Проект "Ковчег". Зима 41-го.

Книга: Проект "Ковчег". Зима 41-го.
Назад: XIII
Дальше: XV

XIV

— Докладывай, Лаврентий! — Сталин был зол. Очень зол. Едва не была потеряна машина из будущего, ранен единственный человек, умеющий управлять ей. Да, он сам отправил Александра на фронт, но у мальчишки был категоричный приказ в бой не вступать, который он, судя по всему, не выполнил. Летчики тоже не справились с поставленной задачей, оберегать группу испытателей как зеницу ока. Настало время разобраться с причинами.
— В ночь на восемнадцатое декабря Стаин вылетел в Ленинград с грузом по заявке Ленфронта…
— Какой груз?
— Запасные части для ремонта танков. Это был его шестой вылет в блокадный город. Пунктом назначения постоянно был аэродром «Гражданка» ВВС КБФ.
— Почему не «Сосновка», транспортники же у нас летают туда? — буквально несколько дней назад у Сталина было совещание с командованием Ленинградского фронта и руководством города и одной из тем, как раз, был воздушный мост[i].
— Именно по этой причине. Слишком много посторонних людей. Сложнее обеспечивать охрану и вести наблюдение за интересующимися новой техникой. Сталин кивнул. — Прикрытие вертолета Стаина обеспечивали одни и те же два звена 154-го полка старшего лейтенанта Демидова и лейтенанта Устинкина.
— Почему именно эти люди? — Сталин пытался вникнуть во все мелочи.
— Одни из самых опытных летчиков в полку. Демидов и Устинкин в боях с июля. Имеют опыт ночных полетов, что стало основной причиной их назначения в прикрытие группы Стаина.
— Тогда почему они допустили, что немцы сбили вертолет?! — Сталин в сердцах кинул трубку на стол.
— Засада. Воздушная засада с наземной поддержкой.
— Ты знал? — Верховный изучающе посмотрел на своего наркома. Берия поежился от этого взгляда, но, не отводя глаз, прямо ответил:
— Да, товарищ Сталин.
— Почему не доложил?
— Не было полной уверенности. И Вы бы запретили операцию.
— Операцию значит?! — прошипел Сталин и выругался по-грузински. — Продолжай!
— По нашим каналам стало известно, что Абвер заинтересовался группой Стаина. Конкретно Группа 1Л майора Бреде[ii]. Из Берлина в Шлиссельбург прибыл гауптман Виктор Феллер, представитель центрального аппарата Абвера. Им, совместно с командованием Люфтваффе была разработана операция с привлечением разведывательно-диверсионных групп финской армии. Истребители с аэродрома в Шлиссельбурге должны были перехватить группу Стаина на перелете и вынудить их сесть на территории противника. В случае неудачи, вертолет должен быть уничтожен, а группа финских лыжников обеспечивала эвакуацию обломков.
Брови Сталина удивленно взметнулись:
— Они так свободно себя чувствуют у нас в тылу, что могут вывезти оттуда целый вертолет?
— А их не интересует вертолет. Немцы считают, что мы не могли обогнать их и американцев в разработке винтокрылых аппаратов. Тем более им прекрасно известно о провале войсковых испытаний автожиров в августе.
— Тогда зачем им городить такой огород? — в голосе Верховного послышалась еле сдерживаемое раздражение.
— Их интересует вооружение, с помощью которого были уничтожены переправы в Смоленской области.
— Значит, как мы и предполагали, Абвер ищет виновников срыва наступления на Москву, — Сталин задумчиво стал разминать пальцами папиросу. — Каким образом они так быстро вышли на Стаина?
— Мы им помогли. Слишком близко они стали подбираться к Кубинке. Технику не утаишь, как ни старайся. Товарищ Сталин, я предлагал эвакуировать вертолеты со всеми привлеченными к работе с ними людьми вглубь страны, Вы сами запретили, — Берия не упустил возможности снять с себя часть вины, напомнив, что он был против того, чтобы держать такие секреты практически под носом у немцев.
— Знаю. Продолжай.
— Была подготовлена дезинформация о переброске в Ленинград новых видов вооружения. Одновременно штабом Ленинградского фронта стала разрабатываться фиктивная операция прорыва блокады. Тут нам помогло и неожиданное формирование Волховского фронта. Абвер клюнул. Но работать им пришлось в условиях острого цейтнота. Немцам пришлось расконсервировать спящую агентурную сеть, которая тут же попала под наблюдение группы старшего майора Абрамова, действующего в связке с контрразведкой Балтийского флота.
— Агентов взяли? — Сталин заинтересованно посмотрел на Берию.
— Нет. Решили повременить и поиграть с немцами.
— Смотри, Лаврентий, не заиграйся! — во взгляде Верховного вспыхнул хищный огонек, — И ты мне так и не объяснил, каким боком тут этот дурацкий дневной пролет Стаина? Почему, они не полетели ночью?!
— Немцы не очень доверяют союзникам. С группой финских диверсантов должны были идти Феллер и его сотрудники. Появилась возможность взять одного из старших офицеров Группы 1Л, а Стаин это такая наживка, мимо которой немцы не смогли бы пройти, — Берия снял пенсне и, достав из кармана френча платок, нервно протер стекла, сейчас был самый скользкий момент, — товарищ Сталин, все было продумано. Авиачасти находились в полной боевой готовности, вдоль маршрута пролета с соблюдением всех мер секретности расставлены наши противодиверсионные группы.
— Почему не усилили воздушное прикрытие?
— Чтоб не спугнуть. Мы опасались, что немцы свернут операцию, если узнают, что их планы нами раскрыты. А усиление прикрытия обязательно бы их насторожило.
Сталин ударил кулаком по столу и снова выругался:
— Если у тебя все было так продумано, объясни мне, как получилось, что мы едва не потеряли образец техники, а главное единственного человека способного ей управлять?!
Берия подрагивающей рукой водрузил пенсне обратно на нос:
— Мы не учли аэродромы подскока. Немцы перебросили на Ладогу несколько звеньев истребителей и разместили их на хорошо замаскированных площадках. Они и были основной ударной силой немцев. Две эскадрильи, атаковавшие Стаина изначально, нужны были, чтобы оттянуть на себя прикрытие. С одним звеном Александр справился, сбил ракетами. На второе не успел среагировать.
— Он мог избежать боя? — Сталин очень не любил, когда его прямые приказы игнорировались, и если Александр сам полез в бой, вопреки указаниям, то его необходимо было наказать. А если нет? Если ему было некуда деваться? Опять награждать? Не жирно ли? Мальчишка и так не обделен наградами. Но ведь за дело же!
— Нет, товарищ Сталин. Мои люди опросили всех участников боя. Выбора у Александра не было. Ваш приказ он не нарушал, — Берия прекрасно понял, с чем связан интерес Верховного. — Более того, считаю, что действия товарища лейтенанта государственной безопасности достойны награды.
— Он знал о проводимой тобой операции?
— Только касательно засады.
— И полетел?
— Да. Я объяснил ситуацию и попросил поработать приманкой.
Иосиф Виссарионович задумчиво набил трубку, а потом, поморщившись, ответил наркому:
— Вот ты и награждай, от своего наркомата. А я накажу. Берия удивленно вскинул брови. — За несоблюдение субординации. Ему было предельно ясно сказано, что подчиняется он только Верховному главнокомандующему, а он в самодеятельность ударился! Как его состояние сейчас, а то награждать и наказывать некого будет? — резко перевел разговор Сталин.
— Удовлетворительно. Ранения не серьезные, но он потерял очень много крови. И еще лицо обморожено. Сильно.
— Ясно. Где он сейчас?
— В Москве. В Волхове их с курсантом Воскобойниковой сразу прооперировали. Сейчас они, согласно моему приказу, перевезены в госпиталь НКВД, в Москву.
— Хоть здесь правильно сообразил, — Сталин бросил ироничный взгляд на Лаврентия Павловича, а тот про себя облегченно вздохнул. Гроза миновала. — А теперь докладывай в подробностях о результатах этой вашей авантюры. Стоило он того? Взяли этого, как его, Фюллера?
— Феллера, товарищ Сталин. Взяли. И не одного его…

 

Боль накатывала волнами. Острая, обжигающая, нестерпимая. Болело лицо. Но почему лицо?! Вроде в голову ему не прилетало. Или все-таки посекло осколками блистера? Сашка попытался открыть глаза. Ничего не вышло. Неужели ослеп?! Парня охватила паника. Кому он тут будет нужен слепой и ничего не знающий о реалиях жизни? Лучше бы убили! Нет, не лучше! Тогда вместе с ним погибли бы дети, ребята-разведчики, Ида с Зиной. Зина! Что с Зиной?! В памяти всплыло безвольно обмякшее в кресле тело девушки. Убита! И все из-за него! Ведь не хотел их брать, знал же, что опасно, да и ни к чему они были в бою, толку никакого, все равно засаду проглядели. Еще и детей потащил с собой! Что с ними? Как они долетели? Пострадали во время боя и не самой мягкой посадки?! Дурак! Какой же он дурак! Приступ боли ожег лицо с новой силой и парень, не сдержавшись, застонал. Он попытался дотронуться до щеки. Рука еле-еле слушалась. Пальцы наткнулись на толстый слой бинтов закрывающих лицо и глаза, открытыми оставались только ноздри и губы, покрытие толстым слоем противной, горькой мази. Движение языка и губ отозвалось новым приступом боли, вызвавшим очередной стон.
Послышались приближающиеся легкие шаги и женский голос вскрикнул:
— Ой, очнулся! Не шевелитесь, ранбольной, Вам нельзя. Я сейчас доктора позову, — и шаги стали удалятся. Сашка опять остался один. Сквозь болезненный туман в голове ворочались одни и те же мысли. Неужели ослеп, но почему?! Что с Зиной и другими пассажирами?! Что с вертолетом?! Потерю машины Сталин ему не простит! Теперь точно упрячут куда-нибудь и будет он слепой… А что он, собственно, будет делать?! Он умеет только летать! Больше ничего полезного он не умеет и не знает! Только вот, судя по всему, отлетался Сашка Стаин! Даже учить никого не сможет! Тогда смысл его куда-то прятать? Назначат пенсию и отправят на все четыре стороны. Интересно можно тут прожить на пенсию по инвалидности или нет? И есть ли она вообще? А еще Зина, погибшая по его дурости! И дети! Не дай Бог погиб кто-то из детей! Вспомнилась Валя Егорова, так похожая на его сестренку. Сашка снова застонал, но теперь уже от душевной боли, скрутившей все нутро. Лучше бы он умер. Посадил вертолет и умер! Чем вот так, как сейчас…
Опять послышались шаги. Судя по звуку людей было несколько.
— Так, так, так, — в этот раз голос был мужской, — очнулись? Сашка хотел было ответить, но голос не дал: — Нет-нет, ничего не говорите, Вам пока нельзя. Просто покажите рукой, что меня слышите. Парень приподнял и опустил ладонь. — Отлично, отлично. Эта манера разговора, как с маленьким, с повторением слов начала раздражать. — У Вас, наверное, много вопросов, — Сашка опять пошевелил рукой, — я постараюсь на них ответить. Вы только сами ничего не говорите. У Вас обморожено лицо, если будете разговаривать, пузыри полопаются и потом останутся рубцы. А Вам это надо? Вот и я думаю, что не надо, — доктор сам ответил на свой вопрос, не дожидаясь реакции Сашки. — Вы сейчас находитесь в госпитале, в Москве. Меня зовут Царьков Аристарх Федорович. Я Ваш лечащий врач. Можете гордиться, лечить Вас будет целый профессор, — доктор добродушно хихикнул, — хотя, честно сказать, с Вашим случаем справился бы любой фронтовой хирург. Ранения у Вас не очень тяжелые. Пулю из плеча достали еще на фронте, живот зашили там же. Везунчик Вы, молодой человек, сквозное ранение брюшной полости и не один орган не задет! А вот поморозились Вы сильно. Но это ничего, ничего. Подлечим, будете, как новенький. Шрамы, правда, останутся, но они же украшают мужчину, не так ли? Молчите, молчите! Я же сказал, Вам нельзя разговаривать! Тем не менее, Сашка булькнул главный, мучивший его вопрос:
— Глаза?
— Ну, какой же вы не послушный ранбольной, право слово! — в голосе доктора послышались строгие нотки, которые тут же пропали. — А что глаза? Все в порядке у Вас с глазами! Через недельку снимем повязку, и сможете глазеть на наших медсестричек, а они у нас красавицы!
— Аристарх Федорович! — раздался возмущенный, но в то же время довольный женский голос.
— А что Аристарх Федорович, — деланое веселье доктора раздражало все сильней, — старый профессор знает, что говорит! Разговор стал утомлять Сашку, а боль накатывала все сильнее, видимо из-за того, что потревожил лицо своим вопросом. Чтобы избавиться от навязчивого внимания медиков он сквозь зубы застонал. Доктор, видимо, понял, что раненому тяжело и закончил свой монолог: — Отдыхайте, больной. А Вы, Танечка, пойдемте со мной, я напишу назначение.
Неизвестная Танечка с красивым, нежным голосом и не к месту веселый Аристарх Федорович вышли, а Сашка остался опять один. В голову снова полезли мысли. Хорошо, хоть, с глазами все в порядке. Но вот что с остальными людьми, летевшими с ним?! Надо было спросить у профессора! Хотя, откуда он может знать. Неизвестность мучила Сашку. Интересно, а как он оказался в Москве? Наверное, Сталин и Берия распорядились. Значит, пока его не списали. Еще бы навестил кто-нибудь, рассказал, что было после того, как он посадил вертолет. Правда, навещать-то не кому. Харуев, Тихонов, Сиротинин и Ида были с ним и не известно живы ли. Зина, скорее всего, убита. Петька Никифоров может и не знать, что он сейчас в госпитале в Москве. А больше у него никого и нет. Ну не Иосифу Виссарионовичу же с Лаврентием Павловичем ездить к нему в госпиталь. Сашка представил себе Сталина и Берию, идущих по коридору больницы с пакетами «Ашан» в руках, сквозь пленку которых просвечивают оранжевые бока апельсинов и бутылки с минеральной водой. Вот они встречают профессора Аристарха Федоровича, похожего на Айболита из книжки, которую ему читала в детстве мама. Иосиф Виссарионович подходит к доктору и спрашивает, тыкая мундштуком трубки в грудь Аристарха Федоровича:
— Скажите, пожалуйста, а где здесь у Вас лежит Стаин, убивший своей безалаберностью пятьдесят семь детей и прекрасную девушку Зину?!
А рядом со Сталиным стоит Берия и, ехидно поглядывая по сторонам из-под поблескивающего пенсне, подсказывает ему, шепча в ухо:
— А еще отличных геройских ребят-разведчиков, товарищ Сталин, которых не смогли достать японские самураи, а он смог. И Иду Весельскую, лучшую на курсе.
Сашку скрутило от обиды. Он хотел закричать:
— Нет! Вы же сами просили выманить немцев, а детей я брать с собой не хотел!
Он попытался открыть рот, чтобы оправдаться, дернулся, но острая боль навалилась на парня, и он провалился в спасительную тьму. Сашка не чувствовал, как симпатичная медсестра Танечка, ворочала его сильными, привыкшими к такой работе руками, чтобы поставить уколы. А потом смотрела на парня полными сочувствия и слез глазами. Она-то знала, что Аристарх Федорович специально внушал в парня оптимизм, а на самом деле все было не так уж и хорошо. Обморожения третей степени оставляют не шрамики, а страшные рубцы, на которые она насмотрелась, работая в этом госпитале с 1939 года. И в Северную компанию насмотрелась и в эту войну, когда с близкого фронта шли и шли раненые. А еще началось нагноение ранения брюшной полости, от чего раненый в горячке бредил, оправдываясь за что-то перед кем-то. Хорошо хоть в последнее время в госпиталь стали поступать чудесные лекарства, выдача и использование которых жестко лимитировалось, но для этого ранбольного они выделялись в самом приоритетном порядке. Кто он этот мальчишка, ради которого в переполненном госпитале выделили отдельную палату и, как утверждали слухи, специально отправляли на фронт для эвакуации самолет? И каково ему будет в шестнадцать лет остаться с изуродованным лицом? Только глупости все это! Подумаешь лицо! Главное живой и целый! А шрамы… Да, ерунда эти шрамы, со временем разгладятся, да и убираются они со временем хирургически. Татьяна пощупала парня за привязанную к койке, чтобы пациент не навредил сам себе в горячке, руку. После укола температура начала спадать, и раненый стал успокаиваться. Дыхание выровнялось, бред прекратился. Она тяжело вздохнула и вышла из палаты, ее ждали другие ранбольные, а этот до завтра проснуться не должен. Надо будет только почаще заходить, проверять, чтобы не было ухудшения состояния.
Это страшное, вызывающее мерзкий холодок страха внутри слово «перевязка». Час невыносимой боли от срываемых бинтов и обработки ран. А самое ужасное, когда начинают обрабатывать и перевязывать лицо. Это больно, очень больно! Хотелось кричать и плакать. Но Сашка, скрипя зубами, сдерживал себя. Сдерживал, чтобы не кричать, а слезы сдержать не получалось, они текли сами по себе. Зато, после перевязки наступало блаженство. Впереди целых два дня без этих инквизиторских пыток. Вот только уколы… Но уколы по большому счету ерунда. Уколы это не перевязка, их можно и потерпеть. Тем более, сегодня дежурит Танечка, а у нее рука легкая. Не то что у Светланы Георгиевны, которая ставит уколы, будто забивает в задницу гвозди!
Пошла вторая неделя, как он находится в госпитале. И третья перевязка. Нет, четвертая! Но первую он не помнит, был без сознания. А вот вторую помнит! И третью! И четвертую! Ах, с каким удовольствием он будет уничтожать немцев за эти перевязки! Руками! Ногами! Зубами! За всю ту боль, что приходится терпеть! И за Зину Воскобойникову, и за Иду, и за ребят, и за детишек! А особенно за Валеньку Егорову, которая сниться ему последнее время все чаще. Такой, какой он видел ее на аэродроме. Худенькой, осунувшейся, с огромными глазами так похожими на глаза его мамы, перевязанной крест-накрест стареньким платком. Только бы позволили до них добраться, в чем были вполне обоснованные сомнения. Ведь за все время, что он тут находится, его не навестил ни один человек. А это может означать только одно — те, кто был с ним или ранены или убиты, а на курсах про него просто не знают или считают виновным в гибели товарищей. В противном случае уж Петька Никифоров навестил бы.
Чувство вины за гибель людей давило на парня. И так немногословный, сейчас он вовсе замкнулся в себе, целыми днями угрюмо пялясь взглядом в одну и ту же точку в углу на потолке. Благо глаза освободили от бинтов. Медсестра Таня, думая, что парень переживает из-за возможного уродства, всячески пыталась растормошить Сашку. Шутила с ним, рассказывала случаи из своей практики, связанные со счастливым излечением и более ужасных ранений, обещала познакомить с девочками его ровесницами, которые дежурят у них в госпитале. Но это попозже, когда ранбольной окрепнет, и с лица снимут повязки. Милая, смешная Танечка. Да когда с его лица снимут повязки все девочки, хоть ровесницы, хоть нет, будут шарахаться от его рожи, как черт от ладана! Да и ему было на это глубоко плевать. Пускай! Все равно, когда выпишется отсюда, будет проситься у Сталина на фронт. Выучит девчонок и Петра летать, и на войну. А там чтобы давали самые опасные задания. Потому что жить, осознавая, что из-за тебя погибли дети и близкие тебе люди невыносимо. От такого груза, давящего виной на сердце, его все чаще стали посещать мысли о самоубийстве. Только Сашка их гнал от себя. Самоубийство это слабость! Если уж умирать, то с пользой. Утащив за собой как можно больше врагов.
А Танечка все трещала без умолку, веселым, бодрым голосом рассказывая последние новости:
— Ой, а ночью капитан Соин и два лейтенанта, не помню их фамилии, хотели залезть в перевязочную, чтобы украсть оттуда спирт, представляешь! Но их Рюмина застукала, — Таня хихикнула. Вероника Павловна Рюмина старшая медсестра госпиталя была пожилой суровой женщиной с густым низким прокуренным голосом. Высокая, сухощавая, с каким-то непонятным узлом из седых волос на всегда гордо вскинутой голове. Ее боялись и не любили. Все. И персонал и раненые. Не любили за требовательность, а боялись за принципиальность и беспощадность к нарушителям трудовой и больничной дисциплины. — А сегодня Аристарх Федорович так кричал, так кричал! Аж, нам всем страшно стало. Царьков, вообще, редко ругается. Профессор, он добрый. А тут, прям, орал, аж в соседнем отделении слышно было! Мы все даже попрятались. А Соина с лейтенантами теперь из палат не выпускают. Ну и правильно! Ишь, что удумали! Это же для медицинских целей спирт! А если б они его выпили? Как потом перевязки делать?! Правильно их наказали. Мало им! А еще командиры! Фи!
Сашка сидел в каталке, и пропускал поток слов мимо ушей. Ходить ему еще не разрешали, все-таки слишком слаб он был. Но сегодня перевязка прошла полегче, и теперь можно было рассмотреть госпиталь, в который он попал. В прошлые разы как-то было не до того. Сейчас же он медленно проезжал мимо густо, с потеками окрашенных белой масляной краской дверей палат. В самом коридоре, вдоль темно-зеленых мрачных стен тоже стояли койки со свернутыми матрасами. Сашка уже знал, из рассказов Тани, что в разгар наступления, когда поток раненых хлынул с фронта, мест в госпитале не хватало, и их размещали в коридорах. Видимо, сейчас стало полегче. Кого-то выписали, кого-то отправили дальше в тыл. А койки так и остались стоять. Вдалеке в самом конце коридора рядом с чахлым деревом, торчащим из огромной кадки, кучковались ходячие курящие. Несколько человек бродили по коридору. Все раненые одеты в одинаковые темно-синие пижамы и тряпичные тапочки. Точно такая же была и на Сашке. С потолка, на прилепленных на вату нитках свисали бумажные снежинки. А ведь через три дня Новый год! Который придется встречать в одинокой палате. Почему-то вспомнился встреча прошлого Нового года в бункере. Как давно это было! В какой-то прошлой, чужой жизни. А Таня, вторя его мыслям, продолжала делиться информацией:
— А еще, Аристарх Федорович сказал, что тридцать первого к нам с концертом артисты приедут! Представляешь! Концерт будет! Интересно, а кто приедет? Вот бы Самойлов, — в голосе медсестры послышались восхищенные нотки, — он мне так нравится[iii]. А как он сыграл с Орловой! Ты смотрел «Светлый путь»? Отличная комедия, да? Мы с девочками ходили до войны. Так хохотали!
Они свернули в коридор, где находилась Сашкина палата. Парень напрягся. Рядом с его дверьми вышагивал мужчина с военной выправкой в накинутом на плечи медицинском халате. Услышав поскрипывание колес каталки, неизвестный обернулся.
— Ну, привет, герой!
— Здравствуйте, товарищ майор государственной безопасности, — настороженно ответил на приветствие Сашка. Перед ним стоял Волков.

 

[i] Такое совещание состоялось 17.12.41. Результатом его стало создание Волховского фронта под командованием К.А. Мерецкова.
[ii] Группа 1Л (Люфт — воздушный флот) — подразделение Абвера занимающееся разведкой ВВС.
[iii] Евгений Валерианович Самойлов в это время работал в Тбилиси и вряд ли смог бы приехать с концертной группой вмосковский госпиталь. Но Танечка об этом не знает.
Назад: XIII
Дальше: XV
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий