Испанка: История самой смертоносной пандемии

ЧАСТЬ X

ФИНАЛЬНЫЙ РАУНД

Глава тридцать четвертая

К началу Первой мировой войны в американской медицине восторжествовала революция под руководством Уильяма Уэлча. Эта революция радикально преобразила американскую медицину — методы обучения и исследования, теория и практика были пропущены через фильтр науки.

Американские ученые, которые были способны на добротные научные исследования, составляли очень небольшую, можно сказать, крошечную группу. Она насчитывала десятки исследователей — а если учесть и молодые научные кадры, то к середине 1920-х гг. в США насчитывалось несколько сотен настоящих ученых-медиков. Не больше.

Они все были знакомы друг с другом, постоянно делились опытом; почти все они были так или иначе связаны с «Хопкинсом», Рокфеллеровским институтом и Гарвардом, а также (пусть и в меньшей степени) с Пенсильванским, Мичиганским и Колумбийским университетами. Группа была так мала, что в нее до сих пор входило первое поколение революционеров — Уэлч, Воган, Теобальд Смит и некоторые другие, продолжавшие активно работать. Потом на сцену вышли их первые ученики, всего на несколько лет моложе первопроходцев. Среди них был Горгас, который достиг предельного возраста — возраста обязательного выхода на пенсию — за несколько дней до окончания войны (армия могла сделать для него исключение, но он отказался, так как у него не было дружеских связей в среде высшего армейского командования, и начал заниматься проблемами международного сотрудничества в здравоохранении для специального фонда, финансируемого Рокфеллером). Среди них были Флекснер, Парк и Коул (Нью-Йорк), Мильтон Розенау (Бостон), Фредерик Нови (Мичиган), Людвиг Хектён (Чикаго). Затем пришло третье поколение: Льюис из Филадельфии, Эвери, Доше, Томас Риверс и другие из Рокфеллеровского института, Джордж Уипл из Рочестера (штат Нью-Йорк), Юджин Опи из Университета Вашингтона в Сент-Луисе, несколько десятков других ученых. Но лишь в следующем поколении число истинных ученых многократно увеличилось и они появились во всех университетах страны.

Узы, связывавшие этих людей, не были, как правило, дружескими. Некоторые из них — например, Парк и Флекснер — недолюбливали друг друга, для многих было в радость выставить соперника дураком, найдя недостатки в его работе. Все они отнюдь не питали иллюзий относительно достоинств и добродетелей своих коллег. Однако научная сфера разрослась настолько, что внутри нее появилась свобода маневра. В кулуарах можно было, например, услышать такие разговоры: «Отдать доктору Опи главную роль в этом проекте — ужасная ошибка». Или: «Джордан вроде бы замечательный человек, но я немного сомневаюсь, что он сможет отстаивать свои убеждения в трудных ситуациях». Или: «Из всех ваших кандидатур я бы, конечно, выбрал Эмерсона, но, боюсь, он окажется неприемлемым для Расселла и Коула, как и для всего фонда Рокфеллера. У меня сложилось впечатление, что Эмерсон с ними не слишком ладит».

Да, эти люди прекрасно видели недостатки друг друга — но осознавали, что у каждого из них есть и свои сильные стороны, удивительно сильные. Их работы были настолько хороши и добросовестны, что даже в их ошибках часто можно было найти нечто новое — то, на что можно опереться в дальнейших исследованиях. Это была исключительная группа, группа избранных — и, несмотря на соперничество и антипатии, это было почти братство. «Братство» еще и потому, что в его составе было очень немного женщин, буквально горстка. А в бактериологии их было, собственно, всего две — Анна Уильямс и Марта Вольштейн.

Все эти ученые с маниакальным упорством работали в своих лабораториях с первых дней эпидемии, и никто из них не остановился на полпути. В самых отчаянных условиях (в таких условиях им еще не приходилось работать, да и никому из их коллег, возможно, тоже) они охотно — хочется верить, что охотно, — согласились с необходимостью делать выводы на основании менее достоверных данных, чем в «мирное» время. Мигель де Унамуно был прав: отчаяние ведет нас к утешению. Но им, несмотря на эту ужасную спешку, все же удавалось избежать хаоса: они всегда исходили из добросовестно обоснованных гипотез. Они, как с некоторым вызовом говорил Эвери, не просто переливали из одной пробирки в другую. Они не шли на безумные эксперименты, не имевшие никакого отношения к тому, как работает организм. Они не давали хинин и не вводили вакцину от брюшного тифа больным гриппом в отчаянной надежде, что средства, эффективные против малярии или брюшного тифа, сработают против гриппа. Другие делали и это, и многое другое, а они — нет.

Они признавали свои неудачи. Они теряли иллюзии. Они встречали первое десятилетие XX в., уверенные в том, что наука восторжествует, несмотря на отсутствие громких побед. Теперь же Виктор Воган просил одного коллегу: «Если я еще раз скажу, что наука вот-вот победит болезни, остановите меня». Он как-то заметил, с полнейшим пренебрежением резюмируя собственные неудачи: «Врачи знают о гриппе не больше, чем флорентийские врачи XIV в. знали о "черной смерти"».

Но они не оставляли стараний, не опускали руки. И научное братство начало охоту. Она продлилась дольше, чем рассчитывали ученые.

Прежде лаборатории работали в отрыве друг от друга, и ученые практически не общались между собой. Теперь стало ясно, что необходимо встретиться, обменяться идеями, обсудить полученные, но еще не опубликованные результаты: то, что одному казалось несущественным, другие могли счесть крайне важным. Надо было собрать воедино отдельные элементы мозаики, чтобы обеспечить прогресс в борьбе с заразой. Надо было просеять шелуху неудач, чтобы найти ключи к успеху.

30 октября 1918 г., когда эпидемия на Восточном побережье пошла на убыль и стала управляемой, Германн Биггс собрал ведущих ученых и организовал комиссию по изучению гриппа. Биггсу было чем похвастаться: он сумел сделать нью-йоркский городской департамент здравоохранения лучшим в мире (правда, потом он ушел с должности, поскольку был сыт по горло политикой Таммани-холла, и занял пост министра здравоохранения штата). В комиссию он включил Коула, Парка, Льюиса, Розенау, эпидемиологов и патологоанатомов. Уэлч, который в то время долечивался от гриппа в Атлантик-Сити, был еще слишком слаб, чтобы участвовать в работе комиссии. Открывая первое заседание комиссии, Биггс заявил: «До сих пор мы не сталкивались с такой серьезной проблемой, перед которой были бы настолько же беспомощными». Строго говоря, он сказал то же самое, что и Воган.

Но Биггса, в отличие от Вогана, собственная беспомощность злила, и он объявил неудачи ученых следствием «серьезных упущений как в организации и работе органов здравоохранения, так и в медицинской науке, — упущений, из-за которых мы оказались в нынешнем положении». Вся страна несколько месяцев просто смотрела, как на нее надвигается эпидемия. При этом ни ученые, ни медицинские чиновники не сделали ничего, чтобы к ней подготовиться. «Мы были обязаны добыть всю доступную научную информацию — и о готовых исследованиях, и об исследованиях, которые завершатся только через полгода, — еще до того, как зараза до нас доползет».

Биггс был уверен, что теперь они всерьез займутся этой задачей и смогут ее решить.

Однако все было не так просто. Собственно, все проблемы стали ясны уже на том первом заседании комиссии. Ученые практически ничего не знали о болезни. Они даже не могли прийти к согласию по поводу ее природы. Патологоанатомическая картина сбивала с толку. Симптомы — тоже.

Даже теперь, когда эпидемия была в разгаре, Коул сомневался, действительно ли это грипп: «Каждый, кто видел случаи заболевания в начале эпидемии, был уверен, что мы имеем дело с какой-то новой болезнью… Главная наша трудность — выяснить, что это за грипп и как правильно его диагностировать… Мы стараемся анализировать истории болезни во время эпидемии, и это почти так же трудно, как и ответить на вопрос, что это за грипп, поскольку общая картина чрезвычайно сложна».

Один ученый из медицинской службы военно-морского флота заметил: «В некоторых местах симптомы болезни напоминали симптомы бубонной чумы».

Другой ученый, из Гарварда, отмахнулся от этих наблюдений: «Это все тот же старый грипп, болезнь нисколько не изменила характер».

Но это не так: характер болезни менялся, и менялся постоянно, непрерывно — от легких случаев, когда больные быстро поправлялись, до случаев со странными симптомами, которые никогда прежде не встречались при гриппе. Внезапно у пациентов развивалась жестокая вирусная пневмония, возникало ОРДС — или же к гриппу присоединялась вторичная инфекция. Врачи постоянно сталкивались с этим разнообразием. Льюэллис Баркер, преподаватель Коула в Университете Хопкинса, заметил: «Образцы тканей легких с пневмонией, присланные из разных мест, сильно отличаются друг от друга. Образцы из Кэмп-Дивенс не похожи на образцы из Балтимора, иначе выглядят и образцы из других мест».

Так и не придя к согласию по поводу природы болезни, ученые перешли к обсуждению вероятных патогенов. Здесь им тоже не удалось выработать даже предварительный консенсус. Да, исследователи обнаруживали бациллу Пфайффера, но Коул сообщил, что Эвери из Рокфеллеровского института удалось обнаружить эту палочку у 30% здоровых людей. Это, однако, ничего не доказывало. Возможно, ее обнаруживают у многих именно теперь, во время эпидемии и вследствие эпидемии, а в обычное время это было бы редкой, необычной находкой. Кроме того, ученые прекрасно знали, что у многих здоровых людей в полости рта обнаруживаются пневмококки, хотя пневмонии у этих людей нет. В легких умерших от гриппа находили также пневмококки, стрептококки, стафилококки и другие патогены. Парк спросил, велика ли вероятность, что болезнь вызывается фильтрующимся вирусом. В то время Розенау как раз проводил эксперименты в поисках ответа на этот вопрос.

Как мало они знали! Чудовищно мало. Они знали наверняка только одно — помогает изоляция. В исправительно-трудовой колонии для девочек-подростков штата Нью-Йорк был введен строжайший карантин — еду, предметы первой необходимости и все, что привозили в колонию, оставляли на пороге. В колонии не было ни одного случая гриппа. Такие же правила были введены в туберкулезной клинике Трюдо на севере штата Нью-Йорк. Там тоже не было ни одного случая. В другой части континента, на военно-морской базе Сан-Франциско, расположенной на острове, ввели строгий карантин. Там тоже никто не заболел. Все это доказывало лишь одно: в возникновении болезни миазмы не играли никакой роли. Впрочем, никто из ученых и не рассматривал эту теорию всерьез.

Однако кое в чем ученые все же пришли к согласию. Они выработали линию исследований, подход к изучению проблемы и определились с тем, что следует сделать. Так что, строго говоря, согласие было достигнуто лишь в одном. Все единодушно признали, как мало известно о болезни.

Было решено действовать в двух направлениях: во-первых, исследовать эпидемиологию болезни, а во-вторых, искать ответ в лабораториях. Первоочередной задачей обоих направлений было рассеять туман — поступали слишком противоречивые данные о заболевании.

Были спланированы конкретные эпидемиологические задачи: выявление корреляций между мерами органов здравоохранения и смертностью, выполнение выборочных кропотливых исследований в разных местах (например, в маленьких изолированных поселениях, где предполагалось вести наблюдения за самочувствием каждого жителя и фиксировать данные по последним 72 часам до появления первых симптомов), сбор подробного анамнеза и у больных, и у тех, кого болезнь обошла стороной, а также поиск взаимосвязей — с другими заболеваниями, с предыдущими заболеваниями гриппом, с особенностями питания.

Эпидемиологические исследования должны были принести и дополнительную пользу — подхлестнуть и преобразить еще одну развивающуюся область медицины. В ноябре 1918 г. Американская ассоциация здравоохранения создала комитет по статистическому изучению эпидемии гриппа, работу которого финансировала страховая компания Metropolitan Life Insurance Company. Один из членов комитета назвал это «возможностью показать, что может дать профилактической медицине статистика и, в частности, демографическая статистика», а другой его коллега указывал на «возможность подтверждения теории вероятностей и метода случайного отбора» в медицине. В январе 1919 г. руководители медицинских служб армии и флота, Государственной службы здравоохранения и Бюро переписи населения, объединившись, создали комитет по гриппу, который, со временем стал постоянным статистическим управлением. Приблизительно в то же время один эпидемиолог, присутствовавший на заседании группы Биггса, заметил: «Я понимаю, что в итоге эта проблема будет решена не где-нибудь, а в лаборатории».

У Горгаса была одна цель: добиться, чтобы в этой войне грипп убил как можно меньше солдат: в ходе всех войн в истории Америки от болезней гибло больше военных, чем от вражеского оружия. Несмотря на то, что в армии от гриппа умирал 1 солдат из 67, несмотря на то, что армейское начальство, как правило, отмахивалось от мнения Горгаса, его усилия едва не увенчались успехом. Увы, когда потери от гриппа в военно-морском флоте были подсчитаны и приплюсованы к общему количеству жертв эпидемии среди военнослужащих, число умерших от болезни все же превысило боевые потери.

Горгас, однако, одержал победу над всеми другими болезнями. Например, в американских войсках практически не было случаев малярии, хотя она поразила войска Франции, Британии и Италии.

А теперь домой из Европы должны были вернуться 2 миллиона солдат. После предыдущих войн — даже недавних, конца XIX в., — возвращающиеся войска несли болезни. Британские, французские и русские солдаты после Крымской войны разнесли по своим странам холеру, американские после Гражданской войны и испано-американской войны — брюшной тиф, а прусские после франко-прусской войны — оспу.

Едва ли не последнее, что сделал Горгас в должности начальника медицинской службы армии, — привел в исполнение план по предупреждению такого развития событий. Перед посадкой на корабли, отплывающие в Америку, солдаты семь дней проводили на карантине, а непосредственно перед погрузкой каждый из них проходил обработку от вшей. Солдаты не должны были привозить с собой болезни.

А между тем обретало конкретную форму самое масштабное научное исследование в истории. Комиссия Биггса собиралась еще трижды. К последней встрече многие ее участники уже работали и в других комиссиях. Американская медицинская ассоциация, Американская ассоциация здравоохранения, медицинские службы армии и флота, Государственная служба здравоохранения, Красный Крест и Metropolitan Life Insurance Company запустили важные исследования в дополнение к тем, что уже велись. Каждое исследование должно было дополнять, а не дублировать другие исследования. На любой встрече специалистов по отдельным отраслям медицины, в повестке дня всех органов здравоохранения, в любом номере любого медицинского журнала главной темой был грипп. То же самое происходило и в Европе.

Все крупные лаборатории Соединенных Штатов продолжали сосредоточенно работать с гриппом. В Филадельфии этой проблемой занимался Льюис — как и остальные ученые Пенсильванского университета. Мильтон Розенау возглавил группу ученых Гарварда, а Эдвард Розеноу продолжал исследования в клинике Мэйо в Миннесоте. По-прежнему напряженно работали Людвиг Хектён и Престон Кайс в Чикагском университете. Все члены армейской комиссии по пневмонии вернулись к своим прежним гражданским занятиям и переключились на изучение гриппа. Metropolitan Life Insurance Company выделяла гранты университетским ученым и фактически финансировала исследования как федерального правительства (например, работу Джорджа Маккоя из Гигиенической лаборатории Государственной службы здравоохранения), так и нью-йоркского департамента здравоохранения (грант был выделен лаборатории Парка и Уильямс).

Армия тоже «прилагала все усилия, чтобы собрать… образцы легочных поражений, возникавших в ходе настоящей эпидемии гриппа», причем не только в госпиталях армейских лагерей, но в гражданских больницах. Эти образцы сыграли очень важную роль три четверти века спустя, когда Джеффри Таубенбергер выделил из них вирус гриппа 1918 г. и успешно секвенировал его геном.

В Рокфеллеровском институте Коул поручил всем «доступным специалистам» работать над этой проблемой. Привлек он и Марту Вольштейн. Когда капитан Фрэнсис Блейк, который тоже был членом армейской комиссии по пневмонии, посетил на Рождество своих бывших коллег по институту, он застал их за работой: «Они зубами и когтями терзали грипп, изучая обезьян и все на свете». Через неделю, уволившись из армии и вернувшись в Рокфеллеровский институт, он сказал: «Когда мы от этого всего отделаемся, я буду просто счастлив и займусь для разнообразия чем-нибудь другим. Мне кажется, я в последние полгода только и делаю, что работаю, ем и сплю, не думая ни о чем, кроме пневмонии и гриппа».

«Отделался» он очень нескоро.

В нечто осмысленное база знаний оформлялась очень долго, на это ушло несколько месяцев. Ученые многое узнали об огненной буре, которая с ревом пронеслась над миром, оставив за собой угли, продолжавшие тлеть.

Во-первых, подтвердились их давние подозрения: летальная вторая волна была волной того же заболевания, которое поразило страну весной. Ученые исходили из того, что люди, переболевшие гриппом весной, выработали значительный иммунитет к заболеванию второй волны. Самые надежные данные были предоставлены армейскими врачами. Да, армия располагала в первую очередь историями болезни молодых пациентов и поэтому не могла ответить на некоторые вопросы исследователей. Однако эти истории болезни могли многое рассказать об иммунитете — и многое наглядно показать. Например, в Кэмп-Шелби была расквартирована только одна дивизия, которая оставалась в Соединенных Штатах с весны по осень. В апреле 1918 г. гриппом заболели 2 тысячи из 26 тысяч солдат. И это только те больные, которым потребовалась помощь, — но, возможно, были и другие переболевшие, которые перенесли грипп в более легкой форме. Во всяком случае, контакт с заболевшими был у всех 26 тысяч человек. В течение лета прибыли еще 11 645 новобранцев. В октябре грипп «едва затронул» старый состав, но буквально выкосил ряды новобранцев. В Европе весной грипп поразил 11-й саперный полк — заболели 613 человек из 1200, умерли двое. Но эта вспышка защитила солдат полка от второй, смертоносной волны: осенью только 150 человек заболели «простудой», а умер из них только один. В Кэмп-Додж было два подразделения ветеранов. Весной грипп поразил одну группу военнослужащих — только 6,6% из них заразились гриппом осенью. Другая группа избежала заражения весной, и во время осенней волны грипп поразил 48,5% солдат из этой группы. Было много и других примеров такого рода.

Во-вторых, статистика лишь подтвердила то, что и так знали врачи… да и не только врачи — все люди. Среди гражданского населения молодые взрослые умирали с пугающей частотой. Пожилые люди, которые, как правило, наиболее восприимчивы к гриппу и его осложнениям, не только чаще выживали, заболев, но и реже заражались. Эта высокая сопротивляемость пожилых испанке отмечалась во всем мире. Наиболее вероятное объяснение заключалось в том, что ранее случилась еще одна пандемия (впоследствии анализ антител показал, что это была не пандемия 1889–1890 гг.), просто болезнь не привлекла к себе особого внимания, поскольку протекала в легкой форме. Однако тот вирус, судя по всему, весьма напоминал вирус 1918 г. и у переболевших сформировался достаточно сильный иммунитет.

И, наконец, массовый опрос жителей нескольких городов доказал и без того очевидное: чем выше была скученность населения, тем выше оказывалась заболеваемость. Были также данные (хотя их научная обоснованность сомнительна) в пользу наблюдения: те, кто дольше всех соблюдал постельный режим и получал хороший уход, выживали чаще. Эти данные, конечно, означали, что смертность среди бедных была выше, чем среди богатых. (Опросы о связи расовой принадлежности с эпидемией дали противоречивые результаты.)

Но практически все остальные вопросы, связанные с болезнью, так и не были прояснены. Даже взаимодействие микробной теории заболевания с влиянием факторов внешней среды было поставлено под сомнение. Еще в 1926 г. один уважаемый эпидемиолог по-прежнему настаивал на теории миазмов, утверждая, что существует «корреляция между… гриппом и циклическими изменениями атмосферного давления».

В лабораториях все было туманно. Найти патоген так и не удавалось. В его поиски повсеместно были вложены огромные средства. Макфарлейн Бёрнет пережил эпидемию — австралийскую эпидемию — подростком, и она навсегда отложилась в его памяти. Вскоре после получения Нобелевской премии он заметил: «Для меня, как и для многих других бактериологов и инфекционистов, наиглавнейшей целью медицинских исследований в течение многих лет оставался… грипп».

Но и его труды не могли рассеять туман.

Проблема состояла не в отсутствии данных. Проблема состояла в том, чтобы вычленить те немногие «улики», которые повели бы расследование в верном направлении, и отбросить любой ложный след. Было уже ясно, что болезнь — не бубонная чума. Ее возбудителя было бы очень легко обнаружить: обычно палочки чумы сосредоточены в воспаленных лимфатических узлах. Но это был всего лишь грипп…

Когда на мир обрушилась вторая волна эпидемии, тысячи ученых бросились решать проблему. Болезнь атаковали немецкие и французские ученые, британские и итальянские, австралийские и бразильские, японские и китайские. Но одни энтузиасты отступились еще в 1919 г., когда вторая волна сошла на нет, а другие — в 1920 г., когда болезнь приобрела более легкую форму. Возможно, ученые сочли эту проблему слишком трудной для концептуального осмысления: было непонятно, как за нее вообще взяться. Возможно, им казалось, что для ее решения попросту нет адекватных методов. Кроме того, для многих проблема гриппа была далека от области их первоначальных научных интересов, поэтому им не хватало базовых знаний. Два года лучшие ученые мира бились над этой загадкой, но в 1920 г. Уэлч выступил с неутешительным предсказанием: «Думаю, эта эпидемия пройдет, канет в небытие и мы узнаем о методах контроля заболеваемости не больше, чем знали во время эпидемии 1889 г. Это унизительно, но это правда».

И все же сотни исследователей продолжали искать ответ на мучивший их вопрос — но никак не могли прийти к согласию. Споры возникали по любому поводу. С одной стороны в этих спорах участвовали Уильям Парк и Анна Уильямс, а с другой — Пол Льюис и его коллеги из Рокфеллеровского института.

Исследования Льюиса закончились горькой иронией и трагедией. Большинство ученых Рокфеллеровского института пошли ошибочным путем.

Но не ошибется Освальд Эвери. Именно ему будет суждено сделать самое главное открытие в этой области.

Показать оглавление

Комментариев: 2

Оставить комментарий

  1. BobbyTrilm
    Temporary Phone NumbersVoice Mailing Using Temporary Phone Numbers - Digital Marketing Gide line virtual phone number for smsFree Virtual Phone Number For SMS - The Good Things It Offers - BELLE AND SEBASTIAN Temporary Phone NumbersWhat Are Temporary Phone Numbers? - Apache Forum temporary smsLooking For Temporary Phone Numbers Is Easy - FCC-Gov sms phone numbersSend and Receive SMS From a Virtual Number - Seumasb Blog Temporary phone number administrations offer clients security. In any case, there are sure circumstances when individuals will in general abuse such administrations. In case you're as yet uncertain whether you ought to buy in to a specific assistance however need to attempt it first before you settle on a ultimate choice,
  2. Brandonfat
    milk thistle herbal eriktomica.panel.uwe.ac.uk/stilfr.html game drug wars rpp.chapter-a.nl/lorazfr.html homeopathic adhd remedies