Предатель рода

21
Паутина и пауки

Бунтарка. Предательница. Служанка. Сестра. Бесклановая. Кагэ. Ничто. Никто.
Граница между тем, кем Хана была и кем хотела быть, с каждым днем становилась всё более размытой. На закате, когда наступали сумерки, она снимала одну маску, как змея сбрасывает кожу, скомкав, бросала в угол и надевала новую, поводя плечами и надеясь, что походит на себя прежнюю.
И никогда она не чувствовала себя более живой.
По ночам она часами бродила по дворцу даймё. Наблюдала, как проходят приготовления к свадьбе, как приводят в порядок комнаты для лордов кланов Дракона и Феникса и огромных свит, которые они притащат с собой. Прислушивалась к тиканью пауков-дронов. Наблюдала за дворцовыми бусименами, другими слугами, домоправительницей и ее хмурым напудренным лицом. Осторожная походка. Опущенный взгляд. Склоненная голова. Она играла роль низкородной Вонючки, которую никто не видит, не слышит и которая никого не волнует. И она считала дни до того момента, когда у них не будет выбора.
Дни она проводила в компании Акихито в своей комнате. Большой человек наблюдал за улицей со своего места у подоконника, Хана сидела на кровати. И они говорили о революции, о светлом будущем и далеких мечтах. Он был как минимум лет на десять старше нее и лучше знал этот мир. Но когда он смеялся, она чувствовала его смех у себя в груди. Когда он рассказывал истории об охоте на арашитору, она страшно переживала. Она наблюдала, как он вырезает прекрасные фигурки из глиняных блоков или из сосны, а Леди Солнце так подсвечивала его профиль, будто обожала его. И Хана думала о юношах, которых знала – неловких и неуклюжих, которые не умели говорить и не держали обещаний. И она задавалась вопросом, на какие еще трюки способны руки Акихито.
Он спал в углу, используя тонкое одеяло вместо подушки, и ложился как можно дальше от нее. А когда на закате она просыпалась, он уже уходил.
Два дня назад она попросила Дакена последить за ним. Скорее из любопытства, чем из беспокойства. Оказалось, что Акихито проводил дни на Рыночной площади в тени Пылающих камней. Почерневшие колонны, стойкий запах сгоревших волос, пепел, который завывающий ветер сметал в углы, словно сам Фудзин стыдился этого зрелища. Алтарь, где чистильщики Гильдии сжигали детей в борьбе против «нечистых». Место, где застрелили Черного Лиса, где Хана видела, как Танцующая с бурей убила сёгуна Йоритомо прямо перед ней, остолбеневшей от удивления.
Сейчас площадь была уставлена памятными табличками, вырезанными из дерева, камня и глины. Грязный ветер трепал венки бумажных цветов. Сотни имен, написанные сотнями рук. Дань уничтоженным гайдзинам, Черному Лису, сыновьям и отцам, погибшим на войне за границей. Акихито продолжал вырезать, иногда устанавливал новую табличку среди других. Дакен не мог прочитать написанные на них имена. Но Хане казалось, что она и так знает.
Сегодня утром, вернувшись домой со смены, она обнаружила на своем матрасе сверток – тонкий черный креп, перевязанный бантом из настоящего шелка. Она развернула его дрожащими пальцами и увидела новую одежду из мягкой темной ткани и пару хороших ботинок дзика-таби. Расческу из нефрита кицунэ и тушь, которую нужно было наносить по краю глаза. Флакон с черной краской. Горсть монет. И под всем этим – четыре слова, написанные неровным почерком, который она очень хорошо знала.
«Люблю тебя, моя сестрица».
Она прокралась в комнату Йоши, но обнаружила, что кровать пуста, а простыни еще теплые. Она по-прежнему улыбалась, когда несколько минут спустя выскользнула из многоквартирной башни, чувствуя на коже отравленный осенний ветер, и отправилась в мрачную и пустую тьму. Дакен брел рядом, и его мысли звучали у нее в голове. Улицы были пустынны, на стенах зданий виднелись темные пятна сажи от выхлопных газов. В тусклом мраке сидели, раскачиваясь взад-вперед над чашами для подаяний, нищие, страдающие черной чумой. Хана вошла в баню на углу, протянула медную куку старухе, зевавшей за стойкой, и села в ожидании.
…опять мыться?
Опять? Последний раз я мылась две недели назад, Дакен.
…и что?..
Да от меня воняет, как из задницы о́ни.
…весь город воняет… помыться – хороший способ быть замеченной…
Будем надеяться.
Старуха кивнула, показывая, что всё готово, и Хана вошла в ванную. Дакен наблюдал за происходящим, сидя на крыше дома. Широкая деревянная кадка была наполнена мутной водой, в воздухе стоял густой пар. Хана сняла грязную одежду и уставилась на себя в залитое туманом зеркало. Она походила на насекомое с тонкими длинными конечностями, под кожей отчетливо виднелись ребра. Слишком плоская грудь, тоненькая шея, на которой на кожаном шнурке висел крошечный амулет, мерцавший в свете свечей. Золотое овальное украшение – вставший на дыбы олень, с тремя крошечными рожками в форме полумесяца. Как бы сильно они ни голодали, каким бы ни было отчаяние, Йоши никогда не позволял ей продать его. Амулет ей подарила мать. Ее ярко-голубые глаза сияли любовью, когда она надела его на шею Ханы на десятый день рождения.
«Носи его с гордостью», – сказала она.
Только это и осталось от нее.
Сидя на краю ванны, Хана смывала черную краску с волос: по плитке у ее ног растекались темные пятна. Она взглянула на стопку новой одежды, которую принес ей Йоши. Крой был хорош, аккуратные швы и тонкие нитки. Одни только ботинки стоили наверняка не меньше двух железок. Она снова задалась вопросом, откуда взялись монеты у ее брата. Неужели кто-то действительно потерял их в темных закоулках?
Она, конечно, спрашивала Дакена, но кот просто начинал тщательно вылизываться своим наждачным языком, делая вид, что ничего не слышит. Хотя кота вырастила Хана и спал он каждый день рядом с ней, но именно Йоши выудил пищавший, потрепанный комок шерсти из ливневой канализации много лет назад. Котенок едва дышал, его почти сожрали паразиты, у него не было ушей, а хвост кто-то обглодал до кости. Ему повезло сбежать из одного из последних ресторанов, у которых были деньги, чтобы держать котят живыми при помощи дыхательных трубок в бушующей вони Кигена. И с того момента между Дакеном и Йоши существовала какая-то незримая связь – нечто скрытое под ехидными насмешками и сюрпризами в виде какашек в постели. Привязанность, которая, как она полагала, бывает у братьев, скрытая за грубостью, жестокими шутками и безразличием.
Долг – тяжелый, как комок мяучащей шерсти.
Поэтому Хана не мешала им, коту и брату, хранить свои секреты. Она понимала, что однажды ночью случайно узнает, из какого дерьма появились эти деньги. Но пока, по крайней мере следующие несколько дней, ей придется думать о более серьезных проблемах.
Спустя полчаса она уже шла по предрассветным улицам в районе завода, и увидела его. Он стоял у пустого дверного проема, опираясь на стену. В обрамлении отваливающегося ракушечника и заколоченных досками окон заброшенной кожевенной фабрики он напоминал портрет какого-то уличного художника.
– Ну и ну, – улыбнулся Акихито. – Я едва узнал тебя.
– Банный день. – Она пожала плечами. – Новая одежда.
– Классно выглядишь, – сказал он, внимательно оглядывая улицу через ее плечо.
Хана улыбнулась, пытаясь унять радостное возбуждение внутри.
– Я наконец поговорила с Мичи. У нее есть план, как выбраться из заточения.
Акихито кивнул.
– Расскажешь, когда мы вернемся к вам в квартиру.
Дакен подкрался к здоровяку, потерся о его ногу и замурлыкал. Акихито, улыбнувшись, наклонился и потрепал кота за искалеченными ушами.
– Странно, – сказала Хана. – Он терпеть не может, когда его гладят. В последний раз он оцарапал незнакомца, который пытался его погладить, от локтя до запястья. Но к тебе он привязался, как торчок к трубке.
– Что ж, мы, охотники, должны держаться вместе.
Хана смотрела, как Дакен прижимается головой к пальцам Акихито и мягко мурлычет, закрыв глаза.
Боги, да ты негодяй, мой мальчик.
…чудесные руки…
Не дразни.
…моя работа…
– Ну ладно. – Она кивнула Акихито. – Пойдем?
– Хай. – Он выпрямился и натянул шляпу на лоб. – Почтовый ящик находится в уединенном месте, но там все еще могут быть бусимены, так что смотри в оба… – Тут взгляд Акихито наткнулся на ее кожаную повязку, и он покраснел.
Она ухмыльнулась, увидев, как он смутился, провел рукой по косам, что-то забормотал, – так мило.
– Боги, прошу прощения, – произнес он. – Ну, ты понимаешь, о чем я…
– Понимаю, Акихито-сан. И это прекрасно, правда.
Она тихонько улыбнулась под новым платком.
Уж смотреть-то я могу сотнями глаз.
* * *
Они крались по мрачным, запутанным лабиринтам Даунсайда. Акихито хромал впереди, Хана двигалась следом. Дни становились всё холоднее, а ночи – всё темнее. После полудня Богиня Солнца уходила на покой, и жители Кигена пробирались домой, подгоняемые комендантским часом и тьмой, словно голодными волками. Шаги бусименов доносились издалека – они грохотали по потрескавшемуся булыжнику, по некогда людным улицам, которые теперь были пусты, как и их престол. И за закрытыми дверями люди Кигена смотрели на дворец, примостившийся на склоне холма, и шептались. Или замышляли что-то. Или просто молились.
Парочка старалась держаться как можно дальше от света, девушка теперь шла впереди, тихо, почти беззвучно. Из самых темных глубин города доносилась вонь с залива Киген, шипение и лязг перерабатывающего завода, душившие сияние далеких звезд. Улицы освещали светильники, заправленные чи, – крохотные иглы света, горевшего в чашах в форме цветков лотоса. Мимо на резиновых гусеницах проехал глашатай Гильдии, похожий на толстого безликого коротышку из металла с кучей заклепок, со спиной, утыканной выхлопными трубами, и колоколами в коротких руках.
От дыма, шлейфом тянувшегося за механоидом, у Акихито запершило в горле. Запах напомнил ему трубку его друга Масару, его пальцы в пятнах, смешливый взгляд.
Ты не должен был их бросать.
Он посмотрел на свою правую ногу. Когда он ступал пяткой на землю, тупая боль в его ране усиливалась. Он всё еще видел их мысленным взором: скорчившийся на полу тюремной камеры Масару, его испачканные красным руки и рот. Касуми у стены, в луже крови, расплывавшейся вокруг нее, пузыри на губах, когда она произносила последние слова.
«В другой раз, большая глыба».
Он видел их живыми последний раз.
Тело Масару Юкико забрала с собой, когда улетела на север. Его хотя бы достойно похоронили. Но ради Касуми собаки сёгуна вряд ли жгли пожертвования для Энма-о. Вряд ли посыпали ей лицо пеплом, как велит «Книга десяти тысяч дней». Может, просто бросили ее тело в каком-нибудь сыром переулке, и его сожрали крысы-трупоеды. Сможет ли Судья Девяти кругов ада взвесить ее по справедливости, если с ней не провели никаких обрядов? Хватит ли поминальных табличек, которые Акихито оставил на Рыночной площади, чтобы помочь ее душе?
Будь ты проклят, трус. Ты должен был умереть вместе с ними. И если она попала в царство Йоми и теперь томится там голодным призраком, ты, по крайней мере, был бы с ней. Она хотя бы не томилась там одна.
Хана схватила его за руку, вырвав из мрачных мыслей в глубокий мрак улиц Кигена. Она затащила его в узкий переулок между грязным текстильным магазином и небольшим храмом. Втиснувшись рядом с ним, она прижалась к нему, дыша медленно, осторожно.
– В чем дело? – спросил он.
– Ш-ш-ш! – Она прижала палец к его губам.
Акихито нахмурился, но замолчал. Хана смотрела прямо в стену – веко закрыто, ресницы трепещут. Затем он услышал звук тяжелых сапог, выглянул на улицу и увидел двух бусименов, выходивших из переулка в полуквартале от них. Черное железо, кроваво-красные накидки с гербом. Они толкали перед собой молодую женщину.
Их голоса заглушал стон и лязг завода. Сердце Акихито колотилось в груди. Первый бусимен снова толкнул девушку. Невысокая, красивая, она пальцами сжимала рваное кимоно служанки на груди. Заплаканное лицо, растекшаяся по щекам краска, спутанные волосы и покрасневшие от слез глаза.
– Вали давай. – Один из бусименов завязывал оби, под мышкой у него была видна боевая дубинка. – И больше не суйся сюда, девочка. Ваш хозяин не должен отправлять вас в Даунсайд до рассвета.
Вся в слезах, девушка бросилась в сторону особняков Апсайда на холме. Второй солдат крикнул ей вслед:
– Еще раз поймаем после комендантского часа, домой на четвереньках поползешь!
Акихито взглянул на Хану, когда несчастная служанка, рыдая, прошла мимо в разорванной одежде. Та встретила его взгляд и равнодушно пожала плечами – для жизни в самом низу навозной кучи нужна была маска безразличия. Но он видел и сжатую челюсть. И дрожащие кулаки.
Два бусимена прошли мимо узкого входа в переулок, посмеиваясь между собой, даже не взглянув в их сторону. Когда их шаги и грубые разговоры растаяли в темноте, Хана кивнула Акихито, и они поспешили дальше.
– Откуда ты узнала, что они там? – Акихито мельком взглянул на переулок, о котором девушка-служанка никогда не забудет. В куче мусора сидели две жирные крысы-трупоеда, внимательно разглядывая их. Одна принюхивалась, обнажив изогнутые желтые клыки в черных деснах.
– Услышала. – Хана не оглядывалась и говорила тихо.
– Забавно, что я не услышал.
– Попробуй остаться одноглазым. Увидишь, как улучшится твой слух.
Они перебегали с места на место сквозь туман, несколько раз останавливаясь по сигналу Ханы и ускользая в тень или в узкий проход, чтобы спрятаться от патрулей бусименов или грохочущих над головой неболётов. Солдаты патрулировали улицы бессистемно, но Хана всегда замечала их первой и, тихо шипя, утаскивала Акихито со света. Она двигалась как рыба в воде, падала камнем при приближении бусименов, растворяясь, точно дым в темноте. Это было жутко. Обескураживало.
Когда они приблизились к почтовому ящику, она втолкнула его в нишу рядом с витриной пекарни, треснувшим навесом и мутным стеклом. Прижавшись к Акихито, она уставилась в пространство. И снова ее веко задрожало, словно на ветру, радужная оболочка глаза закатилась. Дакен наверху прыгнул с одной крыши на другую, грациозно, несмотря на свое уродливое тело.
Тогда Акихито вспомнил момент, когда они вместе с Масару преследовали последнего из монстров Шимы в давно прошедшие времена, в компании с сенсеем Риккимару и Касуми. Большой человек ясно видел своего друга, будто великая охота была только вчера: тисовый лук в крепких как камень руках, тетива натянута. И глаза Черного Лиса закатываются, когда он стреляет.
Он ни разу не промахнулся.
Он смотрел на девушку рядом с собой, которая склонила голову на бледной тонкой шее, и знал, что сейчас ее глаз закатится. Знал, почему кот цепляется за нее и ее брата, как железо за магнит. Почему крысы никогда не пищат при их приближении. Почему она так напоминает ему Юкико.
Он знал.
– Надо подождать. – Хана стянула платок и сплюнула. – Впереди еще буси.
– Как скажешь, лисенок, – кивнул он.
– Лисенок? – Она криво улыбнулась. – Я не Кицунэ.
– Ну, ты похожа на некоторых лис, которых я знал. Ты двигаешься как они. И, боги свидетели, ты такая белокожая, что вполне можешь принадлежать к клану Лиса. Даже мы, Фениксы, слегка смугловаты. – Он коснулся пальцами ее подбородка, и она снова улыбнулась. – А ты – белая, как снег Йиши.
– Раньше мы жили в землях Кицунэ. – Она пожала плечами. – Может, у нас в роду и был какой-нибудь Лис.
– Твой отец тоже был безродным?
– Солдат. – Хана кивнула. – Сражался с гайдзинами в Морчебе.
Выглянув на улицу, она нахмурилась и пробормотала:
– Сражался с ними и здесь…
Акихито нахмурился, не поняв, что она имела в виду.
– А когда вы приехали в Киген?
– Когда мне было десять. Прилетели на торговом корабле Кицунэ. Так высоко, что было видно почти весь остров. – Ее лицо озарилось, будто из-за туч выглянуло солнце. – Люди внизу казались такими крошечными, как игрушки. Никогда этого не забуду. Как бы мне хотелось снова жить там…
– А что случилось с твоими родителями? – спросил он. – Где они?
– Их уже нет.
– А другие родственники?
– Йоши и Джуру – мои родственники, моя семья. Единственные, кто мне нужен. А почему тебя это волнует?
– Ну, потому что дети не должны так жить – вот почему.
Она нахмурилась и посмотрела на него прищуренным глазом.
– Дети? – Выражение ее лица было недоверчивым. – Значит, вот как ты меня воспринимаешь?
– Ну…
– Знаешь ли ты, Акихито-сан, как выживать в сточных канавах Шимы? – Ее голос зазвучал жестко, холодно. – Приходилось ли тебе вступать в смертельную драку из-за куска хлеба или сухого угла, где можно было бы поспать? Ты когда-нибудь видел, как твои друзья продают свои тела за медные биты? Была ли когда-нибудь твоя жизнь такой ужасной, чтобы работа с дерьмом в королевском дворце казалась раем? – Она взглянула на нищих, на пятна крови и гниль вокруг. – Ты и правда думаешь, что здесь живут дети?
– Я не имел в виду…
– Знаю, что ты имел в виду. Ах да, прежде чем плюнуть на то, как я живу… Ты, может, не заметил, что тоже живешь здесь, со мной, Акихито?
– Прости.
– Ты меня не знаешь. – Она упрямо сжала губы. – Ты ничего обо мне не знаешь. Не знаешь, что я видела. Что делала. Каждый день я рискую жизнью в этом дворце, а двое людей, которых я люблю больше всего на свете, даже не подозревают, чем я занимаюсь. Большинству людей в этом городе будет наплевать, даже если я взорвусь. Но я все равно это делаю. Потому что это правильно. Потому что больше никто этого не сделает. Так что пошел ты… и не называй меня проклятым ребенком!
Он положил руку ей на плечо и крепко сжал, пока она пыталась отодвинуться. Он почти не чувствовал плоти на хрупких, почти птичьих косточках под слишком тонкой тканью.
– Прости, Хана.
Она молча смотрела на него, не моргая и стиснув челюсти. Ветерок обдувал влажную от пота глазницу, в которой ярко горел глаз, слишком большой для этого изможденного и бескровного лица. В молчании прошла целая минута, и Акихито увидел истину в ее словах – то, как она стояла, пригвоздив его взглядом: свирепая, бесстрашная, со сжатыми в кулак пальцами и напряженными мышцами. В ней не осталось ничего от ребенка. Киген украл всё. И, наконец, после долгого молчания в мерцающем свете ламп чи она отступила. Одарила его кивком. Глубоко вздохнула.
– Идем. – Она согнула большой палец. – Бусимены ушли. Если мы поторопимся, то сможем войти и выйти, прежде чем они вернутся.
Она вышла из тени, тихо ступая по твердому камню. Он, хромая, следовал сзади, под низким сводчатым потолком небольшой галереи. Магазины были заперты, окна – заколочены. На брусчатке виднелись свежие пятна крови, которая высохла и стала грязно-коричневой, в швах между камнями блестело битое стекло. Они держались в тени. Акихито, вздрогнув, наклонился и переместил свободный кирпич возле ливневой канализации, а Хана наблюдала за ним из-под опущенных ресниц.
Он рылся в грязи, и, когда наконец нащупал клочок бумаги, сердце его заколотилось. Развернув, он быстро просмотрел содержимое. Адрес. Время. Завтрашнее число. Кто-то еще выбрался с улицы Куро и связался с ячейкой Йиши. Это означало, что у них по-прежнему была возможность радиосвязи. Это означало, что они все еще в деле.
Слава богам…
Запомнив адрес, он запихнул бумагу в рот, прожевал и проглотил. Поставив кирпич на место, он встал, поморщившись, и кивнул Хане. Он услышал мягкий шорох лап наверху, увидел, как Дакен прыгнул через крышу к многоквартирной башне. Когда Акихито и Хана растворились в тени и последовали за котом, он не смог сдержать ухмылку, несмотря на боль в ноге.
– Хорошие новости? – прошептала Хана.
– Просто новости. – Он кивнул. – Так что это уже хорошо. Я всё расскажу в более безопасном месте.
Когда пара растворилась во мраке, из укрытия в водосточной трубе выпал крошечный комок щупалец из хрома, которые распрямились, чтобы посмотреть, как они уходят. Восемь посеребренных паучьих лапок тихо щелкали, ступая по черепице, а вдоль позвоночника вращался заводной ключ. Пара уходила, и за нею, мерцая в отравленной тьме, следил один светящийся глаз.
Кроваво-красный.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий