Предатель рода

25
Стимул

Кровь.
У него на когтях. На языке.
Буруу очнулся на черном стекле, ветер выл и заливал ему глаза и раны морскими брызгами, вызывая острое дезинфицирующее покалывание. На животе болела рана, и он полизал спутанный окровавленный мех, почувствовав облегчение от того, что порез оказался неглубоким. А вот с его металлическими крыльями дело обстояло хуже.
Куда хуже.
У него на плечах мертвой кучей лежали сломанные оси, которые скрежетали при движении, и изорванный брезент. Ремень и каркас защитили как минимум его глаза. Если бы он был – лишь плоть и кости, он ни за что бы не смог оказать сопротивление, нанести такой же сильный удар, какой получил сам, раздирать и рвать до самых костей, сцепившись с противником и падая с неба. И теперь обломки его фальшивых крыльев превратились в помеху, сломанный механизм, затрудняющий движение, лишенный прежней искусственной грации.
Он был слаб. Голоден. Вокруг него простирался остров из бесплодного камня, твердого, угольно-черного, как будто Сусано-о схватил горсть обсидиана и крепко сжал. На мысе возвышался странный шпиль из свернутого в спираль металла, двенадцать футов высотой, с двумя отрезками толстого железного троса, подсоединенного к сердечнику, которые тянулись по бурной воде.
И вдалеке Буруу почувствовал его запах: другой самец врезался в тот же выступ, что и он. Его тело было разорвано когтями задних лап от грудной клетки до бедер. Умирает? Будет мстить? Или до сих пор охвачен зовом плоти?
Запах самки все ещё висел облаком в сознании Буруу, но теперь был заглушен болью и запахом собственной крови. И в надвигающейся темноте, на фоне гула дождя и медного привкуса во рту, над грязью феромонов и эндорфинов всплыла одна мысль. И от этой мысли в груди у него сильно заныло – гораздо сильнее, чем от раны, нанесенной клювом или когтем.
Мысль о том, что он снова потерял себя.
Мысль о том, что он подвел ее.
Так же, как он подвел их.
ЮКИКО?
* * *
– Буруу!
Юкико выкрикнула его имя, резко выпрямившись на койке, насколько ей позволяли кожаные ремни на запястьях. На секунду ей показалось, будто она снова в Йиши: удивилась запаху соли в воздухе, отсутствию глицинии и горного ветра. А потом она вспомнила, где она, увидела во сне его облик и почувствовала прилив облегчения, такого глубокого, что чуть не расплакалась.
Он еще жив.
Она потянулась Кеннингом вовне, напрягаясь до предела, не обращая внимания на боль и нарастающую тошноту. Почувствовала небольшое теплое сияние Рыжика, почти тусклое в полудреме. Гайдзинов рядом с ней – как стаю светляков. Вдалеке она ощутила жар и форму самки арашиторы, кружащей среди ударов грома, которая светилась в ее сознании, словно фейерверк. Юкико чувствовала и холодное мерцание под ней, блеск чешуи под водой на глубине вечности. Но на краю она обнаружила только что очнувшееся тепло. Такое далекое, оно казалось просто пятном, почти невидимым, неосязаемым. Но она все равно его узнала.
Юкико направила свой голос в темноту и закричала так громко, как только могла.
Буруу!
Нет ответа. Ни малейшего подтверждения ее мыслей. Она прошептала молитву Кицунэ, умоляя девятихвостого лиса дать шанс Буруу. Закрыв глаза, она, скрепя сердце, потянулась внутрь, убрала стену, чтобы открыть себя полностью. Боль, огибая по дуге основание черепа, с треском пробивалась к вискам. Из носа закапало что-то теплое, липкое, соленое на вкус.
Здравствуйте?
Ничего, кроме волн тьмы, пустоты, воющего ветра.
Здравствуйте?
ЁКАЙ-КИН. ТЫ ЕЩЕ ЖИВА.
Голос самки был тих и доносился обрывками, будто она была на большом расстоянии и старалась перекричать вой ветра. Юкико вздохнула, почувствовав облегчение, которое могло снова вылиться в слезы благодарности.
Я жива, да.
ХОРОШО ПЛАВАЕШЬ.
Мне нужна ваша помощь.
ДЛЯ ЧЕГО?
Мой друг. Арашитора, с которым я прилетела. Он ранен. Можете ему помочь?
ПОМОЧЬ ЕМУ? ЗАЧЕМ?
Он такой же арашитора, как вы. Один из последних. Вы не можете просто бросить его умирать!
НЕПРАВИЛЬНО.
Пожалуйста!
Я ПРИЛЕТЕЛА СЮДА, ЧТОБЫ ИЗБЕЖАТЬ МАТЕРИНСТВА. А НЕ НЯНЬКАТЬСЯ С НОВОРОЖДЕННЫМ ДЕТЕНЫШЕМ, ПОКА ОН НЕ ВЫРАСТЕТ.
Вы прилетели сюда, чтобы никто не мог с вами спариться?
БОЛЬШЕ НИКОГДА В ЖИЗНИ, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ.
Разум ее пылал невыносимым жаром.
БОЛЬШЕ НИКОГДА.
Что ж, вы улетели не так уж далеко. Буруу почуял вас за несколько дней пути.
ЗДЕСЬ ВЕТЕР ДУЕТ НА ЮГ. НАСТОЯЩИЙ АРАШИТОРА НЕ ПОЛЕТИТ НА ЮГ.
А как же другой самец? Должно быть, он тоже вас учуял?
И ЧТО?
Так почему он напал на нас?
В ее голове раздался смех.
ОН САМЕЦ, ДИТЯ ОБЕЗЬЯНЫ.
Но теперь мой друг ранен. Он не умеет летать и не может охотиться.
И?
И я прошу вас помочь ему. Пожалуйста.
НЕТ.
Почему нет?
НЕ СОБИРАЮСЬ ПОМОГАТЬ ПРЕДАТЕЛЮ РОДА.
Его зовут Буруу.
У НЕГО НЕТ НИКАКИХ ПРАВ НА ИМЯ, ЁКАЙ-КИН.
…Ты его знаешь?
ЛУЧШЕ, ЧЕМ ТЫ.
Контакт прервался. На лбу остался след жгучей боли, как от удара хлыстом. Юкико вздрогнула, вытерла нос о плечо, размазав кровь по губам и подбородку. Голова болела так, будто по ней пинали, в ушах стоял металлический звон. Чувствовала Юкико себя совершенно ужасно. «Будто о́ни насрал в голове», – сказал бы ее отец. И мысль о нем захлестнула ее в темноте. На нее тяжестью наковальни обрушилась пятидневная усталость, угрожая скинуть в пропасть.
Не смей плакать.
Она думала о нем. Как он лежит на своей плите. На опухшем лице – корка пепла. Она вспомнила последние слова, которые он произнес, истекая кровью в ее объятиях в небе над Кигеном. Она искала ярость, но не нашла ничего и заплакала. Слезы текли по ресницам, затуманивая взгляд. Она закрыла глаза, будто это могло остановить их.
Инстинктивно она потянулась к Буруу – рефлекторное действие, как будто она может схватиться за него, если почувствует, что падает. Но она почти ничего не обнаружила – только крошечная капля мутного тепла в холоде, бескрайняя тьма там, где он был раньше, в которой плавали голодные рептилии. И эта стало последней соломинкой, которая ее сломила.
Она свернулась клубочком в темноте, как ребенок во чреве матери.
И зарыдала.
* * *
Из снов с рычащим ветром ее вырвал запах теплой каши и горячего чая. Но, когда Юкико проснулась, то поняла, что это бурчит от голода ее собственный желудок. Через крохотное окошко пробивался тусклый дневной свет, грязно-серый. У кровати сидел Пётр с металлическим подносом на коленях и пристально наблюдал за ней единственным здоровым глазом.
Она сморгнула песчинки с ресниц, и Пётр сказал что-то на своем рокочущем гортанном языке, протянул руки и набросил уваги ей на плечи, прикрыв обнаженную грудь. Юкико вздрогнула, щеки вспыхнули от воспоминания об ослепляющем возмущении, которое она почувствовала, когда он сдернул с нее тунику, обнажив татуировку и всё остальное.
Что, черт возьми, такого важного в картинке на моей коже?
Пётр убрал спутанные волосы с ее лица и протянул ложку с кашей. Несмотря на то что Юкико тревожил его взгляд и в голове всё еще тлели воспоминания об унижении, еда пахла восхитительно. Пустой желудок заурчал, и она проглотила свою гордость вместе с первой ложкой каши.
Когда она закончила, то подергала руками и ногами, затянутыми в ремни на запястьях и лодыжках, и красноречиво посмотрела на них.
– Можешь развязать меня?
– Он не может. – Пётр нахмурился и покачал головой. – Милая девушка.
– Куда меня отправят?
Пётр прикоснулся к ее щеке и заправил выбившиеся волосы за уши. Собрал посуду и миски, отставил их в сторону и откинулся на спинку стула. Сунув руку в белый халат, он достал свою трубку в форме рыбы и набил ее той же сухой коричневой травой.
– Лучше бы она не здесь. – Он покачал головой. – Лучше всего.
– Отпустите меня, пожалуйста. – Юкико снова потянула свои путы.
– Слишком поздно. – Он зажег трубку зажигалкой и выдохнул облако дыма. – Идет она, они.
– Что?
– Зрячные, – вздохнул он. – Зрячные.
– Как вы научились говорить на шиманском? – Юкико наклонила голову. – Были торговцем?
В его голосе зазвучали печаль и гнев.
– Заключенный.
Вместе с осознанием нахлынула и тошнота, и Юкико, наконец, поняла, почему мужчина был так враждебен, дал ей пощечину. Изуродованное лицо, ослепший глаз, искалеченная нога.
Самураи считали, что лучше совершить сеппуку, чем попасть в руки врага. Солдат-гайдзин, который оказался в плену, не заслужил даже презрения – тварь без чести и достоинства. Если Пётр воевал и был захвачен войсками сёгуната во время вторжения, она могла себе представить, через что ему пришлось пройти в руках ее соотечественников.
Этот человек казался полным ублюдком. Но пыток не заслуживал никто.
– Мне жаль, – пробормотала она.
– Жаль? – Гайдзин пыхнул трубкой, выдохнув бледно-серый дым. – Себя жалеть.
Он встал, дохромал до двери, вышел и закрыл ее за собой. Ветер завывал, как одинокая собака, как одинокий голос в темной глуши, ждущий рассвета, до которого целая жизнь.
Когда свет в коридоре выключили, Юкико наконец поняла, что она здесь абсолютно одинока. На нереальном острове из металла, посреди бескрайнего океана, в окружении людей, которые считают ее шпионкой, захватчиком, врагом. Она не имела понятия, где находится большая земля. Никто не знал, что она в беде. А если бы и знали, то не смогли бы найти.
У Юкико нет никого, кто мог бы ей помочь. Ни Буруу, который унес бы ее в безопасное место. Ни Кина, чтобы сделать механические крылья и вытащить ее отсюда. Ни Кагэ, ни отца, ни друзей. Она поняла, что, если кто и сможет помочь, так это только она сама. Но если она не сделает этого в ближайшее время, Буруу умрет от голода среди шторма. Никто не помешает свадьбе. Аишу поработят, чтобы узаконить статус Хиро, а страна просто сменит одного сёгуна на другого. Все, ради чего они работали, ради чего погиб ее отец, было напрасно.
Хватит сидеть в темноте и плакать, чтобы уснуть. Хватит ждать, пока грянет гром. Хватит ползать. Пора вставать и идти. Пора выбираться из этой ловушки любыми доступными способами.
Если она ничего не найдет, у нее, в конце концов, есть ногти.
Теплое пятно Буруу находилось где-то на севере, размытое расстоянием между ними. Каким-то образом ей придется выбраться на эти острова, отремонтировать его крылья. Она видела летающую машину на крыше комплекса, но понятия не имела, как ею управлять. На самку арашиторы она не надеялась. Что касается гайдзинов, то Данил и Катя явно видели в ней врага. Пётр ударил ее, сорвал с нее уваги, игнорируя ее попытки вырваться, и воспоминания об этом наполняли ее горьким, беспомощным возмущением.
Но ей всё равно требовался сообщник. В одиночестве у нее не было шанса ни выбраться из этой комнаты, ни спасти Буруу.
Лучшим вавриантом ей казался Ильич. Он был молод, не ладил ни с Данилом, ни с Петром, выглядел подчиненным, которого не особо ценили. И, конечно же, он спас ей жизнь, когда выловил из океана, рискуя собой ради нее. Наверняка у него доброе сердце. Добрая душа. Конечно, Юкико испытывала чувство вины, когда думала о том, что с ним может произойти, если обнаружится, что он помогает пленнице. Но она быстро подавила это чувство – слишком велики были ставки: не только ее жизнь, но и жизнь Буруу. Аиши. Всей Шимы.
Ей нужно вернуться. Надежда всё еще была. Если им удастся быстро выбраться отсюда, она еще может успеть в Киген вовремя, чтобы остановить свадьбу Хиро. И кроме того, если она не может довериться юноше, который нырнул в ледяной океан, полный морских драконов, чтобы спасти ее жизнь, то кому, черт возьми, она вообще может довериться?
Но он не говорит на шиманском языке. Как тогда он меня поймет?
Она вздохнула и закрыла глаза. Снова приоткрыла Кеннинг – совсем чуть-чуть, и осторожно вышла за пределы своей стены. Почувствовала рядом гайдзинов, мутно, нечетко. В голове, за глазами, поднималась боль, и она тихонько застонала.
Она вспомнила, как прикоснулась к разуму Йоритомо у Пылающих камней, как раздавила его силой своих мыслей. Но тогда был рядом отец, который помог ей, дополнив ее силу своей собственной. Что бы ни происходило с Кеннингом внутри нее, он становился всё мощнее. Юкико была уверена: теперь она сама сможет расправиться с кем угодно. И если не убьет их сразу, то определенно заставить истекать кровью.
Но сможет ли она говорить с ними?
Не причинять им вреда, а просто делать что-нибудь простое, например поговорить?
Но пока она даже не знала, с чего начать. Кеннинг был с ней с шести лет, казался ей совершенно естественным в детстве. Она просто пользовалась им, потому что никто никогда не запрещал. И она выросла, принимая этот дар как должное, как умение ходить или дышать. Но сейчас от него требовалось другое. Нечто непроверенное – здесь нужно было не просто переставлять ноги, одну за другой, а повернуть колесо. Не причинит ли она вред? Не убьет ли? Если она вложит слова в голову юноши, он может просто подумать, что сошел с ума.
Есть только один способ узнать.
Она потянулась к Кеннингу, нащупала разум Ильича среди кипучей бури мыслей окружавших ее гайдзинов. Но почти сразу поняла, что не может отличить один слепящий клубок от другого. Мысленное отражение каждого круглоглазого казалось почти идентичным. И даже если бы у нее получилось, она не знала, сможет ли спроецировать себя в их разум за пределами прямой видимости.
Пределы прямой видимости…
Рыжик.
Пес поднял голову, из пасти торчал кусок сыромятной кожи. Он лежал, свернувшись калачиком на одеяле, в комнате Его Мальчика. Хвост завилял.
девочка!
Рыжик, сможешь кое-что сделать для меня?
попробую я хороший пес!
Найди Своего Мальчика.
еда!?
Я принесу тебе еды, да.
Рыжик вскочил с одеяла, и она проскользнула в гладкое, как стекло, пространство за его глазами. Это напомнило ей детство в бамбуковом лесу, когда она и ее брат Сатору проникали в голову своего старого пса – настоящего Буруу, который умер, защищая их от голодного волка.
Она почувствовала небольшое рассогласование между движениями собаки и собственным неподвижным телом, волну запахов, чистоту звука. Во чреве здания грохотали машины, шторм завывал так яростно, что сотрясался фундамент. Безжалостное море било по железным опорам, будто желало смыть всё это со своей поверхности, не оставив ничего, кроме ржавого металла и чистых, белоснежных костей, которые опустятся на самое дно и вряд ли снова увидят солнечный свет.
Рыжик пробежал по коридорам, мимо большой комнаты со столами и десятками стульев, в воздухе витал запах еды. Потом через то, что показалось Юкико бараками: двухъярусные кровати и сильный затхлый запах, явно мужской. Рыжик попытался выбраться на крышу, но проход был закрыт и в нем не нашлось откидной створки для собаки. Рыжик развернулся и спустился на три этажа ниже, выскользнул в широкий коридор и, наконец, остановился перед парой тяжелых, слегка приоткрытых дверей. Пес заскулил и забегал туда-сюда, прижав уши к голове.
Что случилось?
сюда нельзя!
Почему?
шумное место плохое место!
Твой Мальчик внутри?
Рыжик понюхал воздух, бетонный пол.
да!
Давай посмотрим. Ты слишком умен, чтобы они тебя поймали.
Неуверенный, но очень довольный ее лестью, пес пробрался в помещение, похожее на огромную котельную. Десятки мужчин в грязных красных комбинезонах работали над огромной системой кабелей и клапанов, отлитых из железа в смазке. С потолка, из отверстий в металле, спускались громадные сверкающие стеклянные спирали для подключения к нескольким странным, изогнутым механизмам, покрытым целой паутиной из непонятных элементов управления, тугими связками медных и стеклянных цилиндров, наполненных густым раствором цвета мочи. Гром сотрясал стены, и аппараты дрожали в кронштейнах. Пока Юкико смотрела, потолок запульсировал вспышкой молнии, стеклянные спирали наполнились ослепляющим бело-голубым светом, который плясал, отражаясь в зеркальных линзах очков гайдзинов. Каждый шар в каждой розетке на мгновение стал ярче, и она почувствовала, как вздымается шерсть Рыжика в потрескивающем воздухе.
Помещение заполнилось глухим чмокающим шипением, и, когда необработанный ток образовал дугу и, танцуя, побежал вниз по медным катушкам, в цилиндры с желтой жидкостью, Рыжик съежился. Юкико стало стыдно, что она обманом заманила собаку в ситуацию, которой та так явно боялась, но мысль о Буруу отбросила все ее недобрые предчувствия. Мужчины кричали, бросали друг другу переключатели, зажимали тросы. Когда свет померк, в помещение вкатились приземистые металлические тележки, и гайдзины переместили стеклянные емкости на скрипучие железные рельсы. Раствор внутри сменил цвет на люминесцентный сине-белый, на стекле образовался иней конденсата. В воздухе густым туманом витал запах озона, а пронзительный визг постепенно затихал.
Ловят небо…
держат в банках так глупо нельзя есть небо!
Давай найдем Твоего Мальчика.
сюда нельзя!
Пожалуйста, Рыжик.
они кричат на меня они бьют!
Пожалуйста.
Он заскулил.
не следует быть плохим псом!
Рыжик….
иду сейчас я хороший пес!
Рыжик повернулся, чтобы уйти. Юкико снова подумала о Буруу, истекающем кровью и умирающем от голода среди шторма. Ее лучший в мире друг. Ее брат. Он значит для нее больше, чем сама жизнь. И хотя чувство вины заставило ее вздрогнуть и дыхание перехватило, она отправилась внутрь Кеннинга и поняла, почему ей так трудно. Железо. Никаких уговоров тихим голосом или даже тонких манипуляций. Грубо и жестко; подавить волю, натянуть струны, как кукольник у дергающейся марионетки. В голове стучало так, будто она вот-вот лопнет, по губам текла теплая жидкость.
Рыжик. Делай, как я говорю.
Не просить. Отдавать приказы.
Пес еще раз тихонько взвыл и, поджав хвост, повиновался.
Он прокрался через генераторную под крики нескольких гайдзинов, которые пытались прогнать его. Юкико заметила, что ни у одного из рабочих нет ни нашивок на воротнике, ни шкур животных на плечах. Они были грязными и выглядели более неопрятно, чем Данил и сотоварищи. У некоторых на коже виднелись шрамы от ожогов.
Работая носом, пес пробрался на платформу из стальной сетки, в заросли труб и ярко-красных ручек клапанов. На стене висела большая картина, покрытая гайдзинской писаниной. Она напоминала паутину: центральный концентратор соединялся с меньшими узлами тонкими флуоресцентными проводами. На каждом помеченном символом узле был установлен маленький шар. В верхнем углу светилась тусклым бело-голубым светом одна лампочка, и флуоресцентный след вел обратно к центру паутины. По мере исчезновения статического электричества в помещении становилось темнее. Юкико заметила стилизованного морского дракона, который обвивал что-то похожее на компас в нижнем углу.
Это была карта.
Карта станции для ловли молний и окружающих ее пилонов.
Гайдзины собрались вокруг расположенного неподалеку блока управления, и один из них вскоре заметил Рыжика, стоявшего перед светящейся диаграммой. Появилась огромная фигура в форме – Юкико узнала в ней Данила, – раздался злобный рык. Рыжик прижался животом к полу. Сине-белый свет отражался на плоских самурайских шлемах на плечах большого человека.
говорил тебе теперь я плохой пес!
Мне жаль, Рыжик. Честное слово, мне жаль.
Данил поднял гаечный ключ и, снова зарычав, попытался бросить его в собаку. Из-за связки труб с мокрой шваброй в руках показался Ильич, на его щеке виднелся небольшой синяк. Данил отвесил юноше подзатыльник так, что с него слетели очки. Подняв их с решетки, Ильич схватил Рыжика за шкирку и потащил вниз по лестнице, ругая его на своем непонятном языке. Юкико ощущала стыд Рыжика, смутное негодование, смешанное с замешательством. Он не понимал, почему вел себя как очень плохой пес. Она чувствовала себя виноватой – тошнотворную жалость и беспокойство, ведь она превратила Кеннинг в нечто неправильное. Жестокое.
Юкико прервала контакт с Рыжиком, тяжело моргая и облизывая кровь, которая засохла на верхней губе. И неуверенно, вновь воспользовавшись глазами Рыжика, она потянулась, чтобы коснуться мыслей Ильича. Мигрень стала ужасной – как будто голову поместили в металлические тиски и сжали основание черепа. Юкико пришлось постараться, чтобы сохранить хватку и оставаться в пределах шума и света человеческого разума, совершенно непохожего на мысли зверей, в которых она плавала большую часть жизни.
Ильич протащил Рыжика через дренажное помещение, открыл двойные двери и пошел вверх по винтовой лестнице. Юкико пыталась заговорить у него в голове, составить слова, которые юноша мог понять, но они ускользали от нее, превращались в хаотичные звуки, пустой белый шум, и напоминали скорее трубы, падающие на мокрый пол.
Ильич остановился и, нахмурвишись, огляделся. Рыжик заскулил и вздыбил шерсть. Юкико чувствовала тревогу пса, его инстинкты подсказывали: что-то не так.
Она попыталась снова сформировать приветствие и передать его через Рыжика, но и эта попытка рухнула, как замок из песка, сочившегося между пальцев: получилась какая-то непонятная смесь из согласных, гласных и шипящих помех. Ильич наклонил голову набок, зажмурил глаза, зажал нос и выдохнул через рот, как будто у него заложило уши. Юкико отступила, задержавшись на грани его тепла, и он снова схватил Рыжика за шкирку и потащил его вверх по лестнице.
Это не работает. Я не могу подобрать слова.
Казалось, что конструкции в голове мальчика слишком отличались от ее собственных: как будто квадратные колышки пытались втиснуть в круглые отверстия. При общении с животными у нее никогда не было никаких проблем с языком. Но, может быть, потому, что животные на самом деле не говорили? Вдруг Кеннинг никогда не предназначался для общения с людьми?
Что еще можно сделать? Как ей преодолеть барьер между ними? Ей нужен был способ общения, понятный им обоим…
Она вспомнила, как Данил навис над ней, как скользнуло по ее татуировке лезвие катаны. Его глаза остановились на изображении, нанесенном на ее кожу, символе, который был ему понятен без слов.
«Китсуней. Сахмураи».
Вот оно.
Вот и ответ.
Не слова. Картинки.
Юкико сформировала образ и втолкнула его в сознание Ильича: это была она, тонущая в волнах, и он, ныряющий в бурлящую воду, чтобы спасти ее. Юноша откинулся на перила и прижал руку ко лбу. Юкико дала ему другое изображение: она и Буруу летят по чистому небу, и она обнимает тигра за шею. Она попыталась привнести в картинку эмоций – простое тепло дружбы и доверия.
Ильич попытался сохранить равновесие, заморгал, будто его ударили по лицу. Он отпустил Рыжика и посмотрел на лестницу вверху. Поднялся, медленно, осторожно. Рыжик наступал ему на пятки. Тяжелые шаги звенели по металлу, когда он достиг площадки и двинулся по коридору к комнате Юкико.
Ощущение было дезориентирующим, вызывающим тошноту. Вот юноша идет по коридору, рядом с ним – Рыжик. Она слышит их шаги ушами Ильича и в собственной голове. Поэтому она прервала полный контакт, открыла глаза, вытерла нос о плечо, как получилось, и прислонилась к стене. При этом Юкико показала юноше-гайдзину последнюю картинку: образ самой себя, беспомощной, напуганной и несчастной. Связанные запястья и умоляющие глаза, отчаянные и одинокие, которые смотрят на него как на единственную надежду.
Когда через несколько мгновений Ильич отворил дверь, он увидел именно это.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий