать тренажерный зал, оборудованный по последнему слову техники XXI века, да еще и с соответствующими методиками. Ну и потом, попав сюда, Сашка не упускал любой возможности потренироваться с ребятами из отряда Волкова. А парни эти, еще те волкодавы, закаленные в боях с бандитами на Дальнем Востоке, так и лезущими со стороны Китая на советскую территорию. И, судя по всему, Батин или был знаком с парнями Волкова, или сам проходил подобную подготовку. — Ну, так о чем поговорить хотел?
— Да, тут Коля Литвинов подходил. Зовет в отряд самообороны. Вот я и не знаю, что делать.
Владимир Иванович удивленно посмотрел на Сашку:
— Сашенька, — елейным голоском, не предвещавшим ничего хорошего, протянул он, — а ты у нас кто?
Саша растерялся.
— Нуу, ученик девятого класса.
— Да нет, Сашенька. Ученик — это твое задание. Ты у нас Сашенька младший лейтенант государственной безопасности. Присягу же ты давал?
— Да, давал, — Сашка действительно был приведен к Присяге в наркомате на Лубянке сразу после возвращения в Москву.
— Ну, так какого, ты мне тут голову морочишь?! — рявкнул Батин. — У тебя есть свое подразделение, где ты проходишь службу! Какой тебе к такой-то матери отряд самообороны?! Ведешь себя, как мальчишка!
Сашка насупился, и буркнул:
— А я и есть мальчишка, — нет, ну, правда, что орать-то?! Сами отправили в эту школу, ничего не объяснили, как дальше быть, что делать? То он ученик, то младший лейтенант госбезопасности. Ничего не понятно, а как решил спросить, сразу крик подняли. Вот зачем ему тогда эта школа, если с ровесниками ему общаться некогда, на уроках он учиться и после уроков тоже учиться. Общественная и комсомольская жизнь класса проходит мимо него, потому как он в этом ни в зуб ногой. Лучше бы он на базе остался. Там ему Харуев лучше всяких Карцевых и Ленок Волковых разъяснил бы весь этот марксизм-ленинизм! И за жизнь в Советском Союзе рассказал бы. А Никифоров и ребята помогли б. Да и Волкова с Милем всегда можно было расспросить о чем угодно. Хотя, Михаил Леонтьевич сейчас в Свердловске. Но все равно! А тут только гнобят! Стаин такой, Стаин сякой, то трусом обзовут, то несознательностью какой-то попрекают! А объяснить, в чем она должна заключаться эта сознательность, некому. Сашка развернулся и пошел на выход.
— Стаин, стой, я тебя не отпускал!
— А Вы мне не командир, товарищ бывший капитан! — Сашка не удержался и уколол Батина его же словами. Ну, а что, он разорался тут!
Батин долго смотрел на закрывшуюся за мальчишкой дверь. Да, странный парень. Очень странный. Володю Волкова он знал давно, еще с тридцать третьего года. После оккупации Японией Маньчжурии в 1931 году и провозглашения там марионеточного государства, ставшего сразу же враждебным по отношению к Советскому Союзу, участились провокации с сопредельной стороны. А когда Япония в 1933 году демонстративно покинула Лигу наций, ситуация обострилась до предела. Банды хунхузов и выходцев из белоэмигрантского движения, провоцируемые японской военщиной и тиранящие население приграничных сел, лезли через границу не переставая. Ни дня не обходилось без стычек, от простой перестрелки, до серьезных боестолкновений. Тогда-то к ним на заставу для усиления и прибыл отряд Волкова. Два Владимира быстро нашли общий язык, а впоследствии, пройдя вместе через множество боев и стычек, нередко прикрывая друг другу спину, и сдружились. Потом Волков, перебравшись в Москву, помог старому другу, комиссованному по ранению, устроиться учителем физической и военной подготовки в школу, где училась его дочь. Когда, теперь уже майор госбезопасности обратился к Батину с просьбой присмотреть за своим подчиненным, бывший капитан очень удивился. Откуда у такого зубра, как Волков в подчинении мальчишка, учащийся в школе. А после того как Володя сообщил, что парень имеет не самое низкое звание в их структуре, то вопросов стало еще больше. Но в НКВД не приветствовалось излишнее любопытство, тем более майор более чем прозрачно намекнул, что за подопечным присматривают с самого верха. Зная, где последнее время проходил службу друг, Батин догадался, кто это так интересуется парнем. А познакомившись с Александром поближе, понял почему.
Парень явно знал военное дело не понаслышке, а его взгляд говорил, что и повоевать мальчишке пришлось. У людей, поучаствовавших в боях, заглядывавших в лицо смерти, что-то меняется во взгляде. Не сведущему человеку это не заметно. Но Батин уже не раз видел такие же глаза у своих бойцов там, на границе. А еще практически с первых слов парня становилось понятно, что он никогда не жил в Советском Союзе и о жизни в стране имеет весьма смутные представления. Оговорка же в обращении, в первый же день их знакомства, намекала на то, что Саша явно выходец из эмигрантской среды, причем офицерской. Батин покачал головой и протянул себе под нос:
— Да, занятный паренек.
А Сашка шел домой, переваривая в себе очередную обиду. Не так он себе представлял жизнь в Советском Союзе. А собственно говоря, как он ее себе представлял? Может он думал, что передав Сталину базу и информацию, он будет гонять с вождем чаи и пользоваться всеобщей любовью и уважением? Да, конечно же, нет! Не настолько он был наивен, не смотря на возраст. Тогда на что же он рассчитывал? Да ни на что! Он изначально знал, что после того, как он сделает все задуманное, решать его судьбу будет Сталин. Так на что ему жаловаться. Ведь пребывая в первый раз в Москву, он вообще боялся, что его арестуют и расстреляют. А сейчас у него есть свое жилье, он ходит в школу. Да и с остальным все нормально. А непонимание с одноклассниками и неопределенность в будущем это все решаемые проблемы. Значит, и смысла нет, обижаться на судьбу. А то, что Батин на него наорал, тоже получается правильно. Ведь и, правда, вопрос-то оказался глупым. Сашка уже подходил к дому, как вдруг сзади услышал знакомый голос:
— Саня!
Парень обернулся, и улыбка сама наползла на его лицо:
— Петька, здорово! Вернулся! Давно ждешь?
— Да нет, не очень. Я же знал, что ты скоро придешь. В школу решил не идти, не зачем тебя светить.
— Ну и правильно! Так что мы стоим? Давай домой! Как съездил, как дома?
Петр нахмурился:
— Нормально дома. Потом расскажу. Ты сам-то тут как?
— Тоже нормально, потом расскажу.
Парни переглянулись и расхохотались. Жизнь продолжалась, а что она им преподнесет завтра, не так уж и важно. Они справятся со всеми трудностями! Перешучиваясь, Сашка с Петром поднялись в квартиру, переоделись и поставили чайник. Петр стал собирать нехитрую снедь на стол. Только уселись пообедать, как по комнатам раздался пронзительное и настойчивое треньканье телефонного звонка. Александр сначала даже не понял, что это телефон, после установки, он звонил только один раз, когда телефонисты проверяли связь. Парень стремительно бросился к аппарату:
— Алло, слушаю?
— Младший лейтенант государственной безопасности Стаин? — раздался в трубке жесткий, требовательный голос.
— Да.
— Завтра в 13–00 Вам с младшим лейтенантом Никифоровым, надлежит быть в Кремле. Форма одежды парадная. В 12–00 за Вами прибудет машина. Вам все понятно?
— Да. Завтра в 13–00 с Никифоровым в Кремле, машина прибудет в 12–00.
Не прощаясь, собеседник повесил трубку. Сашка поймал на себе вопросительный и встревоженный взгляд Петра:
— Ну, что там?! Кто звонил?!
— Завтра нас с тобой в Кремль вызываю в час дня. Машину пришлют в двенадцать. Быть в «парадке». Петь, что-то мне подсказывает, что нас опять будут награждать, — и парень расплылся в улыбке, а потом неожиданно для самого себя заорал: — Йохооооу! А, жизнь-то налаживается!
Назад: II
Дальше: IV
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий