Время обнимать

ГОРЕ ОТ УМА

Артем

Приглашение поступить в аспирантуру сразу после окончания университета мама и Муся приняли с большим восторгом. Цветы запоздалые, как сказал бы Сашка Цейтлин. Несомненно, маме виделась для единственного сына карьера ученого, профессора математики или физики (она не очень различала), лекции в переполненной студентами аудитории (обязательно — амфитеатром!), уютная квартира в старинном доме с роялем и огромной во всю стену библиотекой. А еще лучше загородная усадьба, этакое Шахматово, флоксы и хризантемы, чай на террасе, теплый свет лампы, интересные содержательные разговоры с гостями, тоже профессорами или, по крайней мере, музыкантами. Многие годы мама страстно и, как ей казалось, в глубокой тайне мечтала, что у них с Тёмой сложатся такие же отношения, как у Сашеньки Бекетовой с Блоком. Все совпадало — ранний неудачный брак, воспитание мальчика в семье дедушки профессора, непостижимая внутренняя связь между матерью и гениальным сыном. Наверняка во времена юного студента Шнайдера путь в науку являлся достойным и уважаемым. И наверняка подкреплялся достойной зарплатой.

Ровно за год до окончания Тёмой университета, в июле 1992 года объявили свободный курс рубля, и цена доллара с официальных шестидесяти копеек подскочила до 125 рублей. А сегодня, в девяносто третьем, доллар стоил уже 1300 рублей, и знающие люди ожидали дальнейшее стремительное обесценивание — в два, а то и в три раза. Мусины накопления в размере пяти тысяч рублей, которыми она страшно гордилась и завещала Тёме на покупку квартиры, в одну минуту превратились в пыль, еле успели потратить на стиральную машину. Стипендия аспиранта, повышенная в 1993 году специальным указом президента, предоставляла шанс не умереть с голоду. Доценты и даже профессора оценивались не выше служащего на автозаправке. И в то же время сосед по дому, туповатый парень, с девятого класса бросивший школу, открыл вдвоем с напарником частный ремонт автомобилей и купил квартиру в престижном, обратно переименованном в Графский переулке, который, кстати, раньше назывался Пролетарским.

То есть новая жизнь требовала нового подхода к трудо­устройству, и путь в науку, как мечтали мама с Мусей, явно сюда не вписывался.

Кстати, мамин хор, к ее великой радости и гордости, стал одним из самых востребованных детских коллективов! Началось с того, что пожилой концертмейстер перенес инфаркт и ушел на пенсию, и мама со своим консерваторским образованием решила развивать сразу два направления — программу а капелла, то есть только пение текстов без аккомпанимента, и инструментальную программу, но в голосовом исполнении. Оба направления были не новы, но тексты на немецком и итальянском в исполнении совсем маленьких детей звучали по-настоящему божественно, а когда звонкие детские голоса в полном соответствии с гармонией сплетались в струнные квартеты и трио и потом переходили к «Болеро» Равеля, весь зал вставал. Детям особенно нравились почему-то трехголосные инвенции Баха, они с упоением вели свои партии так тонко и чисто, что у зачарованных слушателей перехватывало дыхание и даже Тёма однажды чуть не прослезился. Желающих записаться в хор с каждым днем становилось все больше, и мама решилась наконец поднять плату, что никого не удивило.

Петр Афанасьевич тоже успешно трудился в школе, которую недавно переименовали в лицей, и хотя его зарплата далеко не достигала маминой, они жили вполне сносно и даже съездили в отпуск в Венгрию. Но, к сожалению, продолжали жить в съемной квартире, накопить на собственную при растущей дороговизне не было никаких шансов. Чердак на Лахтинской к ужасу Муси давно требовал ремонта, ступени на лестнице стерлись, штукатурка отваливалась кусками размером с тарелку, и Артема не покидало чувство вины, когда его беспокойная бабушка, останавливаясь после каждого пролета, тащила наверх авоську с продуктами. К тому же жить с ней в одной квартире становилось все труднее, приходилось отчитываться за каждый шаг, а позднее возвращение Артема домой превращалось в психическую атаку со слезами и валокордином.

Отдельная проблема, впрямую связанная с местом жительства, состояла в том, что у Тёмы не складывались отношения с женщинами. В школе ему сначала нравилось быть младшим, девчонки относились с подчеркнутой заботой, обнимали и угощали пирожками, будто он моложе не на год, а на все десять. Но со временем такие шуточки стали здорово раздражать, особенно когда Саша Цейтлин застенчиво признался, что у него с Катей Зайцевой было уже два раза и что это полный кайф! Конечно, Саша жил с родителями, которые с утра уходили на работу, а по выходным любили уезжать к родственникам на дачу. Это вам не бдительная Муся с горячим обедом в любой час дня и ночи.

С поступлением в университет ситуация практически не изменилась. Не считая навсегда запомнившейся поездки с Сашей «на практику» в Белоруссию, Артем уезжал только один раз — в 92-м году к Дине и тете Асе в Израиль. Можно не говорить, что Ася оказалась достойна своей старшей сестры и ни разу никуда не отпустила Артема без сопровождения — будь то экскурсия или просто прогулка по набережной в Тель-Авиве. Двою­родный брат Ленька из бледного питерского мальчика превратился в бравого загорелого и абсолютно самостоятельного парня в тельняшке и кроссовках на босу ногу, на полголовы выше самого Тёмы. Леня учился в Акко в морской школе и ночевать приезжал только два раза в неделю, но они успели подружиться и почувствовать трудно объяснимое кровное родство. Они даже внешне походили друг на друга, в первую очередь голубыми глазами и шнайдеровским выдающимся носом, но в Лёне сразу чувствовалась другая степень свободы, на которую не посягали ни мать, ни бабушка. Тем более Дина, к изумлению питерской родни, за прошедшие четыре года успела родить аж двух сабр, как их называли родители, хорошеньких кудрявых хулиганок Майю и Мири. Оказалось, сабра — красивое местное дерево с жесткими цветами-колючками, и рожденный в Израиле ребенок считается на него похожим — такой же колючий, независимый и прекрасный.

Если бы посторонний человек спросил тогда Артема, как ему нравится Израиль по сравнению с Россией, он бы смог только рассмеяться — можно ли сравнить заиндевевшую ель в глубоком сугробе и длинную, как столб, не дающую тени и покоя пальму? Тетя Ася, Дина и ее муж Гриша изо всех сил хвалили местную жизнь, солнце и вечное лето (ты подумай, в ноябре 22 градуса!), прекрасные продукты и теплое море, но все время пробивалась тоска по прошлому — то вдруг в разговоре всплывала Мариинка, то Летний сад и Русский музей, даже простой Лиговский проспект казался из Израиля верхом архитектурного совершенства.

Артем бродил в сопровождении Дины по Хайфе и Тель-Авиву и поражался четырехэтажным облезлым домам-коробкам, замусоренным тротуарам, толстым крикливым женщинам в обтягивающих рейтузах. На минутку представил здесь маму с ее любовью к холодному серому морю, тишине и навсегда заведенному порядку. Норковый палантин на пляже!

И в то же время поразительно хотелось вписаться в беззаботную пеструю толпу, так же бродить вдоль набережной, покупать жареные орехи и початки кукурузы, пить гранатовый терпкий сок, выжатый у тебя на глазах смуглым и красивым, как бог любви, парнишкой в шортах и шлепанцах. Отдельно поразили девочки — загорелые, голоногие, в наглых разноцветных лифчиках, слегка прикрытых майками, с обалденными гривами длинных кудрявых волос. Артем разговорился с одной такой лахудрочкой:

— Нет, не родилась, родители привезли в два года. Нет, не из Русия, а из Молдова. С бабушка говорим дома на русский, но это ужас, все слова шипячие.

— Какие? — не удержался Артем

— Шипячие и трещатые и ужасно длинные: уходя-щая, говоря-щая, бибе-лиотека, бено-запыравка.

Артем уже хохотал во весь голос, а она все продолжала:

— …препо-даватель, само-обрезование.

Потом все-таки перешла на английский. Нет, пока нигде не учится, продает мороженое. Ой, совсем не вкусно, через два дня не можешь смотреть! Учиться? А зачем сейчас решать, когда впереди еще два года армии! Потом? Потом поедет в Австралию. Многие ребята стремятся в Азию или Южную Америку, а ей хочется именно в Австралию. Ха-ха, не только кенгуру, просто интересно, другая сторона Земли!

Она потрясающе смеялась, белоснежные зубы чуть выдавались вперед, и губы казались пухлыми, африканскими.

Нет, замуж раньше тридцати не собирается. Ну в двадцать восемь. И только не за русского! Мама говорит, что русский муж — натуральный саудовский шейх, ни на что не годится! Вот ты, например, умеешь готовить? А с детьми играть? И сколько детей хочешь иметь? Наверняка одного!

Что ж, если быть честным, Артем никогда даже не задумывался, откуда берутся обед, чистые глаженые рубашки, свернутые в аккуратные клубочки носки. Муся и мама готовили и убирали, это считалось нормальным, все вокруг так жили. И по поводу детей. Да, он представлял одного ребенка, да и то с трудом. Собственно, у всех по одному ребенку — у Муси и Аси, у мамы, почти у всех маминых подруг. Чертовщина!

Он вернулся домой со смутным чувством неприятия и белой зависти. Ясно одно — нужно много, очень много зарабатывать. Только так можно добиться независимости. И при этом обязательно выделить время для поездок по миру. Вот чего он хочет больше всего на свете — независимости и путешествий! И потом возвращаться домой, в прекрасный любимый город. К любимой женщине.

 

В поисках работы главным пунктом оказалось знание английского языка, а вовсе не диплом с отличием. В то страшное лето девяностого года, сразу после возвращения из Белоруссии, Саша предложил Артему вместе записаться на двухгодичные очень профессиональные и серьезные курсы английского. Не исключено, что он попробует переехать в США по линии еврейских беженцев. Артем огорчился, но не удивился. Знакомые вокруг все больше разделялись на две противоположные группы — одни считали, что нужно как можно быстрее бежать из Союза, пока опять не закрыли границы, а другие радовались, что сброшено иго коммунизма и открывается новый исторический период с большими перспективами именно в России. Вот и в Сашином доме не утихали споры и даже скандалы на тему эмиграции. А началось с того, что старшие Цейтлины собрались подать документы в Германию, поскольку с 1990 года ГДР, а потом и объединенная Германия разрешила советским евреям переселяться в статусе беженцев, то есть с получением медицинской помощи и жилья. В Ленинграде эта акция пользовалась особой популярностью, поскольку переселиться в европейскую страну с привычным климатом казалось намного легче и приятнее, чем в Израиль с его постоянными войнами, безумной жарой и безумным языком. Но Саша встал насмерть. Он кричал, что дедушка переворачивается в могиле, что родители плюют на память погибших в Шамово, что только самые толстокожие никого не потерявшие в войну евреи могут добровольно переехать на родину фашизма, потому что пепел сожженных не стучит в их холодное сердце. Артему было жалко Сашу, жалко его родителей, переживших блокаду, они элементарно устали от пустых прилавков и равнодушных врачей, мечтали пожить в хороших условиях и сделать отцу операцию на сердце. Ему хотелось крикнуть Саше, что нельзя судить всех немцев, что его прабабушка Бетти, была святым человеком, что убийцы не имеют национальности. Но он молчал, потому что больше всего на свете боялся напомнить другу о человеке с автоматом на старых фотографиях в забытом богом краеведческом музее Могилевской области.

В конце концов родители Цейтлины решили, что Саша уедет один, устроится на работу и потом вызовет их к себе. Но хотя бы в Америку, а не в Израиль, где папино сердце не вынесет жары.

Одним словом, курсы принесли двойную пользу: с одной стороны, три раза в неделю по три часа Артем скрывался от расспросов и увещеваний семьи по поводу разрыва с дедом, с другой — выучил английский язык на уровне свободного владения! Конечно, он тоже не раз задумывался об отъезде заграницу, но как только представлял себе мамин хор а капелла, Петра Афанасьевича с любимым томиком Фета, Мусю в каракулевой шубе с потертыми манжетами, становилось ясно, что с такой командой на дачу выехать сложно — не то что в чужую страну!

И вот прошло три года, Саша уехал в Чикаго и устроился лаборантом в Иллинойский технологический институт в надежде в дальнейшем попасть в магистратуру, а Тёма нашел очень удачную работу! Как ни странно, информация пришла от Петра Афанасьевича — один из его бывших учеников рассказал, что серьезной фирме требуется толковый математик со знанием иностранных языков.

Кстати, сын самого Богоявленского успешно защитил диссертацию по новым направлениям в экономике и получил приглашение на ставку доцента в Таллинском университете. Серьезное везение, поскольку Прибалтийские страны, и особенно Эстония, становились все более независимыми, почти европейскими. Конечно, если не придираться к неизгладимой совковости сферы обслуживания и общей облезлости.

— Потому что, в отличие от Коломейцева, Петр Афанасьевич поддерживал сына во все годы учебы!

Это была мамина больная тема. К счастью, с началом работы в новой фирме вопрос о финансовой помощи со стороны отца стал абсолютно неактуальным. Потому что Артему предложили огромный оклад! Примерно в четыре раза превышающий его собственные мечты и планы.

Фирма, где он начал работать, арендовала небольшое, прекрасно оборудованное помещение на берегу Мойки, с суровым охранником на входе, но без какого-либо внятного названия. Как объяснил Артему его непосредственный руководитель Андрей Федорович, они выступали посредниками между крупными предпринимателями и банками, оформляли покупки по безналичному расчету, а также долевые вклады и ссуды. Работа оказалась несложной, и вполне хватило бы знания математики за девятый класс, но огромное количество документации занимало весь день, а иногда и часть ночи. Понятно, что вся информация являлась закрытой для посторонних, да и кому он мог рассказать, разве только Мусе!

Иногда руководство фирмы устраивало корпоративы, то есть красиво обставленные вечеринки в небольших, но дорогих ресторанах, где вскоре очень просто решилась проблема Тёминой затянувшейся девственности. Две секретарши, а также несколько длинноногих похожих, как близнецы, блондинок, специально приглашенных на мероприятие, были веселы и беззаботны, не потребовалось больших усилий, чтобы оказаться наедине с одной из них в уютной нише того же ресто­рана. Девушка, в отличие от взмокшего неловкого кавалера, прекрасно понимала, что снимать и как повернуться, поэтому уже через полчаса слегка помятый Артем вернулся в зал с чувством сытости и легкого омерзения, словно съел на голодный желудок огромный приторный торт. Стыдно вспомнить, но подобные приключения повторились еще несколько раз, что поделать, если для настоящих романов и любви совсем не оставалось времени.

 

Они познакомились, как ни смешно, тоже в ресторане, модном, недавно открывшемся на Невском элитном ресторане, где Артем отмечал с коллегами квартальную премию. Премия очень вовремя помогала закончить ремонт и плюс к тому — определиться с планами на отпуск. Да, он купил квартиру! Страшно удачно, совсем недалеко от их старого дома на Лахтинской. Довольно давно, уже лет пятнадцать назад, там снесли разрушенное еще в войну здание и построили вполне современную башню. Мама не раз говорила, как ей нравится этот дом и как, наверное, удобно жить с лифтом и мусоропроводом. И вот, прошу любить и жаловать, собственная двухкомнатная квартира на десятом этаже! Главное, прежние жильцы торопились с отъездом и практически не торговались. При получении ордера Муся тихо расплакалась — она никогда не сомневалась, что любимый внук станет ценным специалистом и состоятельным человеком и что он обязательно покинет скудную старую жизнь на чердаке! Теперь она может спокойно умереть.

Мама со страстью занялась ремонтом! Нужно было решить несколько важных вопросов — выбрать деревянные шкафчики для кухни или более практичные, но менее красивые пластиковые? Голубую плитку в ванную или белую но с нарядным цветным ободком? И наконец, стелить ли дорогой дубовый паркет во всей квартире или в спальне оставить старые доски и накрыть ковром от стены до стены? Бабушка выступала главным советчиком, немотря на то что настроение ее несколько раз в день переходило от восторга к отчаянию и обратно. Впервые в жизни беспокойная заботливая Муся оставалась жить совсем одна, и перспектива так ее ужасала, что даже жизнь под одной крышей с Богоявленским казалась более приемлемой. Она почти решила предложить Наташе вернуться на Лахтинскую, пусть даже с Петром Афанасьевичем, но Артем ловко сменил тему, потому что у него была совсем другая идея.

Итак, они познакомились в ресторане. Не в театре или филармонии, не на выставке импрессионистов, а в дорогом модном ресторане на Невском, такая вот случайная ничем не объяснимая нелепость. Девушка за маленьким угловым столиком сидела совершенно одна, без сигареты и бокала вина, как сидят обычно девушки в баре, и явно никого не ждала. Артем даже на мгновение подумал, что это секретарша Андрея Федоровича. Идиот! Она так же походила на секретаршу шефа, как сам Андрей Федорович на их охранника Колю. Застенчивая, еле заметная улыбка, тонкие кисти рук, почти невидимый лак на ногтях. И чуть выступающие, манящие взгляд бугорки груди под тонкой блузкой. Почти незаметные складки у рта помогали понять, что перед вами прекрасная женщина, а не двенадцатилетняя девочка, случайно заглянувшая во взрослую жизнь. Официант склонился в полупоклоне, поставил на столик вазочку с фруктовым салатом. Музыка заиграла что-то грустное, пьяно-щемящее, и Тёма, обычно не выносивший ресторанные мелодии и танцы, вдруг поспешно направился в сторону незнакомки, поклонился и протянул руку. И тут же подумал, что кланяться официант умеет лучше.

Да, никого не ждет, вдруг стало грустно и захотелось побыть среди людей. К тому же у нее завтра день рождения, пусть будет иллюзия праздника. Валентина. Ужасно старомодное имя, но так назвали в память о бабушке. Только год назад переехала, мама и отчим живут в Смоленске, и она жила в Смоленске, училась на экономиста-бухгалтера — ненужная невыносимая жизнь. Все бросить не страшно, страшно остаться и никогда не узнать, чего ты достоин на самом деле! Ничего не объясняла, просто собралась и уехала, кто сможет понять, что твоя мечта не повышение зарплаты или собственная квартира, а школа живописи? Очень хочется освоить рисунок на шелке. И акварель, самое главное — акварель! Почти прозрачная, без этого грубого мазка и толстых слоев масла на холсте. Где же учиться живописи, если не в Петербурге. Возлюбленный город, как возлюбленный человек, — единственный на всю жизнь!

Сотрудники весело пялились, понимающе улыбались. На мгновение подумал пригласить ее за общий стол, но тут же стало стыдно непристойной дороговизны закусок, ополовиненых тарелок с икрой и семгой. Еще приставать начнут, черти пьяные. Валентина (какое певучее нежное имя!), словно услышав его мыс­ли, вдруг заторопилась, заспешила домой — родители должны звонить с поздравлениями, да и пора, пока поймаешь такси. Артем рванулся за курткой, отодвинув гардеробщика неловко подал легкую недорогую шубку, зашарил по карманам в поисках ключей от машины. И совершенно забыл записать ее телефон!

Она снимала комнату в Кузнечном переулке. Так повезло, что соседи — старые ленинградцы, очень деликатные и почти не мешают. Артем хотел припарковаться, но Валентина уже легко скользнула из машины, чуть коснулась его щеки нежными горячими губами. Нет, подниматься ни к чему, зачем вам такое грустное зрелище? И все, и убежала, растаяла в темноте, он даже не успел ответить.

Почти до утра Артем не мог заснуть. Вспоминал пушистые очень светлые волосы, ускользающую музыку, нежное дыхание на щеке. Господи, не дай разнять объятья! Пытался все-таки задремать хотя бы на час, закрывал глаза, и тут же наплывало нестерпимое желание, губы пересыхали, рука тянулась к ее груди — почти физически ощущал теплую нежную кожу и напряженный сосок. Как он мог уехать?! Словно последний кретин уехал, не спросил ни фамилии, ни номера квартиры. И даже телефон не записал. Даже телефон!.. А вдруг она исчезнет, переедет в другой дом, вернется в Смоленск?! И он ее больше не увидит, не найдет, потеряет навсегда, как теряют тупые безмозглые болваны лучший единственный шанс в своей жизни.

Розы в такой ранний час были непомерно дороги, но он не задумываясь выбрал семь штук с самыми длинными стеблями и капельками влаги на лепестках. Счастливое число. Какое счастье, что она сказала про день рождения, не так дико заявиться в шесть утра. Какое счастье, что запомнил подъезд, что дверь выходила во двор, что пожилой дядька с пакетом мусора в руках вывел гулять мелкую тощую собачку. Старик молча кивнул в сторону парадного — четвертый этаж, правая дверь. Под звонком висел перечень жильцов, он сразу нашел: Валентина Самохина три звонка, и, еле сдерживая дрожь в руке, нажал: раз, два, три! Она открыла так быстро, будто заранее знала, знала и понимала все, что с ним проиходит. Даже то, что он не закрыл автомобиль и не выключил зажигание.

Из машины в лифт Артем перенес ее на руках, не ступать же на снег в домашних тапочках! Горячие бедра под тонким халатом обжигали руки, он еле дождался медленно ползущей кабинки, еле пережил бесконечную смену цифр — пятый, седьмой, восьмой, десятый! Не помнил, как открыл дверь, чуть не поскользнулся на новом паркете (все-таки мама поменяла и в спальне!). Твоя единственная женщина не станет жеманничать и повторять ненужные слова, не отправится на кухню или в душ, а только молча раскинет руки и застонет в объятьях, и душа твоя улетит и вернется, сто раз улетит вместе с ликующим телом и вернется, и обретет наконец восторг и успокоение.

— Я никогда больше тебя не отпущу! Никуда и никогда!

Господи, как она смеялась, как прижималась пылающей щекой к груди. К его грубой мужской груди, недостойной такой награды.

— А как же ты пойдешь на работу? Спрячешь меня за пазухой?

— Да, спрячу!

— А как же я буду рисовать?

— Так и будешь рисовать, у меня за пазухой. В крайнем случае в моем доме. Только не вздумай опять ускользнуть.

— А если ускользну? Улечу, как Снежная королева, или растаю, как Снегурочка? Ты будешь сердиться?

— Нет, я никогда не буду на тебя сердиться. Я просто умру.

На следующий день они отказались от комнаты в Кузнечном переулке. Хозяйка, начала было ворчать, но Артем не торгуясь заплатил за месяц вперед и тут же забрал вещи. На губах горел аромат ее кожи, руки начинали дрожать при одном воспоминании о запрокинутой в поцелуе голове и копне светлых волос на по­душке. В субботу они отправились за покупками, долго бродили, взявшись за руки, любовались на золоченую мебель с гнутыми ножками, хохоча вспоминали Кису Воробьянинова. В конце концов Валя выбрала зеркало с тумбочкой и лампу волшебного персикового цвета, словно специально под цвет ее лица. Уже стемнело, мягкий пушистый снег кружился в свете фонарей, и вместе с ним кружилась голова, и хотелось закрыть глаза и поверить наконец, что это не сон. Машина легко тронулась с места и понеслась по проспекту.

Они поженились в начале марта. Валя очень хотела настоящее свадебное платье из дорогого салона — только один день побыть принцессой, только несколько часов. Артем безоговорочно соглашался, хотя больше всего любил ее коротенький сарафан на лямочках, открывающий ноги и хрупкие плечи. Муся никак не могла выбрать между строгим нарядом из шерсти и шелковым, но устаревшего фасона, и на всех обижалась. Мама в темно-синем невозможно элегантном платье и Петр в замшевом пиджаке с темно-красной бабочкой несомненно стали украшением праздника, особенно на фоне бесцветной Валиной матери и отчима в траурном черном костюме. Больше Тёма ничего не запомнил, кроме очень громкой музыки. Только когда остались наконец одни и Валя в чем-то кружевном, жутко соблазнительном (как будто можно было еще больше его соблазнить!) улыбнулась и откинула на край кровати мешающую подушку, он понял — да, сбылось!

Страшно поверить, но в свои двадцать шесть он имел все — высокооплачиваемую работу, японский автомобиль, собственную квартиру и самую нежную и очаровательную женщину, какую только можно пожелать.

 

Потом Артем много раз пытался вспомнить, когда появилось неясное чувство тревоги и близкого несчастья? С чего началось? Может быть, с неприятностей на работе? Нет, фирма процветала, Артему дважды повышали оклад (было страшно подумать, сколько зарабатывает сам Андрей Федорович), но от тупой многочасовой гонки болела голова и все больше нарастало чувство отвращения. Бухгалтер с красным диплом! Андрей Федорович располнел, заматерел и брался теперь только за очень крупные договоры. Артем старался не задумываться о проходящих через его руки суммах — пятьдесят миллионов долларов, сто пятьдесят, пятьсот. Появлялись никому не известные названия фирм, с которыми уже знакомые клиенты, и целые предприятия заключали миллионные контракты, потом эти фирмы исчезали, как фантомы, валюта уходила в иностранные банки, в своем кругу данные операции назывались обналичиванием или, еще проще, отмыванием денег. Достаточно финансового техникума, а не красного диплома ЛГУ, чтобы разобраться. Андрей Федорович, глядя на каменное лицо Артема, зло усмехался:

— Да, мой мальчик, считай, что ты на Уолл-стрит 1920 года, начальный капитал делается именно так. Они раньше начали и сегодня позволяют себе забыть. Будь спокоен, мы тоже забудем!

Если бы можно было забыть прямо сейчас! С каждым днем ненавистной работы все больше хотелось куда-то уехать или улететь, да, улететь очень далеко и высоко, неспешно пожить на берегу просторного горного озера, посидеть с удочкой или просто поваляться на поляне. Почему-то именно озеро вставало перед глазами, огромное зеркало воды с отраженными горными вершинами и бескрайними зарослями травы и цветов. Но все коллеги и знакомые «их круга» с упоением говорили только о покупках — новых автомобилях, антикварной мебели, бриллиантах. И в поездках ценили только модные курорты, роскошные отели и бассейны, голубые от плитки и растворенных химикатов. Иногда Артему казалось, что он сейчас задохнется, утонет в пошлости и скудости разговоров. Куда его занесло, зачем? Карету мне, карету!

Если бы забыть или лучше совсем не знать, что Саша получил профессора и ставку в университете. Да, Саша Цейтлин, мой первый друг, мой друг бесценный, после нескольких лет молчания объявился! Благодарение Богу и развитию компьютеров! Первые два года в Америке Саша страшно вкалывал на самых разных работах и еще по вечерам развозил пиццу, но все-таки прорвался в магистратуру и сразу по окончании взялся за докторат. Учиться оказалось ничуть не сложнее, чем в ленинградском вузе, даже интереснее. И вот теперь получил место старшего преподавателя и собственный кабинет! Зарплата, конечно, скромная, профессор вам не директор банка, но зато атмосфера университета. Жаль, что невозможно описать все сразу: кампус, семинары и диспуты студентов, старый парк, конференц-зал и особенно библиотеку! (Отдельным файлом прилагалась фотография библиотеки с тяжелыми кожаными креслами и стеллажами темного дерева — декорация к спектаклю «Из жизни профессора»). Но главное, Тёма, главное — круг общения! Среди преподавателей встречаются потрясающе интересные люди, можно слушать и спорить до полуночи. Кстати, кажется он собрался жениться. Анна Дэвис, аспирантка с кафедры английской литературы. Никогда не думал, что с женщинами кроме сексуальной близости может быть настоящее духовное родство.

Валя! Валя — его радость и мука. Вот отчего ныло сердце и хотелось закричать от отчаяния. Она жила с ним в одном доме, спала в одной постели, ласково улыбалась по утрам, но ее не было! Словно прекрасная оболочка, слепленная природой для восхищения — стройные ноги, нежный овал лица, глаза в золотых крапинках, трогательная, почти детская грудь. Для восхищения, но не для жизни.

Сначала Артем думал, что все дело в Художественной академии. Валя не прошла, причем уже второй раз. Как и в первый, сразу после приезда из Смоленска, приемная комиссия забраковала почти все ее работы. Артем искренне сочувствовал, ругал предвзятость экзаменаторов, но в глубине души, мучаясь и сгорая от стыда, был рад. Эти потенциальные однокурсники, наглые бородатые гении, привыкшие к натурщицам и обнаженному телу, наверняка сведут с ума любую женщину. И кто сказал, что художником можно стать только в Академии, а писателем в Литературном институте? В конце концов, существуют частные уроки для развития техники, а дальше все зависит только от самого человека. Учитель легко нашелся и стоил вполне реальных денег, Валя немного ожила, потащила Артема в Гостиный двор за новыми платьями, весь вечер крутилась перед зеркалом, окончательно сводя его с ума. Но через несколько дней вернулись молчание и отчужденность.

Несмотря не подростковую худобу и хрупкость, Валя была на два года старше Артема, дураку понятно, что красивые женщины не сидят до двадцати восьми лет на печке в ожидании бухгалтера Коломейцева. Бесконечно злясь на себя, он пытался расспрашивать, но только нарвался на слезы: пожалуйста, если Тёма ее любит на самом деле, он должен обещать никогда не задавать никаких вопросов.

Однажды за завтраком вдруг вспомнил любимую с детства книгу «Три товарища» и похолодел от нахлынувшего страха. Может быть, Валя больна и скрывает от него? Да, больна страшной неизлечимой болезнью, как болела прекрасная неповторимая Пат? Он давно заметил ее бледность и усталость по утрам! Но сегодня другое время, можно найти хорошую клинику, уехать за границу. Слава богу, есть деньги, а он, кретин, еще думал поменять работу. Нет-нет, она совершенно здорова, с детства занимается спортом, любит правильное питание. Только небольшая анемия с тринадцати лет из-за сильных кровотечений, чисто женская проблема.

Найти в медицинской энциклопедии раздел гине­кологии и маточных кровотечений оказалось сущим пустяком.

— Ляленька, твои женские проблемы прекрасно лечатся — железо, витамины, внутриматочная спираль. Но советуют для начала забеременеть и родить. По-моему, гениальная идея! Ты кого хочешь, мальчика или девочку?

— Не поможет, — вдруг почти злобно сказала Валя, — роды не помогут, уже проверено.

— Что?! Что ты хочешь сказать, о чем ты?

— О родах. Три года назад. Нет, уже скоро четыре. Дочку зовут Настя, если тебе интересно.

 

Нет, у нее в мыслях не было обманывать и скрывать! Но встреча с Артемом и их сказочный роман казались такими хрупкими, нереальными, невозможно счастливыми. Она решила только переждать немного, поверить, что Тёма на самом деле здесь, что он так любит ее. И вдруг все закрутилось — предложение, свадьба, приезд родителей…

Да, девочка живет с ее мамой. Хорошие условия, отдельная комната, кружок гимнастики. Вдруг выдергивать из теплой привычной жизни, тащить на свадьбу в чужой город, что она может понять в свои четыре года? Да, отец ребенка тоже в Смоленске. Собственно, из-за него и не рассказала, так страшно и мучительно вспоминать.

Вале было двадцать три, а ему сорок три. Седые вис­ки, загадочный взгляд, элегантный, как Ричард Гир. Генеральный директор только что открывшегося нового банка, говорили, специльно переехал из Москвы поднимать их целину. Там, в банке, и познакомились, она пришла узнавать по поводу ссуды на учебу. Такая дура, была уверена, что Художественная академия ее ждет не дождется. Да, понимала, что женат, но сколько угодно людей расходятся и начинают новую жизнь! Тем более она сразу забеременела и он настаивал на сохранении ребенка. Оказалось, он и не думал о разводе! Возомнил себя турецким султаном — одна женщина для официальных приемов, другая — для личных утех, мол, почти все его друзья имеют вторую семью. Кроме того, ему нравится иметь много детей, благо он всех их может содержать.

Тёма вдруг вспомнил израильскую лахудрочку — саудовский шейх, именно так она и говорила.

Но она не собиралась жить в гареме! Она мечтала рисовать, путешествовать, быть любимой и единственной, поэтому тайно собралась и уехала в Питер. Уверена, что Тёма может ее понять, она была совершенно одна. Нет, этот тип не слишком спорил, согласился обеспечивать девочку, но только при одном условии: Настя должна жить в Смоленске, под его контролем. Иначе нанимает адвокатов и в три минуты лишает Валю материнства.

— Но теперь ты не одна! Давай тоже наймем адвокатов, что за средневековье?!

— Милый, ты просто не понимаешь, какой это страшный человек. И потом Настя живет в прекрасных условиях, мама с отчимом ее обожают, никто ни в чем не нуждается. И дорога к ним очень простая — ночь на автобусе, билеты дешевые, а на самолете и вовсе полтора часа! Как по Питеру в час пик.

Артем долго собирался с духом, прежде чем решился рассказать своим. Муся всплеснула руками и явно собралась разразиться гневной тирадой, но мама довольно жестко ее остановила. Что ж, разве Муся забыла, что Наташа сама родила ребенка от не слишком подходящего человека? Правда, ни при каких условиях она не смогла бы оставить сына в другом городе, но тут каждый решает для себя, не им судить.

Тем временем за окном светилось лето. За окном, потому что Артем по-прежнему вкалывал до ночи, но в выходные все-таки успевали нагуляться до одури, ездили в Петергоф и Пушкин, покупали бусы, колечки, самодельных кукол и прочие безделушки, обожаемые Валей. Отпуск шеф обещал только в сентябре, и не более двух недель, мама ворчала, что крепостной строй отменили сто пятьдесят лет назад, Муся даже всплакнула пару раз по поводу Тёминого усталого вида, но Андрей Федорович платил, значит, и музыку заказывал.

Они выбрали Грецию! Продолжение лета и солнца, теплое, как парное молоко, море, все через край — свет, синь, свобода. Скромные белые домики местами облупились, но увитые цветами и зеленью были чудно хороши, особенно когда поднимал глаза и видел парящий над городом Парфенон. Валя в майке и шортах казалась античным мальчиком, сандалии подчеркивали тонкие щиколотки, и все время хотелось встать на колени и поцеловать аккуратные бронзовые пальчики. Она обожала бродить по туристким лавочкам, накупила целый ворох льняных платьев и рубах и на Тёму напялила шикарную ковбойскую шляпу с кисточками. Вечерами сидели в кафе на площади, ели хрустящую жареную рыбу с маслинами.

— Тёма, ты знаешь о чем я мечтаю? Жить в своем домике! Пусть совсем маленьком, и не здесь, а в Петербурге, но обязательно с деревянной лестницей и камином. Осенними вечерами я буду спускаться тебе навстречу в длинном до полу мягком платье и вязаной шали, представляешь? Словно времени не существует вовсе. А на втором этаже будет настоящая мастерская, разноцветные тюбики с краской, холсты, прислоненные к стене, чтобы никто случайно не увидел неоконченную работу. Как я не люблю нашу бездарную башню, тесную квартиру, вонючий мусоропровод. И лифт, особенно лифт! У меня клаустрофобия начинается, всякий раз, как вхожу в эту коробку и еду на десятый этаж.

В первый момент Артем расстроился и растерялся, но тут же сообразил, что сам Господь помогает осуществить давний план по переселению родственников. Только нужно заранее проверить цены на аренду в коттеджном поселке. Прошлым летом сотрудник пригласил в гости на новоселье — чудесное место, лес, речка, если нет пробок, можно за час доехать до работы.

Он управился за месяц, никаких проблем, если можешь заплатить! Вале решил ничего заранее не рассказывать, как и маме, только объявил, что предлагает всей семьей отметить ноябрьские праздники. Пусть Октябрьская революция не совсем удалась, но праздник отменять грех, они с Валей приглашают на ужин. Форма одежды парадная.

Ужин начался великолепно. Фразу по поводу формы одежды мама, конечно, не могла пропустить. Все втроем явились благоухающие, нарядные, с огромной корзиной цветов, бутылкой шампанского и коробкой пирожных неземной красоты — свежие ягоды и фрукты тонули во взбитых сливках, крошечные эклеры в разно­цветной глазури были разложены веером, а по краям уместились корзиночки с орехами. Куда там скучным шоколадным картошкам Тёминого детства! Валя в простом, на первый взгляд, но жутко стильном и дорогом коротком платье сразила даже стойкого Петра Афанасьевича. Короче, вечер начинался триумфом, а закончился катастрофой.

Главное, Артем совершенно не подготовился к такому развитию событий и, не дожидаясь первого тоста, торжественно объявил о своем плане. Суть заключалась в том, что мама получает от Тёмы дарственную и поселяется вместе с Петром Афанасьевичем в ею же любовно обустроенной квартире в башне. Муся остается главным хранителем семейной истории, то есть квартиры на чердаке, но теперь ей не будет скучно и одиноко, поскольку мама всегда может забежать из соседнего дома поболтать и обсудить мировые проблемы, а также за­нести продукты и прочие покупки. И наконец, Артем и Валя переезжают в чудный небольшой дом с камином и деревянной лестницей, расположенный в коттеджном поселке почти в черте города. Все документы уже оформлены, он даже позволил себе наглость подделать мамину подпись на дарственной, благо почерки у них очень похожи. Оркестр, туш, пожалуйста!

Было приятно смотреть, как у всех расширились глаза, как Валя порозовела от удовольствия, а мама ахнула и всплеснула руками.

— И мы сможем совсем скоро переехать в свой дом? — спросила Валя шепотом.

— Да, хоть послезавтра! Договор на аренду оформлен.

— На аренду? — Лицо Валентины вдруг резко побледнело. — Разве ты не купил этот коттедж?

— Радость моя, приятно, что ты так высоко меня ценишь, но на покупку дома еще предстоит заработать. Хотя бы на первый взнос.

— Но наша квартира стоит достаточно дорого! И расположена в хорошем районе, в современном кирпичном доме. Неужели не хватит даже на первый взнос за какой-то коттедж в поселке?

Мамино лицо покрылось красными пятнами, Петр Афанасьевич закашлялся и поспешно вышел на кухню.

— Милая, — вступила в беседу слишком долго молчавшая Муся, — разве вы не поняли, Тёма не продает свою квартиру, а дарит маме. Кстати, Наташа сама оплатила полную замену паркета. Но, главное, она вырастила заботливого внука, благодарного сына и щедрого любящего мужа! Разве вы хоть в чем-то встречали отказ? Могу только пожелать вам такого же сына.

— Надеюсь, моему сыну никогда не придется тратиться на родителей. Может, мы должны также подарить маме машину и мебель? И не нужно слишком много говорить о Тёминой щедрости по отношению ко мне. Каждая женщина имеет такого мужа, какого заслуживает. Надеюсь, Петр Афанасьевич согласится.

Нет, Артему не пришлось вступаться, потому что все трое тут же ушли. Даже лифт словно по заказу уже стоял на десятом этаже. Что он должен был сделать — накричать, ударить, выгнать ее из дому? Сами воспитывали в уважении к женщине, а теперь бросили один на один с непонятной страшной Валентиной? Он только молча собрал посуду и выбросил в ведро пирожные. Ужасно, но Тёма любил свою жену, даже сейчас любил. Сердце разрывалось от ее слез и незнакомого прежде выражения растерянности и испуга на красивом лице. Господи, подскажи, что я должен сделать?

До вечера она лежала на кровати, свернувшись клубочком, но Артем не подходил и не пытался заговорить. Зачем и о чем? Жуткая пустота заполняла голову, вспо­мнил, что не ел с утра в ожидании праздничного стола. И Валентина почти не ела, с ее-то анемией, только обморока не хватает. За спиной раздались тихие шаги, звякнула поднимаемая трубка телефона.

— Наталья Викторовна, это я, Валя. Наталья Викторовна, дорогая, простите, пожалуйста! Я понимаю, что вела себя ужасно, наговорила гадостей, самой страшно вспомнить. Все из-за токсикоза, клянусь вам. Тошнит и тошнит, ум за разум зашел. Не хотела пока говорить, даже Тёма не знает, всего шесть недель. И перед Марией Самойловной извинитесь за меня, пожалуйста, она такая милая и заботливая. Да-да, спасибо, и я вас обнимаю!

 

Как он не хотел ехать в этот никчемный Милан, боже мой, как не хотел! Еще ладно бы Флоренция или Сиена, но толкаться по магазинам и платить бешеные деньги за очередные бренды и тренды? Специально раскручивают, сволочи, для таких дурочек, как его Валентина.

К тому же на работе начался полный аврал. Собственно, ситуация нагнеталась уже давно. Примерно год назад у Андрея Федоровича обнаружили диабет, причем довольно серьезный. Корпоративы и красотки секретарши испарились, как и обильные обеды с коньяком, приходилось думать о здоровье и содержании жены с двумя детьми и любовницы с трехлетним мальчиком. Те самые две семьи, которые на самом деле позволяли себе многие нувориши. Счастье, что Валя не позволила так себя унизить!

Тёмин шеф теперь часто уезжал на отдых, а место секретаря заняла элегантная дама лет сорока пяти, Ирина Станиславовна, в отличие от прежних потаскух, опытная и грамотная. Заместитель Андрея Федоровича, толстый, как Карлсон, и такой же нелепый Сеня Карнаухов, оставался за главного, но в силу полной дурости, скорее, мешал и к тому же лез в рискованные проекты. Пару месяцев назад он с гордостью заявил о новых потрясающих клиентах, ни больше ни меньше как из Госдумы. Андрей Федорович накопал и ему лично поручил продолжать — потому что Питер находится в стороне и вести здесь частные деловые операции намного спокойнее. Артему впервые стало по-настоящему страшно, он день и ночь мечтал уйти из фирмы, но для собственного дела не набиралась пока начальная сумма. Очень много расходов уходило на семью — аренду коттеджа и няню для ребенка, к тому же он недавно купил Валентине новую машину. И вот теперь еще поездка в Милан! Куча ненужных расходов, и Колю опять оставлять с чужим человеком. Все-таки странно осознавать, что сыну уже два года!

Беременность Валя переносила мучительно тяжело. Гемоглобин постоянно падал, вокруг глаз залегли тени, бледное родное лицо не покидало выражение страдания. Артем с ужасом смотрел на синие набухшие вены и несоразмерный живот, торчащий поперек Валиного тела как огромная азиатская дыня. Мальчик родился тоже анемичный, очень слабенький, но милый. Крошечный беленький ангел. Имя Коля никому не нравилось, но так звали покойного Валиного отца, не поспоришь. Благо, Муся тут же вспомнила, что сына Андрея Болконского тоже звали Николенькой, уж не говоря о русских царях. Благородное старинное имя.

Более всего Артем был счастлив, что закончились Валины мучения. От слабости она почти сразу прекратила кормить грудью, ничего страшного, она и дочку не кормила, а выросла крепкая здоровая девочка. Кстати, толстенькую белобрысую Настю Артем видел только два раза и оба раза болезненно ревновал и огорчался сходством с его единственной Ляленькой, этакая маленькая ухудшенная копия. Первые полгода он метался между рынком и детской поликлиникой, покупал свежие ягоды, деревенский творог, самое лучшее и дорогое питание для младенцев. Мальчик почти не спал, тоненько плакал и стонал. Чтобы не будить Валю, Артем приспособился спать в кресле возле Колиной кроватки, клал теплую руку на вздутый крошечный животик, нашептывал песенку, не открывая глаз. С двух месяцев по настоянию Валентины пригласили няню. Разве непонятно, что Артем скоро загнется от усталости, и ей самой необходимо восстановиться, заняться йогой и плаваньем, или Тёма хочет видеть вместо жены подушку на курьих ножках? Кроме того, она мечтает наконец пойти на курсы итальянского. Мечта всей жизни! Он слушал и смеялся над этой кокеткой, мало кому меньше грозили курьи ножки! Но пусть себе плавает и говорит по-итальянски, начнем осуществлять мечты всей жизни, что нам стоит!

Муся, конечно, жаловалась маме и ворчала, что безот­ветственно оставлять такого крошечного мальчика с няней. Но, во-первых, нужно знать Мусю с ее вечными страхами, а во вторых, никто другой все равно не мог помочь. Тем временем Валя записалась на курсы, похудела и похорошела, завела новую стрижку. Они два раза смотались за границу — в Париж и Лондон, купили Вале качественную обувь, а ему — шикарное пальто из твида. Правда, няни постоянно менялись, несмотря на самые хорошие рекомендации, Артему не нравилось показное рвение и равнодушие к ребенку, а Валя считала, что няня могла бы и хозяйством заняться за такую зарплату, а не только сидеть у телевизора. Полтора года промучились, три раза обращались в самые лучшие агенства, которые охотно брали деньги за услуги, но ничем реально не услужили. Наконец Валя твердо заявила, что им нужна не местная няня, а из региона. В стране полно обед­невших районов, где люди мечтают о половине той суммы, которую они платят. Тем более приезжая няня не станет требовать отгулов и отпусков, ей все равно некуда пойти. Вот недавно порекомендовали приличную женщину сорока лет, учительница музыки, двое детей школьников, которых нужно кормить. Такая не станет выпендриваться и лениться.

Женщина по имени Надежда Дмитриевна приехала через неделю. Да, очень заинтересована, в их городе страшное обнищание, музыкальная школа закрылась, страшно подумать о завтрашнем дне.

— Вы сошли с ума! — снова запричитала Муся. — Мать не может нормально заботиться о чужом ребенке, когда двое своих брошены!

К сожалению, разговор происходил в субботу, когда все трое приехали полюбоваться на Колю.

— Почему брошены? — вежливо возразила Валентина. — Они остались с бабушкой. Представьте себе, есть бабушки, готовые растить собственных внуков.

— Да-да, мы в курсе, — так же вежливо ответила мама и даже улыбнулась, — но позвольте, Валюша, одно замечание. Как бы странно вам ни показалось, есть также мамы, которые сами растят своих детей. Не бегут каждый день на массаж или уроки итальянского, не сидят до поздней ночи в ресторане, а занимаются ребенком — укачивают, кормят, читают книжки. Разве самая лучшая бабушка или тем более няня могут заменить мать?

— Наташа, Валюша, — заспешил Петр Афанасьевич — не будем ссориться. Валя, нам понятно ваше желание отдохнуть от ребенка, но и вы должны понять, что Наталья Викторовна не может бросить работу и сидеть с Колей. Прошу эту тему больше не поднимать и не сметь ей грубить! Не сметь, я сказал!..

Стыдно признаться, Артем не только поразился, но и обрадовался заявлению Петра Афанасьевича. Ма­ма отомщена, Валентина будет поменьше зарываться, а ему, слава богу, можно не вмешиваться и не принимать чью-то сторону.

И больше ничего не шевельнулось в душе — ни сомнение, ни боль, ни предчуствие близкой катастрофы. Через два месяца они уехали в Милан.

Что ж, они оба любили Италию, хотя Артем часто подтрунивал над банальностью своих вкусов. Покажите хотя бы одного человека, который скажет, что не впечатлен Римом, не влюблен в Сиену и равнодушен к Флоренции. Но Милан, несмотря на театр Ла Скала и до тошноты перегруженную легендами картину Леонардо «Тайная вечеря», совершенно Артема не привлекал. Да Валентина и не стремилась в театр, шикарные модные бутики — вот что сводило ее с ума, завораживало, как циничный жестокий гипнотизер. Но Артем сто лет назад понял, что спорить с женщинами по поводу магазинов непродуктивно и даже опасно. Ладно бы Валя с ее прекрасной фигурой, но и мама, и даже Муся обожали платья и покупки, вернее, сам процесс покупок. Буквально за неделю до отъезда они с мамой три часа проходили по новому огромному торговому центру в поисках подарка для Николеньки, успев по дороге приобрести три модные рубашки Петру Афанасьевичу, уютный кардиган, будто специально связанный для Муси, и с десяток милых сумочек и маечек к предстоящему лету. Что уж сердиться на Валю, выросшую в скромной смоленской глубинке.

Если бы она в который раз не завела разговор о покупке дома! Теплый ветер, пьянящий аромат цветущих деревьев, нарядная толпа на площади, итальянская скороговорка, непонятная и оттого еще более упоительная — ничто не могло отвлечь его жену от надоевшей бесполезной темы. О мама миа!

— Валя, милая, я не могу сейчас собрать нужную сумму, извини. Дом — не туфли, а брать ссуду под большой процент неразумно. Тем более я не уверен, что хочу продолжить работу именно в этой фирме.

— Но необязательно собирать всю сумму! Можно внести большую часть и потом постепенно закрыть остаток. Например, за год.

— А большая часть по-твоему лежит в моем левом кармане?

— Почти. Просто нужно продать старую квартиру на Лахтинской. Представляешь, есть реальный покупатель, которому требуется именно Петроградская сторона. Очень состоятельный тип, хочет пристроить лифт и еще один этаж над чердаком. Бывают на свете чудаки!

— А Муся?!

— Господи, твоей Мусе восемьдесят лет! Сколько можно таскаться пешком на чердак? Она переедет к ма­ме и Петру, ты же сам отдал им нашу квартиру.

И даже тогда он не встал и не выбросил ее в окно вместе с новыми платьями. Идиотское воспитание, вечная привычка извиняться и оправдываться, искать причину в себе. Только хлопнул дверью и потом долго тупо бродил по опустевшим улицам. На какого хрена ему сдался этот отель, площадь, Милан, Италия, наконец?!

 

Телефон зазвонил за два дня до отъезда. Поздно вечером. Мама никогда не звонила в такое время и вообще любила ложиться рано.

— Тёмочка, сынок, ты только не волнуйся. Сядь, пожалуйста, я хочу сказать… Тёмочка, Муся умерла.

— Что-то случилось? — Валентина без косметики вдруг показалась бледной как моль. И голос такой же, шуршащий.

— Можешь радоваться, квартира освободилась!

 

Билет удалось поменять, но только на завтра. Мама беспрерывно плакала и винила себя, хотя ничьей вины не было, Муся умерла во сне как истинный праведник. Петр Афанасьевич мотался с документами, хотели захоронить к бабушке Бетти, из-за каких-то санитарных норм разрешения не выдали. Дина рвалась приехать из Израиля, но не могла оставить малых детей и только отчаянно рыдала в трубку, не зная, как сказать Асе. Зато прилетел Леня. И даже в растерянности и тяжелом огорчении от всего происходящего Артем страшно обрадовался кузену и в очередной раз пожалел, что почти не получается общаться.

Днем приехала Арина, сразу взялась помогать, мыть стаканы, что-то убирать и расставлять по местам, как умеют только женщины. Измученная мама прилегла, а они вышли с Леней на проспект и посидели немно­го в ближайшем кафе, молча выпили за упокой рабы Божьей Муси, дочери Бетти. Леня вдруг накрыл голову кепкой и, закрыв глаза, начал что-то говорить на иврите. Он читал молитву! Было неловко и стыдно плакать, да еще на людях, но Артем не смог удежаться, потому что с Мусей уходила лучшая часть его жизни. Веселой, как походка клоуна, беззаботной жизни и незаметной невозвратной любви.

Потом Леня спросил про Арину и очень удивился, узнав, что она врач и уже несколько лет работает в детской больнице. Артем и сам удивлялся, ведь только что ходила за ним, открыв рот, и вот вам — прекрасная взрослая женщина, ноги не хуже, чем у Валентины, целевой бренд одним словом. Если бы у Арины сложился с Ленькой роман! Тут же представил братца в кепке и выгоревшей футболке рядом с обеими девицами — ботильоны, платье-кюлот, жакет от Альберты Ферретти — и чуть не заржал в полный голос. Сват нашелся, лавры бедной Муси покоя не дают. Кудрявая лахудрочка с африканскими губами ждала его брата на жаркой набережной, беззаботно смеялась, манила страстными библейскими речами. Кому нужны эти шипящие и шуршащие!

 

Только к вечеру Артем добрался домой. Открыл дверь своим ключом и сразу услышал бодрый голос Надежды Дмитриевны:

— …вот и умница, вот и молодец!

Еще успел подумать, что Муся напрасно волновалась…

— А по математике тоже четыре? Что ты говоришь? Я так рада, сыночек!

Она говорила по телефону! А где же Коля? Так рано уснул?

В ванной горел мирный свет, игрушки плавали в пене, и Артем не сразу понял, что Коля лежит лицом вниз. Лицом вниз, почти погрузившись в воду.

— А-а-а-!.. — Надежда Дмитриевна так заорала, что он чуть не выронил сына — своего мальчика, своего чудесного маленького мальчика с бледным лицом и плотно сомкнутыми синими губами. — Боже мой, я только что смотрела, только недавно, ой мамочки!..

Она пулей вылетела из ванной, бросилась в свою комнату, но Артем уже не видел и не слышал ничего и только много позже узнал, что Надежда Дмитриевна убежала из их дома навсегда. Без вещей и в тапочках, только схватила кошелек с остатками зарплаты за прошлый месяц, надо надеяться, ей хватило на билет до дому. Валентина дико безумно орала в трубку, что найдет ее, из-под земли достанет эту гадину, эту убийцу и засудит навсегда, навечно, чтобы она сдохла, и дети ее сдохли, и следа их не осталось на земле. Но на самом деле убийцами были они сами, Колины отец и мать.

 

Нет, Коля не умер. Вернее, почти не умер, скорая сумела раздышать его до слабого пульса. Все остальное сделала Арина — заинтубировала, подключила к ИВЛ, выклянчила отдельную палату у злющего, как ротвейлер, заведующего реанимацией. Арина, его почти-сестра, сто лет не звонил, ни разу не спросил, как справляется одна. А ведь знал, что переехала от родителей, разошлась с мужем. Лучших людей в своей жизни не ценил и не берег, жалкий тупой идиот.

Валентина узнала от мамы Наташи. Позвонила из Милана выразить соболезнование по поводу смерти Муси, и мама, задыхаясь от ужаса, выдавила несколько слов. Артем не удивился, что Валя не перезвонила ему и не прилетела тут же из Италии. Потому что ее больше не было, он был уверен, что ее больше нет. Он сам почти умер, когда увидел то, что увидел, но разве он носил Колю девять месяцев в животе, мучился тошнотой и одышкой? Разве он рожал ребенка в крови и муках? Разве Валя могла не умереть после случившегося?

Только через две недели пришло сообщение на электронную почту: она в Смоленске, с врачами Коли говорила по телефону, пожалуйста, не нужно ни искать, ни утешать. В ближайшее время она не в силах вернуться.

— Шоковое состояние, — прошептала мама, — у нее просто шоковое состояние. Время лечит, мой дорогой, нельзя так отчаиваться, тебе еще потребуется много сил.

Через три недели Коля начал дышать самостоятельно и пришел в сознание. Вернее, он открыл глаза, и это все. Не плакал, не звал маму, ничего не говорил. Если давали пить — пил, есть — ел. На ложечку страстно любимого прежде мороженого даже попытался улыбнуться. Врачи уходили от ответа, морщились, говорили общие слова. Мозг слишком долго находился без кислорода, но если ребенок начал дышать и глотать, то есть шансы и на дальнейшее улучшение. Может быть, даже встанет на ноги.

Еще через месяц стало ясно, что на полное выздоровление рассчитывать не приходится. Коля тупо смотрел перед собой, иногда бессмысленно улыбался. На ножках стоял плохо, но все-таки постепенно научился ходить за руку, покачиваясь при каждом шаге.

Все это время Артем ночевал на чердаке. Пустой дом, пустые бессонные ночи среди Мусиных вещей. Да, ночи выматывали не меньше тупого сидения возле больничной кроватки, поэтому неожиданный звонок телефона даже обрадовал.

— Артем Ильич, как хорошо, что я вас застала наконец! Мы предварительно договорились с Валентиной Николаевной, но требуется согласие всех прописанных жильцов, то есть и вас, и Марии Самойловны Шнайдер. Как по поводу чего? Продажи квартиры, конечно. Мы обсуждали еще два месяца назад. Понимаете, у нас довольно широкие возможности для покупки жилья, но муж давно мечтал вернуться на улицу детства. И вдруг ваша квартира — не просто Петроградская сторона, но именно Лахтинская! Он уже все проверил, получить разрешение на достройку лифта и дополнительного этажа вполне возможно. Если у вас ничего не изменилось, будем рады подписать договор.

Что ж, с жильем в любом случае требовалось что-то решать. Артем продолжал на автопилоте платить за аренду коттеджа, но было исключено везти туда больного ребенка. Еще невозможнее казалось отбирать у мамы квартиру в башне, пусть она и настаивала на обратном обмене. Продажа чердака на этом фоне становилась прекрасным выходом. Тем более согласия Марии Самойловны Шнайдер больше не требовалось.

 

Гораздо более сложной и мучительной темой оставался вопрос с работой. В первые дни трагедии Артем отправил шефу просьбу об отпуске за свой счет в надежде потом уйти окончательно. Но Коле требовалась длительная реабилитация, частная медсестра, дорогие лекарства-стимуляторы, пришлось вернуться на прежнее осточертевшее место. Теперь вся нагрузка упала на близких. Мама готовила еду, носила в больницу тяжеленные сумки с морсами и бульонами, дарила подарки нянечкам, но особенно Артема растрогал Петр Афа­насьевич. Он официально ушел на пенсию, оставив за собой только факультатив по физике, а все свободное время посвящал Коле — купал, кормил, водил по коридору, бережно поддерживая за спинку. На работе Артем, как и прежде, тонул в документах, ни с кем не успевал да и не хотел общаться, поэтому не знал размаха проблемы, пока Андрей Федорович не вызвал его к себе в кабинет для личного разговора

— Сука, блядь сушеная, как я прозевал?! Это подстава Тёма, понимаешь, подстава!

Артем не сразу понял, что речь идет об Ирине Станиславовне.

— Вляпались по самое то! Главное, тысячу раз повторял — проверить каждый счет отдельно! И как можно дольше не подписывать. Крутиться, утираться, благодарить, но не подписывать! Это крах, Тёма, полные кранты! Ладно, без паники, Карнаухов подписал, козел, он пусть и выкручивается. И платит тоже он! Я пока перебазируюсь в Лондон, Галка и дети со мной, Катерине передашь деньги, тут наличными!

Любовница шефа Катерина, услышав новости, принялась плакать и материться, одновременно пересчитывая купюры, но Тёме ее жалеть не хотелось. Ни ее, ни шефа с его детьми от разных баб. Еще один саудовский шейх, твою мать!

— А что со мной, продолжаю работать в прежнем режиме?

— Продолжай, Тёма, продолжай. Премию я тебе выписал заранее, не дрейфь, может, еще и выживем. Но заявление об уходе подготовь на всякий случай. Вчерашним числом. Нет, какая блядь, ты только подумай, какая блядь!

Он писал ей каждый день. Писал, стирал с экрана и опять писал, мучительно подбирая слова.

 

Валюша, дорогая, уже почти полгода, как мы не виделись, как ты дышишь, чем занимаешься, не достает ли анемия? Девочка моя, еще не все потеряно — Леня обещает консилиум в Израиле, Арина нашла какого-то нового гениального невропатолога. Очень помогает Петр Афанасьевич, а мы еще над ним смеялись. Квартиру на чердаке продал очень выгодно, деньги у нас на счету, какая ты умница, что организовала. Честно говоря, эти деньги — единственная точка опоры сейчас, я в подвешенном состоянии, фирма вот-вот накроется. Знаешь, в твоей нелюбимой башне (где теперь живет мама) продается трехкомнатная квартира, не на десятом, а только на втором этаже, тебе не придется даже заходить в лифт! Зато если ее купить, появится отдельная комната для сиделки. Пока Коля требует постоянного ухода, плюс лекарства, плюс консультации врача. Поживем немного, потом Коля поправится, я открою свою фирму, и все наладится. Главное, я люблю тебя, я очень тебя люблю.

 

Ответ пришел только через месяц.

 

Письмо получила, спасибо. Я в курсе состояния Коли, каждую неделю говорю с его врачом. Насколько я поняла, нет никакой надежды на восстановление мозговых функций, то есть ребенок навсегда останется дебилом. Правильно было бы засудить эту сволочь, пусть всю жизнь платит за нанесенный ущерб, но что с нее возьмешь. Говорят, в Питере есть хороший до­рогой интернат для неполноценных детей, у твоей мамы наверняка сохранились связи в гороно, пусть узнает. Но если ты хочешь сам заниматься Колей, я не возражаю.

Тёма, пойми меня правильно, я не вернусь. Вся наша жизнь рухнула, и не только из-за несчастья с Колей. Ты казался мне таким надежным и перспективным, а в результате предлагаешь соседство своей мамы, больного ребенка и общий туалет с сиделкой. Через два дня я улетаю в Неаполь, мой бывший преподаватель итальянского обещал помочь с устройством — он уже давно вернулся домой. Может быть, я найду наконец свою любовь. Я высылаю подписанные документы о разводе, думаю, остальное ты оформишь без моего личного присутствия. И еще. Я забрала со счета деньги за проданную квартиру на Лахтинской. Я ведь сама нашла покупателей и должна с чего-то начинать жизнь в Италии. Тем более вам с мамой остается квартира в башне, десятый этаж всегда хорошо ценится.

 

Экран его комьютера был совсем новым и шрифт ярким и крупным, ничего не перепутаешь.

На следующее утро с незнакомого номера позво­нила Катерина и рыдая сообщила, что Карнаухов застрелился.

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий