Испанка: История самой смертоносной пандемии

Глава двадцать вторая

Природа решила нанести людям удар в 1918 г., выбрав в качестве оружия вирус гриппа. Это означало, что она подкрадывалась к человечеству в знакомой, почти безобидной форме. Она устроила своеобразный маскарад. Но затем сбросила маску, и все увидели зловещий оскал смерти.

Потом, когда вирус распространился из армейских учебных лагерей на города, когда из городов он хлынул в деревни и на фермы, зашевелилась и медицинская наука. И не просто зашевелилась — она неслась наперегонки с патогеном, целеустремленно и с небывалой скоростью. Ученые, разумеется, не рассчитывали, что им удастся обуздать ярость природы. Но они всеми силами искали способы ограничить ущерб, причиненный этой яростью. Несмотря ни на что, они пытались спасать жизни.

По всему миру началась эта гонка, это состязание. В Соединенных Штатах в бой вступили Уэлч, Горгас, Коул и их коллеги, а также люди, которых они обучали, и созданные ими организации. Ни люди, ни организации никогда в жизни не подвергались таким испытаниям. Они и помыслить не могли, что им придется пережить нечто подобное. Но только в их руках была возможность как-то повлиять на болезнь.

Чтобы начать спасать жизни, им надо было ответить хотя бы на один из трех вопросов. Но случиться могло всякое. Возможно, самый приблизительный ответ на один вопрос дал бы им достаточно информации для вмешательства и возможность нанести удар в самое уязвимое место врага. А возможно, ученые остались бы беспомощными перед лицом болезни, даже получив исчерпывающие ответы на все три вопроса.

Во-первых, надо было разобраться с эпидемиологией гриппа — то есть с тем, как он себя вел и как распространялся. Ученые уже научились останавливать холеру, брюшной тиф, желтую лихорадку, малярию, бубонную чуму и другие болезни благодаря тому, что поняли их эпидемиологию еще до того, как были изобретены вакцины и разработаны методы лечения.

Во-вторых, надо было изучить патологическую анатомию заболевания — то есть понять, что происходит в инфицированном организме и как протекает болезнь. Это тоже позволило бы вовремя вмешиваться и спасать жизни.

В-третьих, надо было понять, что собой представляет патоген, — то есть распознать микроорганизм, вызывающий грипп. Это могло дать возможность целенаправленно контролировать работу иммунной системы, чтобы предупреждать или лечить болезнь. Правда, разрабатывать вакцину или сыворотку, не зная точной причины болезни, тоже было можно.

Проще всего было ответить на вопрос, связанный с эпидемиологией. Хотя некоторые уважаемые ученые все еще верили в теорию миазмов (они полагали, что грипп распространяется слишком быстро, а при передаче вируса от человека к человеку так не бывает), большинство исследователей все же были уверены, что речь идет о патогене, передающемся воздушно-капельным путем. Вдыхание патогена могло вызвать болезнь. Ученые не знали подробностей — например, того, что вирус способен держаться в воздухе от часа до суток после того, как его выдохнул больной (чем ниже влажность среды, тем дольше выживает вирус), и заражать других людей. Но ученые прекрасно понимали, что это «болезнь скученности» и легче всего вирус распространяется в толпе.

Кроме того, ученые совершенно точно подсчитали, что больной гриппом выделяет вирус — то есть может заражать других — от третьего до шестого дня после заражения.

Они справедливо полагали, что люди могут заражаться гриппом не только при вдыхании патогена: достаточно прикоснуться зараженными руками ко рту или носу. Еще тогда было выявлен простой путь заражения: больной прикрывает ладонью рот при кашле, а затем, несколько часов спустя, жмет руку другому человеку, который может этой рукой потереть подбородок, дотронуться до носа или положить в рот конфету — и заразиться гриппом. Другой вариант: больной кашляет, прикрывшись рукой, а затем берется ею, скажем, за дверную ручку и передает вирус другому человеку, который тоже повернет эту ручку и поднесет руку к лицу. (Вирус гриппа может жить на твердых поверхностях до двух суток.)

Но практического толка от эпидемиологических знаний было немного: ограничить распространение гриппа можно было только строжайшей изоляцией и карантином. Ни один ученый, ни один чиновник от здравоохранения не обладал достаточной политической властью и не мог отдавать подобные распоряжения. На такое могли решиться только местные власти, а политики национального масштаба не брали на себя ответственность. Армейское начальство проигнорировало даже отчаянные призывы Горгаса остановить массовые переброски войск на время эпидемии…

В патологической анатомии заболевания и его естественном течении ученые уже прекрасно разобрались. Самое главное: они с ужасом понимали, что для больного в серьезных случаях вирусной пневмонии и ОРДС практически ничего нельзя сделать; не помогал даже чистый кислород.

Однако ученые и врачи были уверены: если предупреждать или лечить не так быстро развивавшиеся пневмонии, причиной которых, как они справедливо полагали, была вторичная инфекция, это могло бы спасти множество жизней. Но профилактика осложнений заключалась лишь в соблюдении постельного режима после перенесенного гриппа и в уходе за больными и выздоравливающими — но по мере роста числа заболевших (включая врачей и медицинских сестер) обеспечивать пациентам надлежащий уход становилось все сложнее.

Если бы только удалось обнаружить патоген… У ученых были для этого все нужные инструменты, они могли контролировать работу иммунной системы, они умели предупреждать и лечить пневмонии нескольких типов, включая самые распространенные на тот момент. Ученые мучительно надеялись, что наука скоро восторжествует и что победа над бактериальной пневмонией уже совсем близко — рукой подать. Только бы найти патоген…

Вся наука встала на борьбу — и была готова его найти.

Но Уильям Уэлч так пока не считал. Из Кэмп-Дивенс он сразу вернулся в Балтимор, не заехав по дороге ни в Нью-Йорк, ни в Вашингтон — для доклада Горгасу. Это могли сделать и другие, а Уэлч сказал все, что считал нужным, по телефону.

Уэлч довольно плохо себя чувствовал. Наверняка он изо всех сил пытался стряхнуть с себя это мерзкое ощущение. В конце концов, это была тяжелая, крайне тяжелая поездка. Как раз перед отправлением в Кэмп-Дивенс они с Коулом и Воганом, закончив инспектировать армейские лагеря, несколько дней отдыхали в Эшвилле. Уэлч даже подумывал отказаться от дальнейших поездок. Но потом, в воскресенье, их внезапно вызвали к начальнику медицинской службы армии. Уэлчу, Коулу и Вогану пришлось поехать в Кэмп-Дивенс, где они и обнаружили это страшное заболевание.

Так что оснований для отвратительного настроения хватало, да и было от чего устать. Во всяком случае, вполне вероятно, что Уэлч говорил себе именно это. Стук колес поезда вызывал досаду и усиливал головную боль, пока еще терпимую. Уэлч был тучным человеком, ему всегда было непросто удобно устроиться в поезде.

Однако поезд катился на юг, а Уэлч чувствовал себя все хуже и хуже. Головная боль стала практически невыносимой, и вскоре к ней присоединился сухой кашель. Откашляться было невозможно, и вскоре к кашлю присоединилась лихорадка. Конечно, Уэлч смотрел на все эти симптомы объективно, глазами ученого-медика. Никаких сомнений не оставалось. Он тоже заразился гриппом.

О том, как болезнь протекала у Уэлча, никаких записей не сохранилось. В Балтиморе, как и на всем Восточном побережье, свирепствовала эпидемия. Вирус больно ударил и по Университету Хопкинса: пришлось даже закрыть госпиталь для всех, кроме сотрудников и студентов. От гриппа умерли трое студентов-медиков, три медицинские сестры и трое врачей университетского госпиталя.

В госпиталь Уэлч не поехал. Уэлчу было уже почти 70, он был на 40 лет старше тех, кто чаще всего умирал от гриппа, он только что видел ад в Кэмп-Дивенс и хорошо представлял себе, как перегружены врачи и медсестры: вряд ли ему смогут обеспечить хороший уход даже в клинике его родного университета. Позже он говорил: «Тогда я и не собирался обращаться в госпиталь».

Вместо этого он стал соблюдать постельный режим дома. Он отлично понимал, что лучше отлежаться, чтобы не подхватить вторичную инфекцию: она-то вполне может его убить. Проведя в постели десять дней, он почувствовал себя лучше и решил, что уже можно путешествовать. Долечиваться он поехал в свой любимый отель «Деннис» в Атлантик-Сити — это вульгарное и безвкусное место было для Уэлча тихой гаванью. Повсюду царил хаос, и он отправился в знакомый отель, который всегда вселял в него душевный покой. Что же так притягивало Уэлча в отеле «Деннис»? Возможно, кипевшая там жизнь. Тихие места вызывали у него невыносимую скуку. Вот как он описывал Мохонк в 145 км от Нью-Йорка: «Курорт у озер-близнецов, посреди веранды восседает на кресле-качалке мисс Дэйрс… Кажется, до девяти вечера, когда наконец-то можно будет пойти спать, целая вечность… Носить пестрые галстуки запрещается правилами…» Но Атлантик-Сити! «Потрясающая, жуткая, леденящая кровь штуковина — новые американские горки над старым океанским причалом… Вагончики несутся вниз с высоты 175 м… Люди сидят вверх ногами и вниз головой — если бы не чудовищная скорость, наверняка повылетали бы. Мне хватило одного круга — неизгладимое впечатление… Вокруг аттракциона всегда толпились зеваки, которые говорили, что не сядут в эти чертовы вагончики даже за 1000 долларов».

Да, энергия, бившая ключом в Атлантик-Сити — молодежь с ее безудержным весельем, чувственный запах пота, моря и соли, биение плотской жизни у океана и на дощатых тротуарах города, — заставляла Уэлча чувствовать себя не только сторонним наблюдателем, а участником. Но теперь в Атлантик-Сити было тихо. Стоял октябрь, мертвый сезон. К тому же здесь, как и везде, свирепствовал грипп. Здесь, как и везде, не хватало врачей, не хватало медицинских сестер, не хватало госпиталей и не хватало гробов. Были закрыты школы, развлекательные заведения. Были закрыты американские горки.

Выздоравливая, Уэлч провел в постели еще несколько недель. Уэлч рассказывал племяннику: «Кажется, [болезнь] задела кишечник, но не тронула дыхательные пути, так что мне еще повезло». Кроме того, он доказывал племяннику (кстати, будущему сенатору), что если у него в семье кто-нибудь заболеет гриппом, то больному надо будет соблюдать строгий постельный режим «еще три дня с того момента, как температура станет нормальной».

Уэлч планировал посетить совещание по гриппу в Рокфеллеровском институте, но даже спустя месяц после появления первых симптомов и почти через две недели после приезда в Атлантик-Сити он чувствовал, что еще не до конца поправился, и отменил поездку. До окончания эпидемии он уже не будет играть никакой роли в медицинской науке. Ему было не суждено участвовать в поисках решения. Конечно, он уже много лет не работал в лаборатории, но был талантливым руководителем, способным разглядеть плодотворные идеи, не говоря уже о его обширнейших связях в научном мире. Уэлч напоминал насекомое, переносящее пыльцу: он прекрасно понимал, как работа одного ученого может дополнить работу другого, и умел сводить их — прямо или косвенно. Но такая роль была теперь не для него.

По случайному совпадению, когда в Америке разразилась эпидемия летального гриппа, Горгас и Флекснер находились в Европе по совершенно другим делам. Поколение, преобразившее американскую медицину, вышло из гонки. Научный и медицинский прорыв должен был стать делом их духовных наследников.

Когда Уэлч покидал Кэмп-Дивенс в Массачусетсе, Берт Вольбах, выдающийся патологоанатом, уже делал вскрытия жертв гриппа, Мильтон Розенау начал эксперименты с добровольцами, а Освальд Эвери проводил бактериологические исследования. К решению проблемы подключились и другие выдающиеся ученые — Уильям Парк и Анна Уильямс в Нью-Йорке, Пол Льюис в Филадельфии, Престон Кайс в Чикаго… Суждено ли кому-то из них найти нужное средство? Если стране повезет — очень повезет, — то, возможно, да.

Дело было срочное, но ученые не могли позволить себе впадать в панику и нарушать порядок исследований. Паника — это тупик. Они начали с того, в чем хорошо разбирались, и с того, что могли сделать здесь и сейчас.

Они умели убивать патогены вне человеческого организма. К тому времени существовало множество средств для дезинфекции помещений и одежды, и ученые прекрасно представляли себе объем необходимых химикатов и продолжительность воздействия, чтобы аэрозоль уничтожил всю заразу в помещении. Они знали, как дезинфицировать инструменты и материалы. Они знали, как выращивать бактерии, как их окрашивать, чтобы они становились видимыми под микроскопом. Они знали, что существуют, как выражался Пауль Эрлих, «волшебные пули», способные убивать патогены, и даже вышли на верный путь в поисках такого средства.

Но в разгар страшного кризиса, когда людей повсюду подстерегала смерть, все эти знания были бесполезны. Распылять аэрозоли и дезинфицировать поверхности — это был непосильный труд, а разработка «волшебной пули» требовала множества данных, пока недоступных. Ученые быстро поняли, что искать лекарство — не лучший вариант.

Но, к счастью, к тому времени медицина уже овладела искусством контролировать реакции иммунной системы, пусть и не в полной мере.

Ученые знали основные принципы работы иммунной системы. Они знали, как пользоваться этим инструментом для профилактики и лечения некоторых заболеваний. Они знали, как выращивать бактерии в лабораторных условиях, как усиливать или ослаблять их вирулентность; они знали, как стимулировать иммунный ответ у животных. Ученые знали, как приготовить вакцину или антисыворотку.

Кроме того, они представляли себе специфичность иммунной системы. Вакцины и антисыворотки действуют только против определенных этиологических агентов, специфических патогенов или токсинов, вызывающих заболевания. Ученых мало интересовала элегантность экспериментов — грипп убивал их друзей, родственников, коллег. Но для того, чтобы надеяться на вакцину как на щит или на сыворотку как на меч, был нужен патоген. Следовало ответить на первый вопрос, самый главный — а на тот момент вообще единственный. Что вызывало болезнь?

Рихард Пфайффер за 25 лет до пандемии уже был уверен, что нашел. Один из самых блистательных учеников Коха, научный директор Института инфекционных болезней в Берлине, генерал германской армии, в 1918 г. он отметил свое шестидесятилетие. Величественная во всех отношениях фигура. За свою научную карьеру Пфайффер успел внести огромный и неоценимый вклад в науку, ответив на несколько важнейших вопросов медицины. Словом, как ни взгляни, он был настоящим гигантом.

Во время и после пандемии гриппа 1889–1890 гг. — наиболее тяжелой и опустошительной пандемии за последние три столетия, за исключением испанки, — Пфайффер искал причину заболевания. Тщательно и кропотливо он выделял из мокроты больных гриппом небольшую, тонкую, палочковидную бактерию с закругленными концами (правда, встречались и другие варианты формы). Иногда эта бактерия оказывалась в организме единственной, а иногда, по словам Пфайффера, она присутствовала «в удивительно огромных количествах».

И эта бактерия явно умела убивать, хотя болезнь, которую она вызывала у животных, не слишком напоминала человеческий грипп. Таким образом, этот возбудитель не совсем вписывался в «постулаты Коха». Но человеческие патогены часто либо не поражают животных, либо вызывают у них иные симптомы, так что многие патогены все же считаются возбудителями тех или иных человеческих заболеваний, несмотря на несоответствие постулатам Коха.

Пфайффер был настолько уверен в своей правоте, что назвал эту бактерию Bacillus influenzae — «палочкой гриппа» (в настоящее время она называется Hаemophilus influenza).

Среди ученых новый микроорганизм быстро стал известен как «бацилла Пфайффера» — и, учитывая репутацию самого Пфайффера, мало кто сомневался в достоверности его данных.

Определенность придает сил. Уверенность дает точку опоры. Неопределенность порождает слабость. Неуверенность делает человека робким, если не опасливым, а робкие шаги, пусть даже в верном направлении, могут и не привести к цели, если на пути есть серьезные препятствия.

Ученому нужны не только ум и любопытство — еще и страсть, терпение, творчество, самодостаточность и мужество. Мужество не в том, чтобы сделать шаг в неизведанное. Мужество — это признать (и принять) неопределенность. Клод Бернар, великий французский физиолог XIX в., не случайно заметил: «Наука учит сомневаться».

Ученый должен смириться с тем, что все его труды, все его убеждения могут рассыпаться в прах из-за одной-единственной лабораторной находки. Подобно Эйнштейну, который отказывался принять свою собственную теорию до тех пор, пока его догадки не были экспериментально подтверждены, любой ученый должен искать факты, противоречащие его гипотезе. В конечном счете ученому стоит верить только в сам научный поиск. Для того, чтобы смело и решительно двигаться вперед даже в условиях неопределенности, нужна уверенность в себе и своих силах — ведь это куда сложнее, чем простой «шаг в неизведанное».

Каждый настоящий ученый сражается на передовой. Ученый, пусть и не планирующий великое открытие, все равно имеет дело с неизведанным — даже если всего лишь заглянул за границу изведанного. А лучшие ученые пробираются в самую глубь неизведанного мира — они ничего не знают об этих местах, им даже нечем навести порядок там, куда они зашли, нечем расчистить себе путь, чтобы двигаться дальше. Они осторожно и обдуманно исследуют новый мир. Любой шаг может внезапно перенести их в зазеркалье, в мир, которым управляют совершенно иные законы. И если догадка ученого хотя бы отчасти верна, то она служит кристаллом, вокруг которого начинает упорядочиваться хаос; она создает форму и структуру, задает направление. Но любой шаг может привести и к падению в пропасть.

В неизведанном мире ученый должен создавать… все. Это скучная, утомительная работа, и начинается она с выяснения, какие нужны инструменты: их нет, значит, их нужно создать. Лопатой можно копать землю, но невозможно долбить камень. Подойдет ли для этого кирка — или лучше сразу динамит? А вдруг он разнесет все в пыль? И если скала неприступна, а динамит может уничтожить и то, что мы ищем за этой скалой, — нет ли другого способа подобраться к тайне, скрытой за толщей камня? Но вдруг мы видим: из подножия скалы бьет ключ. Не найдем ли мы в воде то, что ищем? Только вот как сделать нужный анализ?

И если ученому будет сопутствовать удача, коллеги-последователи превратят проложенную им тропинку в настоящую дорогу. Этот путь будет прямым и удобным, по нему ученые за считаные минуты смогут попасть в точку, к которой первопроходец пробирался месяцами или годами. В продаже появятся самые совершенные инструменты — как сейчас можно купить лабораторных мышей со всеми необходимыми наследственными признаками.

Не все ученые чувствуют себя комфортно в условиях неопределенности, а из тех, кто готов принять неопределенность, не все обладают достаточными творческими способностями для того, чтобы замыслить и спланировать эксперимент, который высветит проблему, подскажет, где и как надо искать. А некоторым просто не хватает уверенности в себе, и они сдаются. Эксперименты не работают просто так, сами по себе. Эксперименты, даже тщательно продуманные и подготовленные, редко дают желаемые результаты — особенно в начале пути, когда ученый руководствуется лишь догадками. Ученый должен заставить эксперимент работать. Чем меньше известно об исследуемом предмете, тем дольше приходится возиться с экспериментами, чтобы получить ответ.

Так возникает еще один вопрос: как понять, что мы получаем верное знание? Это, в свою очередь, порождает вопросы более практического свойства: как понять, надо ли продолжать экспериментировать? Как узнать, что ты на неверном пути, чтобы вовремя с него свернуть?

Ни один нормальный ученый не будет искать истину, пытаясь что-то выжать из необработанных данных. Но ученый может — и должен — пытаться выжать максимум из эксперимента, чтобы получить новые данные, получить результат, особенно при исследовании совершенно новой области. Ученый может — и должен — искать любые возможности ответить на поставленный вопрос; если мыши, морские свинки и кролики не позволяют получить удовлетворительный ответ, надо экспериментировать на собаках, свиньях, кошках или обезьянах. И если эксперимент дает хотя бы намек на ответ, если ученый видит на графике что-то необычное, то надо планировать следующий эксперимент, чтобы сосредоточиться на этом намеке и создать условия для появления новых. Экспериментировать следует до тех пор, пока значимые изменения графика не позволят установить нужную закономерность, — или до тех пор, пока не станет ясно, что первоначальное отклонение носило случайный характер.

У любых экспериментов есть свои границы. Природа не лжет даже под пытками, она не будет последовательно выдавать воспроизводимый результат, если на самом деле все обстоит не так. Но если переусердствовать с пытками, природа может ввести ученого в заблуждение: она признается, что результат эксперимента — правда. Но правдой это будет только в особых условиях — условиях, созданных ученым в лаборатории. Такая правда — искусственная, это просто лабораторный артефакт.

Ключевое понятие в науке — воспроизводимость. Любой ученый в любой лаборатории должен, повторив тот же эксперимент, получить тот же результат. Такой результат уже надежен настолько, что на него можно опираться в дальнейших рассуждениях и дальнейших экспериментах. Самое тяжкое обвинение в адрес ученого — это «невоспроизводимость» его эксперимента. Этот вердикт ставит под вопрос не только его научную квалификацию, но и этические принципы.

Если же воспроизводимость оказывается следствием насилия над природой, то такая воспроизводимость не слишком полезна. Чтобы быть полезным, результат должен быть не только воспроизводимым, он должен быть… наверное, правильнее всего сказать — растяжимым. Надо добиться, чтобы можно было расширять эксперимент, исследовать его другие возможности, делать его фундаментом для других экспериментов.

Это легко понимаешь, оглядываясь назад. Но как понять, стоит ли проявлять упорство, как определить, когда надо продолжать попытки с тем же экспериментом, когда менять его условия, а когда лучше свернуть с ошибочного пути — или пути, который не приведет к решению при используемой технике исследования?

Как решить, что же делать?

Это вопрос, который решается на основе суждения. Ведь в науке важен не столько интеллект сам по себе, сколько способность выносить суждения, делать выводы. Или, возможно, все дело в везении. Джордж Штернберг не собирался открывать пневмококк — и не собирался открывать, что лейкоциты поглощают бактерии. У него не было такой цели, эти поиски отвлекли бы его от основной задачи — поиска (оказавшегося безуспешным) возбудителя желтой лихорадки. Учитывая его способности, он бы наверняка прославился, сосредоточившись на этих «побочных» задачах, — а так его имя помнят только историки науки.

Выводы — весьма сложное дело: ведь отрицательный результат еще не означает, что гипотеза неверна. То же самое можно сказать о десяти отрицательных результатах и о ста. Эрлих считал, что «волшебная пуля» существует, химические соединения способны излечивать болезни. Рассуждая таким образом, он решил испытать некоторые химические соединения при определенных инфекциях. Всего Эрлих испытал более 900 соединений. Каждый эксперимент начинался с надежды. Каждый эксперимент выполнялся невероятно тщательно. И каждый эксперимент заканчивался провалом. И вот Эрлиху наконец удалось найти соединение, которое сработало. Этот результат не просто привел к появлению первого лекарства, способного вылечить инфекцию, — этот результат подтвердил правильность выводов Эрлиха, и в итоге тысячи ученых вступили вслед за ним на путь дальнейших поисков.

Откуда мы знаем, что открыли истину? Находясь на передовой исследования, мы не можем этого знать, мы можем только перебирать варианты.

Томас Гексли советовал: «Разумеется, есть время слушать чужие наставления, но есть время и выбирать свой путь, невзирая на опасности».

Томас Риверс, молодой ученый из «Хопкинса», был членом армейской комиссии по пневмонии. Позднее — всего через несколько лет — он обнаружит разницу между бактериями и вирусами, станет одним из самых авторитетных в мире вирусологов и сменит Коула на посту главы госпиталя Рокфеллеровского института. Объясняя, как трудно определить, верны ли выводы, он привел в пример двух своих коллег из Рокфеллеровского института — Альберта Сейбина и Питера Олицки, которые «доказали, что вирус полиомиелита растет только в нервной ткани». По словам Риверса, «это была изящная работа, абсолютно убедительная. Все в нее поверили».

Да, поверили все, за исключением Джона Эндерса. Сейбин и Олицки так долго возились с вирусом в лаборатории, что он успел мутировать. Этот вирус-мутант действительно рос только в нервной ткани. Эндерс получил Нобелевскую премию за выращивание вируса полиомиелита на других тканях: именно его открытия в итоге привели к созданию вакцины от полиомиелита. Та досадная ошибка едва не погубила карьеру Сейбина, но он продолжал упорно работать и в конце концов создал лучшую вакцину от полиомиелита. Олицки тоже немало преуспел в науке. Но если бы Эндерс с его интуицией оказался неправ, то его собственная карьера могла бы пойти прахом.

Рихард Пфайффер настаивал, что открыл возбудителя гриппа, его этиологическую причину. Пфайффер обладал огромным авторитетом — всего на полголовы ниже Пастера, Коха и Эрлиха. Конечно, его репутацию было не сравнить с репутацией любого довоенного американского ученого. Кто бы бросил ему вызов?

Репутация придавала его открытию огромный вес. Во всем мире многие ученые признавали его правоту, верили в нее. Некоторые принимали это утверждение за аксиому: без Bacillus influenzae гриппом заболеть невозможно. «Мы не обнаружили ни одной палочки гриппа», — писал один европейский ученый. Следовательно, заключил он, «это не грипп».

Показать оглавление

Комментариев: 2

Оставить комментарий

  1. BobbyTrilm
    Temporary Phone NumbersVoice Mailing Using Temporary Phone Numbers - Digital Marketing Gide line virtual phone number for smsFree Virtual Phone Number For SMS - The Good Things It Offers - BELLE AND SEBASTIAN Temporary Phone NumbersWhat Are Temporary Phone Numbers? - Apache Forum temporary smsLooking For Temporary Phone Numbers Is Easy - FCC-Gov sms phone numbersSend and Receive SMS From a Virtual Number - Seumasb Blog Temporary phone number administrations offer clients security. In any case, there are sure circumstances when individuals will in general abuse such administrations. In case you're as yet uncertain whether you ought to buy in to a specific assistance however need to attempt it first before you settle on a ultimate choice,
  2. Brandonfat
    milk thistle herbal eriktomica.panel.uwe.ac.uk/stilfr.html game drug wars rpp.chapter-a.nl/lorazfr.html homeopathic adhd remedies