Предатель рода

Книга: Предатель рода
Назад: 8 Никто
Дальше: 10 Соль и медь

9
Измученное сердце

Ей не хватало слез, чтобы выплакать свое горе.
Вокруг были слышны голоса бамбуковых ками – духов, которые живут в стеблях, колышущихся на легком ветру. Маленькая девочка стояла у могилы своего брата с красными от слез глазами и мокрыми щеками. Великое солнце заливало поляну ненавистными пятнами света. На каменной табличке ихай было написано его имя, день смерти и день его – и ее – рождения.
Девять лет назад.
– С днем рождения, Сатору, – прошептала Юкико.
Со времени нападения змеи прошло три месяца. Три месяца, как ее брат-близнец умер у нее на руках. Казалось, что она утратила часть себя – будто боги оторвали от нее кусок и оставили кровоточить на земле. Мать погрузилась в скорбь. Отец – в чувство вины. А Юкико? Она словно оказалась в вакууме. Мир вдруг стал слишком большим, и она чувствовала себя одинокой, особенно теперь, когда не стало брата. Пустота, которую невозможно заполнить. И больше никто не держит тебя за руку. И не отвечает на вопросы.
– Ичиго, – позади раздался голос отца.
Он любил так ее называть. Она не повернулась, так и смотрела сквозь слезы на ложе, где будет вечно лежать ее брат.
Он опустился рядом с ней на колени на теплую землю, его длинные волосы развевались на ветру и щекотали мокрые от слез щеки. Он коснулся ее руки, нежно, как снежинки. Тогда она повернулась, чтобы посмотреть на него, на человека, которого она называла отцом, но при этом, по правде говоря, едва знала. Загорелое обветренное лицо, лукавое и красивое. Длинные усы и темные волосы, только начинающие седеть на висках. Проницательный взгляд темных блестящих глаз.
Его никогда не было рядом, когда они росли – почти всё свое время он проводил на имперской охоте по велению сёгуна. Время от времени он возвращался в маленькую долину, баловал их день-другой и снова исчезал на несколько месяцев. Но он всегда приносил близнецам подарки. Он всегда мог заставить ее улыбнуться. А когда он поднимал ее на плечи и нес через бамбуковый лес, она чувствовала себя высокой, как великан, и свирепой, как дракон.
– Ты всё собрала? – спросил он.
Она моргнула, пытаясь избежать его взгляда. Она думала, ничего еще не решено окончательно. Она думала, мать никогда не согласится на это. Она думала, что, может быть, после гибели брата…
– Значит, мы всё-таки переезжаем во дворец сёгуна?
– Мы должны, Ичиго. Мой хозяин приказывает – я подчиняюсь.
– А как же Сатору? – прошептала она. – Ведь он останется совсем од…
Голос сорвался. Она не смога договорить и опустила глаза на могилу у своих ног. Она чувствовала подступающие слезы и застрявший в горле удушающий комок тепла. Рядом разевала пасть пустота – мир был слишком велик для нее одной.
– У меня есть для тебя подарок, – сказал отец. – На твой день рождения.
Он протянул белую коробку, перевязанную черной лентой. На темном шелке играли солнечные блики, и от этого сердце Юкико забилось чуть быстрее. Мысли о бесчисленных тайнах, которые могла скрывать эта коробка, на мгновение унесли ее скорбь по брату – ведь ей было всего лишь девять.
Она была совсем малышкой.
Взяв коробку в руки, она удивилась ее тяжести.
– Открой, – сказал отец.
Она тянула за ленту, наблюдая, как исчезает бант. Внутри ждал такой красивый подарок, что у Юкико перехватило дыхание. Ножны из лакированного дерева, черные, как глаза отца, гладкие, как кошачьи когти. А рядом блестело изогнутое лезвие из вороной стали длиной шесть дюймов, такое острое, что могло рассечь день пополам.
– Нож?
– Танто, – ответил отец. – У всех придворных дам есть такой.
– Зачем он мне?
– Он защитит тебя. – Он вынул ножны из коробки, вложил в них лезвие и спрятал их за поясом у неё на талии. – Когда я не смогу. И даже когда меня не будет рядом, я буду с тобой.
Потом она почувствовала, как сильные руки обняли ее, подняли с земли и вверх. Отец вообще ничего не говорил, просто держал ее и покачивал, позволяя ей плакать. Она обняла его за шею так крепко, будто он был тем единственным, кто удерживал ее от падения в холод и тьму.
Он прижался губами к ее щеке и прошептал, щекоча дыханием кожу:
– Я буду с тобой.
Он всегда мог заставить ее улыбнуться.
* * *
Удушливая мягкость вокруг, атласная тяжесть на веках. Языку тесно во рту. Мир зыбко колышется под мелодию, которую она едва ли слышит.
Юкико открыла глаза, и комната закружилась.
– Ты проснулась, – сказал Даичи.
Ками ветра бродили по склонам старых гор, духи играли в ветвях деревьев, на верхушках которых разместилась деревня, воздух был наполнен хрустящей прохладой приближающейся зимы. Юкико медленно села, застонала и снова зажмурилась. Под кожей у нее бился пульс мира – мысли всех зверей, мужчин, женщин и детей вокруг накладывались друг на друга в бессмысленной какофонии. Она вслепую пошарила рукой у кровати, схватила полупустой кувшин для саке и припала к нему губами. Даичи обеспокоенно пробормотал упрек и попытался забрать бутылку, но она оттолкнула его. Огонь вливался в горло, быстро заполняя пустоту внутри.
– Юкико…
– Не надо, пожалуйста, – умоляюще произнесла она, свернувшись клубком и прижав пальцы к вискам. – Дайте мне минуту. Одну минуту.
Старик молча сидел, скрестив ноги и положив руки на колени. Он казался статуей воина с катаной, перекинутой через спину. Он застыл, точно ледяной истукан, в то время как в ее голове всё бурлило.
Даже один взгляд, брошенный украдкой в Кеннинг, казался взглядом на солнце – глаза можно было сжечь. Но она чувствовала там, под этой какофонией звуков, низкий рокот Буруу, словно раскаты грома на далеком горизонте. Она потянулась к нему, направив ему легкий импульс-прикосновение, чтобы сообщить, что проснулась. Саке сделало свое дело – голову накрыла пелена из черного бархата, заглушившая шум и зной мира. Юкико чувствовала, как Буруу летит к ней и прекрасная тяжесть наполняет ее до краев, утаскивает Кеннинг в темный безмятежный уголок ее сознания, где тот затихает, пока не становится едва слышным.
Она не знала, сколько пролежала, свернувшись клубочком, как младенец, в темном амниотическом тепле. Она чуть-чуть приоткрыла глаза и увидела старика, который так и сидел на краю ее кровати, и в его глазах цвета стали явно проглядывала озабоченность. Он кашлянул один, второй раз, будто изо всех сил пытался сохранить тишину, и вытер губы костяшками пальцев. Наконец он встретился с ней взглядом.
– Что с тобой происходит, Юкико?
Его голос был серьезным и скрипучим от старости. Хриплый скрежет курильщика лотоса. Так похож на отцовский, что на мгновение ей показалось, будто она спит.
– Я не знаю. – Она покачала головой, язык онемел. – Я слышу всех. Животных. Людей. Всех и каждого. В голове.
Даичи нахмурился.
– Их мысли?
– Хай. Но только как будто все кричат… все сразу. Это оглушает.
Он погладил усы, медленно и задумчиво.
– Причина?
– Не знаю. Отец никогда мне об этом не говорил. Мне никто ничего не говорил.
– Не хочу тебя пугать, – Даичи помолчал, облизнул губы, – но я думаю, что сегодня ты устроила землетрясение.
Она смотрела на него, разинув рот и медленно моргая.
– Ты что, не помнишь, как тряслась земля? – спросил Даичи. – Деревья задрожали, словно испуганные дети, когда ты упала на колени.
– Нет, – глухо прошептала она. – Боги…
– Ты что, не можешь себя сдерживать? Контролировать?
Юкико посмотрела на Даичи мутным взглядом. После саке стало жарко, щеки покраснели, и она заставила себя закрыть глаза. Ноги дрожали. Во рту пересохло.
– Отец… Наверное, он курил лотос, чтобы заглушить Кеннинг. Алкоголь, кажется, тоже притупляет его.
– Похоже, этот путь опасен. Так ответов не найти.
– Знаю, – вздохнула она, неуклюже прикоснувшись языком к зубам. – Правда. Верю. И не хочу прятаться на дне бутылки.
– Каори рассказала мне о птицах. Которые бросались на стены твоей спальни и умирали.
– Буруу сказал, это потому, что я кричала. В их мыслях.
– А теперь, говоришь, что можешь слышать мысли не только зверей, но и людей?
Юкико в ужасе замолчала, чувствуя, как крепнет внутри нее уверенность о намерениях Даичи.
– Давай пока забудем о землетрясении, – сказал он. – И том факте, что ты можешь встряхнуть остров у нас под ногами, если расстроишься. Подумай о том, что еще может случиться, если ты снова потеряешь контроль.
– Вы говорите…
– Я ничего не говорю. Мне просто интересно, что, если в следующий раз твой крик будут пытаться заглушить не птицы, а люди? – Даичи обвел рукой вокруг. – Мы.
– О Боги…
– Вот именно.
Юкико моргнула, в животе у нее ворочался холодный страх. Она вообще не думала об этом…
– Я не знаю, что делать, Даичи, – выдохнула она, проведя пальцами по волосам. – Мне не у кого спросить, как это контролировать. Нет учителя. Нет отца. Никого.
Даичи сложил руки шпилем под подбородком, задумчиво сдвинув брови, и долго молчал. Тянулись минуты. Мрачнел его хмурый взгляд.
– Я не хотел говорить тебе этого, – наконец произнес он. – Хотя должен был, после происшествия с птицами. Но я надеялся, что всё не так серьезно. И, по правде говоря, мы не можем позволить себе потерять тебя, Юкико.
– Не понимаю…
– Я знаю, где ты можешь найти ответы. Если они вообще существуют. – Старик закашлялся, скорчил гримасу, вытер рот рукавом. – На острове Шабишии есть монастырь, дальше к северу отсюда, почти на границе Империи. Говорят, загадки всего мира чернилами нанесены на тела служащих там монахов.
– Чтобы сохранить их в тайне?
– Чтобы сохранить их в безопасности. Их орден образовался после восхождения императоров Тенма, когда имперские цензоры впервые начали сжигать «неподобающую» литературу. Монахи делали себе татуировки, которые содержали древние знания и сокровенные тайны, чтобы не потерять всё это из-за высокомерия империи. Живого человека убить намного сложнее, чем сжечь бумажный свиток.
Юкико приподняла бровь.
– Но что происходит, когда монах умирает?
– Не знаю. – Даичи снова закашлялся и потер горло, словно разгоняя боль. – Я даже не знаю, стоит ли сейчас этот монастырь. Одни говорят, что его разрушили. Другие – что он проклят.
– То же самое говорят и об этих горах.
– Это правда, – улыбнулся Даичи. – Надеюсь, что Расписная Братия будет способствовать распространению этих слухов по той же причине, что и мы. Чтобы избавиться от ненужных гостей.
– Расписная Братия…
– Так их называли.
Юкико глубоко и судорожно вздохнула, провела костяшками пальцев по губам. За пределами, укрытыми саке, сквозь дымку, в которую Юкико погрузилась, она всё еще могла слышать звуки. Какофонию звуков. Ад в ее голове.
– Но свадьба… – произнесла она. – Аиша. Династия… Не могу я уйти сейчас.
– Видишь ли, проблема в том, что сейчас вы с Буруу нужны нам больше, чем когда-либо. Честно говоря, если бы все ограничилось несколькими птицами, я мог бы рискнуть и оставить вас здесь. Но люди нашей деревни… жены и дочери, мужья и сыновья…
– Я опасна для них.
Старик вздохнул, глядя на пустые ладони, будто на них могли быть начертаны ответы, которые он искал.
– Хай.
– В общем, я могу полететь на север и не найти там ничего или остаться здесь и рискнуть всей деревней? Вот такой у меня выбор.
Она слабо улыбнулась.
– Никто и не говорил, что быть Танцующей с бурей легко.
Юкико прижала костяшки пальцев к вискам, под пеленой саке пульсировала кровь. Страдания, боль и нахлынувшая волна, отталкивающая всё и всех назад простой неоспоримой правдой. Тот выбор, который предложил Даичи, – вовсе не выбор. Тропа расчищена. Юкико нужно было отправиться в путь. А свадьба приближалась с каждой секундой, которые она сейчас теряла зря. Но всё равно…
Всё равно…
– Нам надо обернуться быстро, – сказала она. – Как можно быстрее долететь до Шабишии и узнать все возможные истины. По крайней мере, в небе будет намного тише.
Даичи кивнул.
– Если повезет, ты вернешься как раз вовремя, чтобы остановить свадьбу Аиши.
– Вы же знаете, как говорят, – она устало и безрадостно улыбнулась, – Кицунэ приглядывает за своими…
– Значит, я буду молиться.
Даичи взял ее за руку. Его ладони были покрыты мозолями, темными пятнами и глубокими морщинами. Юкико встретилась с ним взглядом и на мгновение увидела будто сквозь маску то железо, в которое он заключил свою душу. Он казался ужасно старым, согнувшимся под бременем и уставшим от бессонницы. Его улыбка была вымученной.
– Я знаю, о чем мы тебя просим, Юкико. Я вижу, как это сложно.
Она посмотрела ему в глаза, ища намек на презрение и не находя ничего. Слова внутри нее были похожи на живых существ, они бурлили в горле, требовали выхода наружу. Юкико сжала губы, всё еще пытаясь вести уже проигранную битву: удержать их в страхе. Когда, наконец, они высыпались, то прозвучали тихо, приглушенные завесой ее волос.
– Всё это слишком тяжело, Даичи, – она судорожно вздохнула. – Быть этой… Танцующей с бурей. Я чувствую себя мошенницей. Маленькой девочкой, которая топает ногами и кричит, что жизнь несправедлива.
– Ты вселяешь в людей надежду, Юкико. Силу, которая лежит в основе всего. Ты делаешь первые шаги, а они всегда самые трудные. Но по следам, которые ты оставишь на земле, пойдут тысячи.
– Иногда мне очень страшно. Я думаю об отце… – Она покачала головой. – Я не пролила по нему ни единой слезинки, вы знали? Он мертв, а я даже не могу заставить себя плакать.
– Это не страх прогоняет твои слезы, Юкико-чан, – голос Даичи был низким, с глухой хрипотцой. – Это ярость.
– Буруу говорит то же самое. Он говорит, что она сожжет меня изнутри.
– Нет. – Даичи наклонился вперед и пристально посмотрел на нее. – Нет, послушай меня, девочка. Оглянись. Посмотри на мир, в котором они оставили тебя. Красное небо. Черные реки. Горы костей. Ты должна быть в ярости. Ты должна быть в гневе.
Он взял ее руку, сжал так сильно, что ей стало больно.
– Время страха давно прошло. Он умер вместе с последним фениксом, с последней бабочкой. Он умер, когда мы променяли благодать нашей души на удобства мира машин. Ничего не изменится, если мы будем лелеять свой страх, будто он – наше благословение. Если мы боимся разрушить старое и потерять все в этот момент, мы никогда не построим новое.
– Я не уверена, что могу быть тем, кого ты хочешь видеть, Даичи.
Старик выпрямился, ослабил хватку.
– Я уверен, – сказал он.
Потянувшись назад, он достал из-за спины древнюю катану и положил ее на ладони. Юкико затаила дыхание, ее глаза блуждали по лакированным ножнам, по золотым журавлям, вырезанным на блестящем дереве. Слова, которые он произнес, отскакивали от кожи искрами, точно статическое электричество.
– Я владел этим клинком, он помогал мне во многих битвах. Но ни одна из них не была столь велика, как та, что нам предстоит. Поэтому я отдаю его тебе – той, которой он сейчас нужен больше, чем мне.
– Боги, – выдохнула она. – Я не могу принять это, Даичи…
– Можешь. – Он провел рукой по рукоятке в долгой прощальной ласке. – Я дарю тебе этот клинок и даю ему имя – Йофун.
– Ярость, – прошептала она.
– Таков мой подарок тебе, Юкико-чан. – Он кивнул. – Используй его, чтобы полностью избавиться от страха. Дорожи им. И дорожи истиной, о которой я говорю сейчас – другой не было и не будет: величайшая буря, которую когда-либо знали острова Шима, ждет своего часа. Ждет, когда вы призовете ее. Твоя ярость может свергнуть горы. Сокрушить империи. Изменить мир.
Он вложил лезвие в ее руку и взглянул на нее холодными глазами цвета стали.
– Твоя ярость – это дар.
* * *
Кин сидел один на веревочном мосту, свесив ноги над пропастью, и слушал угасающий день. Этот переход всегда очаровывал его: сначала свет отливает медью, которая постепенно становится коричневой, затем окрашивается в цвет засохшей крови и, наконец, наступает черная как смоль тьма. Едва различимые звуки, которые вряд ли можно заметить днем, становятся резкими и четкими под покровом ночи.
В прошлом, когда он носил свою кожу-футляр, мир заглушала пелена металлических звуков, которые постоянно издавал мехабак. В доме капитула Кигена не было окон, и он не мог отличить ночь от дня. Рассвет ему заменяло сияние резаков, звезды – мерцающие галогенные диски. В четырнадцать лет он увидел свой первый закат на палубе «Сына грома» после отплытия из залива Киген. Даже сейчас он помнил, как защемило в груди, когда ослепительно сияющий шар опускался к горизонту, словно поджигая весь остров. Всё пламенело и напрягалось, а к нему тянулись черные тени, словно руки старых, забытых друзей. У него так сильно перехватило дыхание, что на какое-то ужасное мгновение он подумал, будто мехи на его коже сломались. Он задыхался.
А в Йиши он слышал тысячу тонких голосков среди шепота листьев. Лес под ним вздыхал и шевелился, кричали ночные птицы в поисках добычи, меж нежных лепестков глициний жужжали насекомые. Донесся мягкий шорох чьих-то шагов. Кто-то приближался.
Он вскочил на ноги, сердце перехватило.
– Юкико?
– Привет, Кин.
Он потянулся к ней, неуклюже споткнулся, почувствовал себя полным идиотом и наконец неловко обнял ее. Она прижалась головой к его груди и вздохнула.
– Я переживал за тебя, – выдохнул он.
Когда Юкико подняла лицо и улыбнулась, он почувствовал острый запах чего-то ядовитого в ее дыхании. Заметил пустой тусклый блеск в ее глазах.
– Я в порядке.
Он нехотя отпустил ее и снова уселся на мостик. Юкико села рядом, свесив ноги и раскачивая ими взад и вперед, как ребенок. В глазах у них отражался сияющий свет заката. Он заметил, что щеки у нее красные, а в руках – бутылка саке. Он старался не смотреть на катану, привязанную к спине.
– Я подумала, что тебе надо это сообщить. – Юкико сделала глоток из бутылки и прикрыла глаза. Когда она снова заговорила, в голосе чувствовалось напряжение: – Даичи и совет проголосовали. Лже-особь останется в живых. Но под замком. Убивать ее они не собираются.
– Это хорошо. – Кин снова покосился на спиртное. – Я рад.
Воробьи чирикали во мраке, желая друг другу спокойной ночи. Лес постепенно окутывала тьма, подкрадываясь бархатно-тихой поступью.
– Где Буруу? – спросил он.
– Рыбачит, – Юкико подарила ему легкую улыбку. – Объедается перед отъездом. Лопает, как лотосный наркоша в отходняке. Надеюсь, мы сможем оторваться от земли.
– Перед отъездом? А куда?
– На север. Остров Шабишии.
– Можно… мне с вами?
Она вздохнула и провела костяшками пальцев по лбу.
– Лучше не надо. Твои мысли в моей голове ведут себя как клубок с шипами. – Она подняла бутылку с плескавшимся внутри саке. – Только это и может меня успокоить.
– Мои… мысли?
– Не только твои. – Юкико махнула бутылкой в сторону деревни. – Каждого. Всех, кто тут есть. И я не могу от этого избавиться. Так что, мне кажется, уехать сейчас подальше от людей – это прекрасная мысль.
– Это… – Он пытался подобрать слова, качая головой. – Это просто…
– Невероятно? – она вздохнула. – Ужасно?
– А почему так происходит?
– Именно это я и собираюсь выяснить в Шабишии. Я должна научиться контролировать эту силу, Кин. Овладеть ею, прежде чем она овладеет мной. Если я этого не сделаю, то стану опасна для окружающих, включая тебя. – Она мягко коснулась его руки.
– Тебе и сейчас больно? Я имею в виду… хочешь, я уйду?
– Нет. – Она провела пальцем по его коже, и у него побежали мурашки. – Пока нет…
Затем наступила тишина. Давящая, пустая. Невысказанные слова гулко звучали в его голове. Кровь от воспоминаний о ее губах забурлила, мысль о ее теле, прижавшемся к нему, эхом отозвалась в венах. Ему показалось, что она бежит от него. Так он чувствовал…
– Ну, по крайней мере, мне будет чем заняться, пока тебя не будет. – Он пожал плечами.
Юкико дразняще улыбнулась.
– Ужасно скучаешь по мне?
– Ну, кроме этого, я хотел сказать. – Он робко сжал ее руку. – Я собираюсь посадить немного кровавого лотоса.
– Лотоса? – Она моргнула. – Зачем?
– Провести эксперимент в контролируемой среде. Может, мне удастся найти способ, как остановить уничтожение почвы, на которой он растет.
– Зачем тебе это?
– Чтобы спасти то, что осталось от Шимы. – Кин чувствовал тепло, исходящее от ее кожи. – Только Йиши и остались. Всё остальное – или поля лотоса, или отравленные им мертвые земли.
– Мы не сможем спасти Шиму, посадив еще больше лотоса, Кин.
– А как тогда мы можем спасти ее?
Она странно взглянула на него и произнесла строго, будто она – родитель, разговаривающий с младенцем.
– Мы сжигаем поля. Чтобы ничего не осталось, кроме пепла.
– Вы хотите сжечь весь остров?
– Лотос должен гореть, Кин. И Гильдия вместе с ним.
– И что же что будет потом? После всего этого?
– Не ставь повозку перед рикшей. И вместо того, чтобы переживать о том, чем мы займемся после окончания войны, лучше подумай о том, как помочь нам победить.
Кин смотрел на нее молча и неподвижно. Юкико уставилась в темноту, сделала еще глоток саке из бутылки. Бледная кожа, под глазами залегли тени. У нее был больной вид, будто она не ела и не спала несколько дней. Беспокойство вцепилось в него скользкими пальцами.
– Ну, об этом я тоже думал, – сказал он. – Я думал, что мы могли бы использовать обломки этих броненосцев. Для защиты деревни можно использовать любой металлолом: сюрикеномёты, бронеобшивку. Конечно, на западной возвышенности есть ямы-ловушки, но все здесь только и говорят о том, что о́ни идут через нижний лес. Старая Мари рассказывала, что после землетрясения о́ни становятся беспокойными, а то, как тряхнуло сегодня утром… довольно сильно. Жители такого и не припомнят. Если демоны начнут наступать…
Она вздохнула, взглянула на него в сгущающейся темноте.
– Они не позволят тебе строить то, что работает на чи, Кин.
– И не надо. Обойдемся без двигателей. Я могу настроить механизмы подачи так, чтобы ими можно было управлять вручную. Стрелять они будут медленнее, но основная работа происходит за счет давления газа. – Голос его звенел при мысли о том, что он снова будет строить, создавать что-то новое. – Я уже вижу всю схему. И я говорил об этом с Аянэ и…
– Аянэ? – Юкико нахмурилась. – Когда ты с ней разговаривал?
Он смущенно моргнул.
– Сегодня днем. В тюрьме.
– Кин, ты не должен этого делать. Кагэ не доверяют этому… Я имею в виду… ей. Если ты будешь с ней беседовать, тебе тоже перестанут доверять.
– Ты слышала, что говорили Ацуши и Исао сегодня утром у ямы-ловушки? – он попытался скрыть горечь в голосе. – Все равно никто из них мне не доверяет.
– Еще одна причина держаться подальше от нее.
– Она прошла весь этот путь, чтобы найти нас. Ты даже не представляешь, от чего она отказалась, чтобы оказаться здесь?
– Меня это и не волнует особо…
– Она одинока, Юкико. Впервые после своего Пробуждения ее отключили от мехабака. Она больше не слышит голоса Гильдии, не чувствует их в своей голове. Представь, что твоя жизнь проходит у очага в ночлежке Апсайда. Вокруг – свет, голоса и песни. И вот однажды тебя швыряют во тьму. Ты никогда раньше не видела ночи. Никогда не мерзла. Но теперь кругом ночь и холод. Вот что она сейчас чувствует, запертая в камере. И это был ее выбор, когда она решила приехать сюда.
– Мы не знаем, выбирала она или не выбирала. Ее могли отправить сюда, Кин…
– А знаешь ли ты, что любая женщина, родившаяся в Гильдии, становится лже-особью? – Он почувствовал, как его голос наполняется гневом, становится резким, противным и холодным. – У них нет права голоса и права решать, кем они хотят быть. Они не могут выбирать, с кем вступать в отношения и когда рожать. Не могут даже встретиться с отцом своих детей. Просто еще одна лже-особь с трубкой для осеменения и пузырьком со смазкой.
– О господи, Кин…
– Так что не надо тут обсирать ее выбор, Юкико, – Он высвободил свою руку. – Это ее первое самостоятельное решение за всю жизнь. Не у всех есть грозовой тигр, знаешь ли, чтобы исправлять ошибки. Некоторым приходится в одиночку рисковать всем, что у них есть.
– Кин, прости…
Он поднялся на ноги, и Юкико, пошатываясь, поднялась вслед за ним, опрокинув бутылку саке на бок. Из горлышка пролилась жидкость, расползлась розовым пятном у их ног. Кин повернулся, чтобы уйти, но она снова схватила его за руку и потянула к себе.
– Не уходи вот так. Пожалуйста…
Она стояла всего в нескольких дюймах от него, пальцы переплелись с его пальцами, губы слегка приоткрылись. Мир под его ногами закачался, сердце заколотилось, словно паровой молот. Он ничего вокруг не чувствовал, кроме нее. Аромат ее волос смешался с запахом спиртного. Кожа излучала жар, расплавляющий его внутренности. Во рту внезапно пересохло, ладони стали мокрыми от пота. Он пытался вдохнуть полной грудью, но у него никак не получалось.
– Не сердись на меня, Кин. – Она придвинулась ближе. – Я не хочу ссориться с тобой.
– Чего же ты хочешь от меня, Юкико?
– Неизвестно, когда мы снова увидимся. – Она перевела взгляд на его губы. – Но сейчас у нас есть примерно час до возвращения Буруу…
Она прижалась к нему, руки начали раздвигать ткань на его груди, скользили по его пылающей коже. Кин взглянул на жидкость, пролившуюся у ног, и кровь прилила к его щекам и губам цвета розы.
– Поцелуй меня, – выдохнула она.
Юкико встала на цыпочки, обвила руками его шею и раскрыла губы.
– Поцелуй меня…
Она походила на гравитацию, которая тянула его ближе к себе и ближе к земле под ногами. Исчезли все звуки. Наступила полная тьма. И осталась только гравитация – вниз, вниз, к месту, куда ему хотелось так сильно, что он чувствовал его вкус и слышал его пение внутри. Месту, ради которого он был готов убить. Месту, где он желал счастливо умереть.
Но не так.
Не так.
– Нет. – Он взял ее за плечи и отодвинул от себя. – Нет.
– Кин…
– Это не ты, Юкико.
– Не я? – она нахмурилась. – А кто тогда?
– Не уверен, что знаю. – Он указал на бутылку саке на полу. – Может, ты поймешь, когда доберешься до дна?
Еще одно крошечное мгновение Юкико оставалась собой, обычной девушкой с израненным сердцем, печальной и отчаянно одинокой. Девушкой, которую он любил. Девушкой, ради которой он был готов на всё. А потом она исчезла. Сгорела в пламени. Вспыхнули и погасли зрачки, оставляя позади ярость. И появилась незнакомка, жившая внутри нее. Как назвала ее Аянэ?
«Девушка, которую боятся все гильдийцы».
– Не тебе меня судить, Кин.
– Черт возьми, я тебя не осуждаю. Я забочусь о тебе! И я вижу, как ты превращаешься в это… существо, эту Танцующую с бурей. Я вижу, как постепенно исчезает Юкико, которую я знаю, – он вздохнул и провел рукой по голове. – Ведь ты… ты убила тех гильдийцев, Юкико. Три броненосца, на которых было полно людей. Более сотни человек. И ты их убила.
– Одного я оставила в живых. – Взгляд ее стал холодным, дерзким. – А что мне следовало сделать? Ждать, когда они разбомбят лес? Или, может, дать уничтожить тебя?
– С каких это пор ты стала убийцей?
– Не тебе говорить. – В горле у нее заклокотало, и глаза широко раскрылись. – Ты стоял и смотрел, как гибли тысячи…
Эти слова ощущались как пощечина, которая отбросила его назад, в воспоминания. Воспоминания о женщинах и детях. О бледных, измученных гайдзинах, ряд за рядом смиренно шаркающих навстречу своей смерти в кипящем котле. Превращающихся в удобрение и возрождающихся на каком-то далеком поле красивыми кроваво-красными цветами. Он знал это, помнил это. Но всё равно не был готов услышать…
Кин моргнул, глядя на нее. Безмолвно. Бессмысленно.
– Я не должна была так говорить, – сказала она. – Прости.
Юкико глубоко вздохнула и убрала волосы. По ее лицу Кин мог видеть, как внутри нее всё кипит и клокочет. Она сжимала пальцы в кулаки, кривила губы в гримасе. А когда заговорила снова, голос ее звучал мягко и слегка дрожал.
– Я знаю, что ты не виноват, Кин. В смерти гайдзинов. В иночи. Во всем этом. Я знаю, что ты ничего не мог сделать, чтобы это остановить. Но Каори и другие считают иначе. Они говорят, что в тебе нет стали. Но я-то понимаю… чтобы помочь мне в Кигене, требовалось гораздо больше мужества, чем многие могли бы представить… Но это война, Кин. Какую Юкико ты знал? Маленькую напуганную девчонку из дворца сёгуна? Она исчезла. – Пламя снова вспыхнуло в ее глазах. – Она мертва.
– Во мне нет стали… – прошептал он, скривив губы в горькой улыбке.
– Не говори ерунды, Кин. – Она взяла его за руку, переплела свои пальцы с его. – Не верь. Не верь этому. И помни, что здесь у тебя есть враги. Люди, которые видят в тебе в первую очередь гильдийца и лишь потом – всё остальное. Пока меня не будет, держись поближе к Даичи. И как можно дальше от Аянэ. Не давай им повода сомневаться в тебе.
– И зачем же мне так беспокоиться? – Он сплюнул. – Они прекрасно справляются без всяких поводов…
– Кин…
– Надеюсь, ты найдешь ответы, которые ищешь. – Он убрал руку, опустив ее на бок. – Я знаю, что Буруу защитит тебя.
С болью в глазах Юкико прикусила губу, пытаясь подобрать нужные слова.
– Поцелуй меня на прощание?
Он колебался, неуверенный в себе, хотя желал этого больше всего на свете. Мечтал об этом. Но гордость и гнев пересилили все остальное. Опять она оставляет его одного, без друзей. Он все бросил и всем пожертвовал. Но ради чего? Чтобы смотреть, как она улетает. Оставляет его, как оставила в Кигене. Одного.
Снова.
Он взял ее лицо в руки, чувствуя атласное тепло кожи. Легкое покалывание на кончиках пальцев почти раздавило его решимость в пыль. Но, склонив ее голову к своей и взглянув на ее мягкие приоткрытые губы, он нежно поцеловал ее в лоб.
– До свидания, Танцующая с бурей, – произнес он.
А потом Кин развернулся и ушел прочь.
Часть его кричала, что он идиот. Что он пожалеет об этом. Но гнев и гордость – пылающее топливо возмущенного глупца – подстегнули его, и он ушел в темноту. В ушах гулко пульсировала кровь. Юкико позвала его по имени. Но он не остановился. Не повернул головы. И где-то в глубине разума впервые мелькнула мысль, как будто произнесенная едва слышным шепотом.
И эта мысль не дала ему уснуть ночью. Кин лежал на соломенном матрасе, уставившись в потолок глазами, будто засыпанными песком. Дышал. Прислушивался. Запертый в темнице бессонницы, серой и бездонной. Часы тянулись бесконечно, и сумрачный рассвет он встретил с измученным сердцем. Пять слов бились в его голове, как горстка осколков.
Один и тот же вопрос.
Снова и снова.
Какого черта ты здесь делаешь?
Назад: 8 Никто
Дальше: 10 Соль и медь
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий