Время обнимать

КАК ЗАКАЛЯЛАСЬ СТАЛЬ

Артем

Если верить маме, в детстве он был совершенно счастливым ребенком с русым чубчиком и голубыми глазами. Что ж, глаза до сих пор голубые, трудно спорить. Остальное к настоящему моменту требует уточнения: вместо русого чубчика лысина до самого затылка, вместо счастья — постоянное чувство давней тупой усталости. В тридцать пять лет Пушкин написал: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Он чувствовал, что осталось только два года жизни, или случайно набросал и пошел пить чай с баранками? Артему тридцать шесть, возраст Христа прошел, возраст Пушкина догоняет. Покой и воля?

Покой — это горное озеро глубоко внизу, среди зарослей бамбука, прозрачное, как воздух, озеро, так что с высоты видны тени водорослей и стаи мелких рыб. И тишина, звенящая от стрекоз. И облака под ногами.

А все остальное — обязанности и воля нести их на себе до самого конца.

 

— А кто это у нас проснулся? А кто здесь такой хороший, мальчик?

Да, у него была самая красивая и ласковая мама и самая добрая бабушка Муся, у которой можно выпросить что угодно, даже шоколадку перед обедом. И дед Виктор с потрясающими рассказами про пиратов. И цирк с акробатами и клоунами, и Новый год с подарками, и лето на море. Теплое яркое солнце скользит по комнате, веселая серенькая птичка чирикает за окном.

— Здравствуй, солнышко! Здравствуй, птичка! Я про­снулся!

Сколько-то ранних лет жизни Артем вовсе не думал об отце. У некоторых детей есть папы, у некоторых вообще никогда не было или были и пропали А папа Тёмы, Илья Коломейцев, не пропал и не потерялся, наоборот — он талантливый музыкант и работает в другой стране, музыканты часто выступают в разных странах. У Тёмы на полке с книгами хранится пластинка с папиным портретом на обложке, на день рождения и на Новый год Коломейцев всегда звонит Артему, а маме и бабушке передает привет. О чем тут думать?

Первый раз мир покачнулся в разговоре с Аринкой. Вернее, Тёма сам напросился. Он любил ездить в гости к деду Виктору и Елене Сергеевне на Первое мая и другие праздники, потому что приезжали Аринка с Сережей, и всем детям обязательно давали на десерт пирожные, причем можно было самому выбирать — хоть эклер, хоть корзиночку. Правда, мама перед каждой поездкой непонятно сердилась, долго выбирала платье и говорила Мусе: «Какая милая семейная традиция», но женщины часто говорят непонятные вещи, стоит ли обращать внимание. Конечно, он не мог по-настоящему дружить с семилетней Аринкой и тем более с малышом Сережей, который постоянно ныл и ябедничал, но все-таки веселее, когда в гостях есть дети. И дед любил повторять, что Арина — его младшая сестра, и Тёма должен ее любить и защищать.

Обычно Тёма приезжал с мамой, а Аринка с Сережей, мамой Гулей и папой Рудиком, но в тот раз дети приехали только с Гулей, и Тёма немного удивился.

— А твой папа не придет?

Если быть до конца честным, он не просто так спросил, потому что дядя Рудик, как и Артем, обожал эклеры, и часто под строгим маминым взглядом Тёме приходилось проявлять вежливость и брать сухую липкую картошку.

— Нет, — неожиданно злобно прошептала Аринка, — мой папа больше никогда не придет.

— Он уехал в другую страну? Работать?

— Нет, — вздохнула Арина, — в другой город. И работать, и не работать, он теперь совсем с нами не живет.

— Мой папа тоже с нами не живет.

— Да, я знаю, все мужчины предатели и козлы.

— Ты что, рехнулась?

— Может, еще скажешь, моя мама рехнулась? Просто мужчины всегда так делают — сначала женятся с одной женщиной и у них родятся дети, а потом с другой. И у них опять родятся дети.

— С чего ты придумала?!

— Я не придумала. Вот смотри — дедушка сначала женился с твоей бабушкой Мусей, а потом с моей бабушкой Леной. И твой папа женился с другой тетенькой, и мой папа тоже теперь женился с новой женой, и у него родилась новая дочка Маша. А раньше говорил, что я его любимая девочка. А у твоего папы целых два новых ребенка — и девочка, и мальчик.

— Откуда ты знаешь?!

— Знаю, и всё.

Больше всего его поразило, что Арина, которая таб­лицу умножения еще толком не выучила, разбиралась в таких путаных вещах. И ничего не наврала, потому что в тот же вечер Тёма решил уточнить у мамы.

— Да, сынок, — вздохнула мама, — у папы есть другая жена и дети, но нас это не касается, нам и так хорошо, не правда ли? А откуда ты знаешь, кто тебе сказал?!

— Знаю, и всё.

— Запомни, — строго сказал он Аринке, когда все опять встретились у деда на Первое мая, — я никогда не буду предатель и козел, поняла? И у меня не будет никаких новых детей, я даже старые игрушки не выбрасываю, потому что это нечестно.

И Арина обняла его и поцеловала в щеку.

 

Что же, если быть объективным, отец Артема — вполне положительный тип, не какой-нибудь алкаш и злостный неплательщик алиментов. Он остался жить в Чехословакии, женившись на коренной пражанке, успешно вырастил двух новых детей, но и старого сына не обижал, алименты платил строго по закону до самых восемнадцати лет, день в день. Мама еще многие годы не могла успокоиться, что именно до восемнадцати.

— А университет?! — с гневом вопрошала она Мусю за неимением других сочувствующих. — Кто должен содержать его сына до окончания университета? Или образование ребенку не обязательно получать, пусть идет вагоны грузить?!

Никакой логики в маминых обидах не просматривалось. Отца она сама оставила, о чем любила вспоминать в спорах с Мусей как о самом правильном в жизни поступке. Жили они намного лучше многих Тёминых одноклассников, поскольку мама работала методистом целого района, и ей периодически платили прогрессивки, и если Тёма заболевал, ему покупали самые дорогие фрукты и даже красную икру. Их общая с мамой комната прекрасно делилась пополам книжными полками, при этом на маминой половине помещались шифоньер и ее обожаемое новое трюмо (Тёма балдел от этих названий), а роскошный, с гнутыми ножками и зеленым сукном на крышке письменный стол профессора Шнайдера перешел в полное Тёмино владение. Понятно, что университет он окончил без проблем, поскольку никто тогда и не слыхал о платном образовании, кстати, единственный в группе получил красный диплом. Мама принципиально не сообщила отцу, это была ее личная заслуга.

Да, не настолько бедно они жили, насколько маму жгла обида, что своим детям Коломейцев ничего не жалеет. Кажется, она не ожидала, что брошенный муж так быстро и удачно женится. Женская логика в действии! Смешно, что она так много говорила о деньгах и ску­пости Коломейцева и при этом сама была абсолютной безалаберной растратчицей, обожала приглашать полный дом гостей, покупала красивые дорогие подарки. Ведь обычно наглость более всего раздражает хамов, а ложь — отъявленных обманщиков. Артем, приходится признать, тоже часто транжирил и пижонил по любому поводу. Может, слишком легко достались первые деньги? Или хотел доказать маме и самому себе, что не нуждается в помощи никакого Коломейцева? Что ж, хотя бы успел пожить по-человечески, можно вспомнить без сожалений и оправданий. Например, поездку в Таиланд на собственное двадцатипятилетие. Двадцать пять, мир принадлежит тебе, банковский счет пополняется стремительно, нет ума испугаться, нет страха остановиться. Всех пригласил — школьного друга Сашку Цейтлина, Арину, девятиклассника Сережу, нескольких университетских приятелей, классного паренька с новой работы. Как они поразились, когда получили бесплатные билеты! Сережка тогда, наверное, и влюбился в Таиланд, обалдел от свободы, жары, парящей в воздухе беззаботности. Бедный зуб­рилка, заморенный ленинградским сопливым климатом, впервые задышал, наконец засмеялся в полный голос, как голенастый жеребенок, вырвавшийся из загона! Гуля до сих пор считает, что именно Артем сбил с верной дороги ее несостоявшегося гения. А как классно тогда потусили, как оттянулись! В ресторане на берегу моря подавали очень вкусную рыбу, рис и огромные тарелки овощей в пряном соусе, его гости чуть язык не проглотили, особенно Аринка. Артем тогда впервые обратил внимание, как смотрится его кузина — обалденные ноги, явно перепавшие от бабушки актрисы, но вместо чудиновской бесцветности — смуглый румянец во всю щеку и колдовские темные глаза — персияночка-полоняночка. Да-да, мамочка, ничего не забывается, ни ваша вожделенная Цветаева, ни заверения, что самые красивые дети рождаются от смешанных браков. Интересно, почему такое хорошее правило не распространилось на твоего сына?

В детстве мир кажется дружелюбным и веселым, потому что тебя любят просто так, любят и всё. Старенькая бабушка Бетти, тетя Ася и дядя Маркуся, их дочка Дина и муж Дины дядя Гриша. Что ни скажешь и ни сделаешь — восхищение окружающих тебе обеспечено. Помнится, Тёма любил вслух читать книжку габровских анекдотов, и все подряд — мама, Муся, Дина делали вид, что им страшно интересно. И старательно смеялись. Даже когда у Дины родился мальчик Леня, все родные в первую очередь поздравляли Тёму и радостно повторяли, что он теперь старший брат. И хотя Леня, похожий на тощую некрасивую куклу, только орал или спал в коляске, было приятно ощущать себя старшим братом. Благословенные времена!

Следующее отрезвление вошло в жизнь Артема благодаря, как ни смешно, все тому же Коломейцеву. Тёму давно огорчало, что в их маленькой семье так много фамилий: Муся — Шнайдер, мама — Приходько, он сам — Коломейцев, тем более в доме только и слышалось: «от Коломейцева не дождешься, Коломейцев не сочтет нужным, забудь про Коломейцева». Понятно, что речь идет об отце, но все равно неприятно. Наконец однажды его осенила гениальная мысль! Тем более Муся не раз сокрушалась, что скоро никто не вспомнит ее любимого папу, профессора Шнайдера.

— Бабуль, я придумал, поменяю фамилию и стану Шнайдером. Артем Шнайдер — классно звучит, почти как иностранец.

Но Муся, к его изумлению, категорически отвергла такую идею!

— Забудь и не придумывай глупостей!

— Но почему?! Ты же сама говоришь, что я похож на твоего папу? Может, я тоже стану профессором Шнайдером?

— Да, милый, обязательно станешь профессором, я ни минуты не сомневаюсь, но с фамилией Шнайдер тяжело жить на свете, это еврейская фамилия.

— И что?

— И все. Забудь без вопросов! И не мешай мне готовить обед.

Продолжать разговор было бесполезно, спрашивать маму тоже расхотелось, поэтому Тёма решил посоветоваться со своим одноклассником Сашей Цейтлиным, которого часто называли евреем.

— Да, — сказал Саша, — с еврейской фамилией тяжело, могут даже убить. Но мне плевать! Подавятся и сдохнут, как фашисты сдохли.

— Убить? Ты что, как это убить?

— Ты с луны свалился? Да евреев тысячу лет убивают или даже две тысячи, мой дед рассказывал. Какой-то идиот придумал, что они Бога распяли, Иисуса Христа. А этот Иисус сам был евреем, представляешь?! Тем более Бога вообще нет.

— Сашка, это легенды такие. Помнишь «Легенды и мифы Древней Греции»? Так и про Иисуса, и про царя Давида придумали, никто точно не знает, что было две тысячи лет назад!

— Совсем того или прикидываешься? — Саша выразительно покрутил пальцем у виска. — Да в нашу вой­ну, в которой мой дед воевал, уничтожили шесть миллионов евреев! Концлагеря специально строили, печи, чтобы трупы сжигать. Даже детей сжигали. Мой дедушка ушел на фронт, а его мама, младшая сестра и два брата пропали без вести в Белоруссии. У себя дома! Дед после войны поехал искать хотя бы соседей или бывших знакомых, но даже свидетелей не осталось. Теперь заболел, лежит и целыми днями пишет письма в какие-то организации. Думаешь, хоть кто-то отвечает? Ничего, я вырасту и сам поеду! В Гомельскую область, слышал когда-нибудь?

Если задуматься, дед Виктор не зря сразу невзлюбил его друга. Если бы Артем не познакомился с Сашей, не поехал в Белоруссию, не попал в Гомельскую область… Нет, в Могилевскую, Саша тогда перепутал названия.

Самое интересное, что Артем слышал. Потому что именно в Гомеле родился будущий профессор Шнайдер, Муся сто раз рассказывала. В тот же вечер он попытался расспросить маму и бабушку, и они обе ужасно растерялись, но все-таки сказали, что правда — евреев убивали и в России, и в Германии, и почти во всей Европе. Просто так, без любой другой причины. Более того, евреев и раньше убивали, еще до революции, в том числе убили всю семью прадедушки Шнайдера. Как раз в Гомеле и убили.

Наверное, тогда стояла весна, Тёма запомнил, что мама подрезала ветки своей любимой сирени, и ветер сквозь окно разносил по дому легкий аромат. А Муся пекла наполеон, готовые теплые коржи, аккуратно разложенные по столу, соревновались упоительным запахом с сиренью и ложка с заварным кремом уже готовилась выпрыгнуть из кастрюльки и покрыть первый корж толстыми аппетитными шлепками. Наверное, бабушка маленького Шнайдера так же пекла наполеон и давала внуку облизать остатки крема с тяжелой сереб­ряной ложки. А мамы вскоре убитых детей составляли из веток сирени пышные весенние букеты и улыбались ча­рующей женской улыбкой.

Дед Виктор, который так любил все обсуждать и объяснять, на этот раз здорово рассердился и заявил, что детям нужно смотреть вперед, а не погружаться в прошлое.

— Я не понимаю, почему тебя заинтересовала судьба именно евреев? Те же фашисты уничтожали и цыган, и славян. А в 1915 году турки вырезали более миллиона армян. Прадед Шнайдер ничего не определяет в твоей жизни, потому что в каждом русском человеке течет не менее четырех кровей — татары, поляки, немцы, французы. И ты имеешь такое же отношение к евреям, как я к французам.

Слишком он объяснял, слишком старался. Или считал Тёму глупым сопляком, или тема так раздражала? Потом еще шепотом накричал на бабушку и маму, чтобы не перегружали ребенка ненужной информацией. И что это за дружба такая?! Нет нормальных мальчиков, без заскоков и комплексов?

Смешно, что дед в своем возрасте не понимал, что такое заскоки! Посмотрел бы на их соседку со второго этажа, Эмилию Павловну, как она разговаривает сама с собой и при этом хихикает и поправляет воображаемую шляпку. А Сашка Цейтлин был отличным парнем, умным и бесстрашным, он мог подраться сразу с тремя придурками-двоечниками, пройти по карнизу второго этажа и при этом все свободное время читал серьезные взрослые книги и знал тысячу разных историй. Кроме того, он был на целых полтора года старше Тёмы, успел прочесть Мопассана (которого мама с Мусей затолкали на верхнюю полку и прикрыли журналом «Работница»), совершенно не воображал и не вы­пендривался.

Главное, дед сам организовал их дружбу с Сашкой. Или почти организовал. Потому что первый год в школе оказался очень скучным, проходили какие-то глу­пости, буквы и цифры до десяти, притом что Тёма спокойно считал до тысячи и уже два года умел читать. Он старался сидеть тихо, но часто не выдерживал и принимался громко хохотать, особенно на контрольных. Наконец в начале второго класса в школу пришел дед Виктор, причем не к учительнице, а прямо к директору, и на следующий день Тёму перевели в третий класс, где они и познакомились с Сашкой.

Сначала Артему очень нравилось быть самым младшим, все его баловали, не давали таскать мешки с макулатурой, а учительница шепотом говорила бабушке Мусе: «Чудо ребенок, просто чудо!» Но со временем многие вещи стали раздражать, особенно поведение девчонок. С какой стати называть его Тёмочкой и гладить по головке, как дебила? Или просить передать записку красавчику Никите Краскову? Артем учился намного лучше Краскова, быстрее бегал на физкультуре, но ни одна девчонка не улыбалась ему так, как Никите, и тем более не писала записок.

Летом 1983 года Артем как раз перешел в седьмой класс, произошла странная и на первый взгляд ерундовая история. Они заранее договорились с дедом встретиться в Махайловском саду и вместе пойти на выставку в Русский музей. Стоял редкий для Ленинграда солнечный день, на небе ни тучки, ни облака, каникулы набирали силу и впереди ждал не только любимый музей, но и обед в ресторане «Метрополь», шикарном ресторане, куда ни с мамой, ни с Мусей никогда не попадешь. Они решили для начала немного прогуляться по саду, Тёма как раз закончил читать книгу Марка Твена о Жанне д’Арк и ни о чем другом не мог говорить, хотя дед немного посмеивался над его горяч­ностью.

— Что ты смеешься, они ее пытали и сожгли! Со­жгли на костре! Потому что она победила врагов Франции, а святоши побед не прощают. Подлые лицемеры, предатели! Ты знаешь, сколько людей они замучили, даже придумали специальные орудия пыток!

Дед не успел ответить, потому что на боковой дорожке раздался тихий крик, и они увидели, как лысый тощий старик поднял костыль и стукнул по голове стоящего рядом мужика. Тоже довольно-таки старого мужика в плаще, что было отдельной странностью при такой погоде.

— Думашь, тебя забыли, сволочь?

Старик сипло закашлялся и еще раз замахнулся костылем, но тут стоящая рядом седая женщина сгребла нападающего в охапку и бегом потащила прочь. Все произошло так стремительно, что никто не заметил и не понял, почему человек в плаще упал. Виктор бросился ему помогать, отряхнул плащ, заглянул в лицо…

Тёме на мгновение показалось, что его интеллигентный дедушка сейчас врежет мужику не хуже старика, но Виктор тут же взял себя в руки.

— Борис Иванович, сколько лет, сколько зим, — его голос звучал почти приветливо. — Споткнулись? Нет, никого не видел. Да, я тоже с трудом вспомнил. И вам не хворать.

И всё. Они быстро повернулись и ушли, почти побежали мимо цветущих кустов и деревьев до самой Мойки, хотя вход в музей, как известно, находится с противо­положной стороны.

На следующий день Артем впервые поссорился с Сашей.

— Что тут непонятного, — по-взрослому вздохнул Саша, услышав вчерашнюю историю, — наверняка тот старик своего палача встретил, бывшего гэбиста какого-нибудь. При чем тут Жанна д’Арк, думаешь с тех пор палачей не было, при Сталине не пытали и не убивали? Вот именно невинных — и ученых, и врачей, и еще разных людей. Даже маршалов, Блюхера и Тухачевского, я сам читал! И академика Вавилова. А твой дед точно этого гада раньше встречал, но раз не рассказал, значит — боится. Мой папа говорит, гэбисты нарочно так устраивали, чтобы каждый человек был замешан — либо ты заключенный, либо тюремщик.

Конечно, Артем был младше, но всего на полтора года, почему же он так растерялся? Нужно было на­орать на Сашку за глупые шутки или хотя бы позвонить деду, пусть скажет, что в нашей стране не могли убивать маршалов и ученых! Без всякой вины убивать, словно преступников и бандитов. И почему Тёмин дед, бывший фронтовик, имеющий орден, должен бояться какого-то облезлого Бориса Ивановича? И что такое гэбисты, в конце-концов?! Но он только оттолкнул Сашку и позорно убежал домой. И еще нарычал на бедную Мусю, когда она пыталась сунуть ему под мышку градусник.

И опять мама и бабушка мялись, но признавали — да, в нашей советской стране убили и замучили многих невинных людей, и военных, и ученых, и писателей. Трудно объяснить, как это случилось, многие взрослые люди не понимают, не то что мальчики в двенадцать лет, но сегодня все преступники разоблачены, больше такого не повторится.

Поздно вечером он слышал, как мама разговаривает с дедом по телефону. Сквозь сон накатывал и уплывал знакомый голос, единственный и до каждого оттенка знакомый, так что заранее знаешь конец любой фразы. Мама сначала оправдывалась, повторяла, что невозможно уберечь ребенка от влияния более взрослых учеников, потом стала кричать, вернее громко шептать, что дед мог бы взять на себя объяснения про сталинские реперессии и другие сложные темы, а не придираться к дочери, которая все тянет одна, как рабочая лошадь. В любом случае она не готова врать и рассказывать сыну красивые сказки, оставим эту партию Елене Сергеевне!

Тёма потом несколько раз собирался расспросить деда о Сталине и гэбистах, о Борисе Ивановиче и старике с костылем, он даже специально приехал на Грибо­едова в тот вечер, когда Елена Сергеевна была занята в театре. Но почему-то передумал.

 

Тем временем незаметно начиналась новая история страны! Один за другим сменялись и умирали старики-руководители — Брежнев, Андропов, Черненко — по телевизору траурные марши чередовались с симфоническими концертами, никто не переживал и не сочувствовал, и Муся ворчала, что даже в своей любимой филармонии она не слышала столько классической музыки. Весной 1985 года (кажется, в мае, но точно до летних каникул) Артем, вернувшись из школы, застал непривычную картину: бабушка и мама дружно сидели у телевизора и не дыша слушали незнакомого дядьку с большим кривым пятном на лбу. Непривычную, потому что вкусы у них никогда не совпадали — бабушка обожала бразильские сериалы, а мама «Клуб путешественников».

— Новый генеральный секретарь, — с удивлением сказала мама, — хоть человеческую речь послушать!

Да, именно с того года их жизнь сорвалась и понеслась, словно грузовик по разбитой дороге, — то взлетая на ухабах, то проваливаясь в ямы, а то и просто буксуя в глубокой луже.

Нет, не так. Почему-то в воспоминаниях оценки прожитого часто переворачиваются с ног на голову и меняют окраску ретроактивно, как сказал бы Саша Цейтлин, и сегодня ты уверен, что в том навсегда прошедшем времени не верил и не радовался переменам, словно мог заранее знать события грядущих дней или лет. А тогда все перемены показались замечательными. Первым делом в школе отменили политинформации и пионерские линейки. Потом сняли портреты Ленина. Завуч по внеклассной работе носа не показывала из учительской и не требовала даже сменной обуви. Парторг школы, нудная и громогласная учительница истории Аврора Николаевна, вдруг превратилась в растерянную старушку и слиняла на пенсию. Антиалкогольный закон вызвал бурное возмущение деда. Облачившись в любимый бархатный халат и поправив шейный платок, он громко декламировал:

— Подымем стаканы, содвинем их разом! Да здравствуют музы, да здравствует разум!

Тетя Гуля разводила спирт ледяной водой строго до сорока процентов, добавляла лимон или тертую клюкву и переливала в фамильный хрустальный графин. Напиток назывался «Чудиновка» и пользовался бурным успехом у гостей и родственников.

По совету маминых сотрудников Тёма с восьмого класса перешел в математическую школу, знаменитую Тридцатку. Вернее, не перешел, а поступил, пройдя письменный экзамен по математике. Экзамен почему-то оказался смехотворно простым, Артем три раза проверял готовую работу и все-таки сдал за полчаса до окончания назначенного срока. Кажется, учителя тоже не ожидали от тринадцатилетнего мальчишки такой прыти, во всяком случае, его сразу зачислили. С выбором вуза сначала возникли разногласия, поскольку дед Виктор советовал идти в экономику, а мама и Муся — только на матмех ЛГУ. Тёма выбрал матмех и долгое время считал свой выбор глупейшей ошибкой. Кто и что тогда понимал, кто мог заглянуть на двадцать лет вперед!

А с Сашей они почти сразу помирились. Про маршалов все оказалось правдой, Артем уже взрослым прочел, что Тухачевский был арестован в 1937-м, кажется по доносу Ворошилова, и расстрелян вместе с группой других военачальников, а Блюхера, первого кавалера ордена Красного Знамени и Красной Звезды, замучили насмерть на Лубянке в ноябре 1938 года. Жен и родственников обоих маршалов тоже расстреляли, детей сдали в детдома и нашли уже после реабилитации, только самый младший сын Блюхера, рожденный в том же 1938 году, окончательно потерялся.

 

Но самое главное он проглядел! Привык, что дома статус-кво, то есть какие бы мелкие неприятности или радости не возникали, все возвращается в привычное русло. Мама работает много и без большого воодушевления, в свободное время читает книги, спорит с Мусей по целому ряду принципиальных вопросов, типа сдавать ли ковер в чистку, по выходным ходит в филармонию или посещает своих многочисленных подружек. А Муся готовит обед и переживает. Переживаний хватает, поскольку Муся следит за всеми авариями и стихийными бедствиями в радиусе ста километров, заранее уверенная, что Тёма и Наташа находятся в эпицентре трагедии. В дополнение на них обоих могут напасть воры и бандиты, а на маму еще и сексуальные маньяки, вот почему они обязаны каждый час звонить и докладывать, где находятся и когда вернутся домой. В случае молчания Муся начинает звонить сама, Артем предпочитает сдаться и, на радость приятелям, регулярно сообщает бабушке, что занимается в библиотеке, мама же, как человек эмоциональный и непоследовательный, спорит и произносит гневные речи на тему свободы личности, хотя давно пора понять, что ветер дует, а караван идет.

И вот Артем, увлеченный переворотом в стране, проглядел переворот в собственной семье. Что с того, что мама все позже возвращается с работы, но при этом не жалуется, как обычно, на тупые порядки и бюрократию, а вдохновенно раскладывает на столе какие-то списки и при этом напевает свою любиму арию «Фигаро здесь, Фигаро там». И в выходные не обсуждает с Мусей последнюю, на редкость неудачную роль Елены Сергеевны, не рассказывает подруге Тане о распродаже косметики в Пассаже, а с самого утра отправляется подышать воздухом, причем обязательно в новых туфлях, пусть на дворе хоть дождь, хоть град. Где ее умному сыну заметить, когда он занят глобальными вопросами мироздания! Наконец в один прекрасный день открылась неожиданная, ни в каких снах не предусмотренная правда. Оказывается, его отважная мама, которая извиняется, если ей наступают на ногу, и в магазинных очередях про­пускает вперед всех старушек района, которая полдня переживает из-за любого неудачно сказанного слова, именно она, в одиночку, без финансирования, покровителей и прочей ерунды создает частный детский хор! Потому что в каждой школе есть хотя бы два-три незаурядных ребенка, уж она насмотрелась на своей работе методистом, грешно не начать именно сейчас, когда приветствуются всякие инициативы! И не нужно считать ее круглой дурой, она не собирается сразу бросать основную работу, репетиции хора можно проводить вечером. Для начала. Потому что в дальнейшем она создаст строгий график занятий и план концертов, у нее будет, наконец, любимая работа и намного больше свободного времени. И бесполезно отговаривать, уже все решено и оговорено, ее поддерживает прекрасный профессиональный преподаватель, осталось только найти помещение и пригласить концертмейстера!

Даже не слишком практичная Муся поинтересовалась, кто будет в дальнейшем оплачивать аренду зала и работу концертмейстера. А дед просто махнул рукой — мол, он и раньше не полагался ни на разум старшей дочери, ни на ее деловые качества. Но прошло несколько месяцев, и похудевшая, помолодевшая мама, с глазами, горящими негасимым огнем веры и надежды, торжественно сообщила им с бабушкой (с дедом на эту тему она больше не разговаривала), что помещение найдено! Она догадалась поговорить с директором одной из подшефных школ и получила актовый зал с хорошим роялем! Два раза в неделю и практически бесплатно, нужно только помочь с текущим ремонтом.

— Ты будешь заниматься ремонтом?! — ахнула Муся. — Как именно — красить стены, мыть лестницы?

Оказалось, мама давно нашла помощника, того самого прекрасного преподавателя. Правда, он пожилой человек и преподает физику, а не хоровое пение или (о чем можно только мечтать!) уроки труда, зато работает в той самой школе и берется привести детей и родителей на субботник.

— Тёма, может быть, твои товарищи тоже захотят помочь? Не слишком большая работа, не больше недели, материалы доставят за счет школы.

Честно говоря, Артем так поразился маминой бурной деятельности, что согласился и даже заманил еще трех ребят во главе с Сашкой Цейтлиным, с условием, что бабушка будет кормить всех добровольцев. Пункт немаловажный, поскольку с продуктами становилось все хуже.

В первый же день он познакомился с маминым помощником, учителем физики Петром Афанасьевичем Богоявленским. Бывают у людей и такие фамилии.

Учитель этот, надо сказать, не выглядел слишком пожилым, лет на пять старше самой мамы, зато манерами и аккуратной бородкой сильно напоминал актера из Мусиного любимого фильма «Дама с собачкой». Эх, жаль, дед не видел полной картины! Мало того что Петр Афанасьевич называл на «вы» всех сопливых школьников, включая первоклашек, что он постоянно ронял очки и кепку, два раза влепил молотком строго по собственному пальцу и с завидной периодичностью окунал рукав пиджака в ведро с белилами, апофеоз наступил в конце рабочего дня, когда господин Богоявленский благодарно поклонился Артему и его друзьям, словно был не в заляпанном краской школьном дворе, а на балу в дворянском собрании, потом снял перемазанную белилами кепку и поцеловал маме руку. Ребята дружно заржали, но мама была абсолютно довольна и счастлива.

Да, чувствовало Тёмино сердце, что добром такие поклоны не кончатся! Неприступная прежде мама, смеявшаяся над регулярно поставляемыми Мусей и Асей ухажерами, вдруг стала веселой, как девчонка, каждый день устраивала им с бабушкой сюрпризы, покупала дорогие конфеты и наконец раздобыла по страшному блату фирменную джинсовую юбку. Понятно, что без такой юбки ее сопливые гении просто не смогут петь в хоре! Пришлось послать на разведку вездесущую Асю, и через два дня осторожных расспросов и намеков выяснилось следующее.

Петр Афанасьевич не просто Богоявленский, но потомок великого декабриста или народовольца (Ася их вечно путала), поэтому его родителей репрессировали даже дважды — сначала в тридцать четвертом, сразу после убийства Кирова, а потом в сорок седьмом, по возвращении в Ленинград из первой ссылки. В промежутке между этими событиями, осенью сорок пятого года они успели родить сына, но после второго ареста уже никогда домой не вернулись, а Петю вырастила старо­режимная тетушка отца, давно почившая и похороненная на Смоленском кладбище. Петр Афанасьевич замечательный благородный человек и очень уважаемый учитель, но уже много лет вынужден жить в бывшей тетушкиной комнате в огромной коммуналке на Конюшенной площади, потому что после развода оставил жене совместно нажитую квартиру, причем, в отличие от Коломейцева, продолжает всю жизнь заботиться о сыне, хотя бывшая жена повторно вышла замуж и прекрасно устроена.

— То есть гол как сокол, — отчаянно всплескивала руками Муся. — Ничего другого я от своей дочери не ожидала, что в двадцать лет, что в сорок! Парит в мечтах и на землю не опускается. И ведь было столько прекрасных партий!

Артем теоретически понимал, что если пятнадцать лет назад его мама ушла от мужа, это не означает, что она ушла в монастырь. И Муся постоянно приговаривала, что пора Наташеньке устроить свою судьбу, но, стыдно признаться, больше всего они оба не хотели делить маму ни с какими чужими дядьками, и будь Петр Афанасьевич не учителем, а ангелом с белыми крыльями и при этом директором банка, они бы так же огорчались и находили в нем недостатки. Правда, директор банка не жил бы в коммуналке, но, с другой стороны, нет уверенности, что он стал бы целовать женщине руку.

Не успела Муся как следует, со страстью и упоением поволноваться из-за Наташиных непрактичных увлечений и многочасовых репетиций созданного из голой мечты хора, как навалились гораздо более серьезные огорчения.

Началось с того, что тяжело заболела старенькая бабушка Бетти. Вернее, не заболела, а резко ослабла и почти все время лежала, а когда тетя Ася или Дина пытались вызвать врача, только махала рукой и отворачивалась к стенке. Артем впервые осознал, что Муся и Ася до сих пор ощущают себя рядом с Бетти трогательными послушными девочками, мамиными любимицами. И вот теперь им предстояло осиротеть и навсегда превратиться из дочек в бабушек. Сестры по очереди умоляли мамочку выпить теплого бульону или хотя бы чаю, тащили с базара дорогие ягоды и какой-то особый творог, но даже маленький Леня понимал, что все бесполезно. Наконец, примерно через месяц от начала болезни, бабушка Бетти встала, оделась с помощью Дины в синее выходное платье, накинула на плечи шаль, подаренную дедушкой Шнайдером в тридцать втором году, и попросила пригласить всех родных и раввина. Ни больше ни меньше! Потому что она должна срочно пройти гиюр и уйти из этой жизни еврейкой.

Больше всего Артема потрясло, что ни Муся, ни Ася не удивились! Оказывается, сестры всю жизнь прекрасно знали, что их мама немка и что они с дедушкой Шнайдером даже не были никогда расписаны! Нет, вы могли такое представить?! Но этим дело не ограничилось. На срочно собранном семейном совете Дина рассказала, что полгода назад бабушка Бетти ей лично поручила разыскать в Германии свою родную сестру Мицци или хотя бы детей сестры, двух мальчиков, родившихся сразу после Первой мировой войны. Фотографий Бетти по понятным причинам не могла сохранить, но она и без всяких фотографий помнила свою дорогую Мицци и двух чудесных беленьких мальчиков с огромными, как у мамы Марии, серыми глазами. Благодаря перестройке такие поиски оказались возможными, и спустя несколько месяцев на имя бабушки пришло официальное письмо на немецком языке.

— И ты никому ничего не рассказала?! — не выдержал Артем. — Оказывается, у нас есть родственники в Германии?

— Леня, пойди проверь уроки на завтра, — вдруг строго заявила Дина, — нечего торчать среди взрослых! И ты, Тёмочка, пошел бы с ним, старший брат должен помогать.

Леня был намного моложе Артема, но все-таки не такой младенец, чтобы при всех выставлять из комнаты, не говоря об Артеме, нашли дураков! Он хотел возмутиться, но тут же все забыл, потому что, со слов Дины, бабушка Бетти слегла сразу по прочтении письма. И при этом категорически не хотела ничего рассказывать, так что Дине пришлось согрешить и ночью прочесть пресловутое письмо со словарем. В письме, в сдержанном официальном тоне говорилось, что прямых родственников Беаты Шнайдер не осталось, поскольку младшая сестра Лора Шнайдер умерла в восемнадцатом году от туберкулеза, а мать Мария Шнайдер и старшая сестра Мицци Шнайдер-Этингер погибли в сорок четвертом году при бомбежке города Хальберштадт. Муж Мицци, Генрих Этингер, а также сыновья, Карл Этингер и Фридрих Этингер, бывшие офицеры СС, служившие в Треблинке, осуждены пожизненно. Генрих скончался в 1969 году, Карл в 1985-м, а Фридрих до сих пор находится в заключении.

— Офицеры СС, служившие в Треблинке, — шепотом повторила Дина.

В тот же день дядя Маркуся поехал в городскую синагогу и привез молчаливого пожилого раввина. Раввин попросил оставить их с бабушкой наедине, просидел часа полтора и ушел, отказавшись от чая. А через неделю Бетти умерла. Умерла очень мирно, во сне, твердо уверенная, что теперь, когда она стала еврейкой, Бог простит ее за сыновей сестры и позволит соединиться со своим любимым Самюэлем. И они все поверили, даже Леня. Потому что старый раввин действительно благословил бабушку Бетти и даже пропел длинную непонятную молитву на иврите, но не стал объяснять, что гиюр за неделю пройти невозможно.

А еще через полгода умер дядя Маркуся. Умер почти так же, как и дедушка Шнайдер, вернулся из поликлиники, где не оказалось свободной очереди к врачу, аккуратно, превозмогая боль в груди, повесил пальто и прилег на диван в недавно опустевшей Беттиной комнате. На кладбище всегда спокойная и разумная Дина, одетая в непривычный старушечий платок и жуткое платье с надрезанным воротом, вдруг принялась молча сгребать принесенные букеты и венки в большой мусорный мешок.

— Камни, — повторяла она безумным шепотом, — и камни, которые были его изголовьем, соединились в один камень — его имя…

Никто ничего не понял, только уже знакомый старый раввин кивал и кивал седой головой в такт одному ему слышной мелодии и бормотал, бормотал непонятные слова. Впрочем, что тут непонятного — слова утешения, веры и любви.

В январе восемьдесят девятого года Дина увезла всю оставшуюся семью в Израиль. Двенадцатилетний Лёня радостно махал руками провожающим, Дина всхлипывала и обещала писать, Ася, одетая в теплое пальто и столь необходимую в Израиле норковую шапку растерянно молчала и, только посмотрев на подошедшую Мусю, горько, безнадежно разрыдалась.

В разлуке есть высокое значенье… Красивое вранье! Неужели правильно разлучиться с родными людьми, стать одиноким странником, заведомо отказаться от утешения и любви? Но, может быть, Тютчев видел высокое значенье в свободе и независимости? Или в умении одному нести страдания, не разделяя с близкими?

Если бы не все перечисленные события, Артем, вполне вероятно, никогда бы не собрался в Гомель. Но после отъезда родственников навалилась ужасная пустота. Мама почти не бывала дома, как ни странно, ее хор начал выступать и даже пользовался успехом. Более того, она нашла некоего любителя многоголосного пения, недавно сколотившего огромный и крайне сомнительный капитал на банковских операциях, и этот, с позволения сказать, меценат оплатил костюмы и профессионального концертмейстера. Безработных пожилых музыкантов в городе становилось все больше. Петр Афанасьевич принимал самое деятельное участие в работе хора, то есть присутствовал на всех репетициях и концертах, помогал расставлять стулья и опускать крышку рояля, исправно носил мамин зонтик, плащ и сумку с нотами и после концерта обязательно вручал главной руководительнице скромный, но изысканный букет цветов. Артем постепенно притерпелся к его присутствию, тем более мама выглядела очень счастливой, но Муся бешено ревновала и грудью защищала семью и дом от возможного вторжения, так что бедный Петр Афанасьевич решался проводить свою даму сердца не выше второго этажа. Наконец наш Богоявленский сделал маме официальное предложение руки и сердца, дружными усилиями сдали тетушкину комнату в коммуналке молодой лимитчице и, доплатив немалые деньги, арендовали однокомнатную квартиру в начале Московского проспекта. Тёма с Мусей остались одни-одинешеньки.

Если бы мама, как прежде, жила с ним в одной квартире, и тем более в одной комнате, наверняка не удалось бы наврать так виртуозно, потому что она по глазам угадывала все мелкие хитрости своего сына. А Муся сразу поверила и даже обрадовалась, что Тёма ненадолго уедет. Как раз начались серьезные проблемы с продуктами, за маслом и яйцами приходилось стоять в длинных очередях, хлеб ничего не забывшие ленинградцы расхватывали с самого утра и сушили на подоконниках. Короче говоря, Муся замучилась изобретать супы из крупы и старых консервов, а тут, специально в летние каникулы организована поездка студентов в Белоруссию на практику! Проживание в общежитии университета, продукты из ближайшего колхоза. Мама сначала очень заволновалась из-за близости Чернобыля, но Тёма прочел им с Мусей убедительную лекцию о том, что вторичное распространении ионизирующего излучения вследствии индуцированной ядерной реакции с учетом розы ветров конкретного района опасности не представляет. Роза ветров произвела на Мусю особенное впечатление, и больше вопросов не поступало. Более того, Артем оставил точный адрес. Не придуманный, а самый настоящий — в надежде, что писать при наличии телефона его дорогие женщины не станут. Потому что это был адрес райисполкома Могилевской области, с которым Саша Цейтлин целый год вел переписку. (Оказалось, Саша когда-то перепутал, его дедушка родился в Могилевской области, а не в Гомельской).

Да, они оба уже учились в университете, и хотя Саша увлекся прикладной математикой и компьютерами, а Тёма оставался верен классической матшколе, нормальная мужская дружба, не требующая лишних слов и доказательств, сохранилась и, если можно так сказать, повзрослела вместе с ними. И Артем без лишних вопросов знал, что Саша должен поехать в Белоруссию и найти следы своей погибшей семьи, точнее семьи деда, потому что пять лет назад дед оставил ему посмертную записку с одной фразой «Я на тебя надеюсь».

— Да, — ответили Саше из райисполкома, — многие исторические документы в настоящее время доступны населению. Кроме того, в области создан краеведческий музей, где представлены фотоархивы времен Отечественной войны.

Взяли билеты до Минска, чтобы оттуда на местном поезде добраться сначала до Гомеля, родины профессора Шнайдера, а потом в противоположном направлении до местечка Шамово Могилевской области. Благо, все растояния были плевыми, недорогие поезда и автобусы отправлялись в обе стороны несколько раз в день, никаких проблем не ожидалось.

В Белоруссию поезд приходил утром, Гомель встретил приветливым чистым вокзалом, хотя предупреждали что после Чернобыля в районе много проблем, в частности из-за увольнения сотрудников железной дороги. Никакая роза ветров не спасала, конечно, от близости к страшной закрытой зоне, но ведь местные люди продолжали здесь жить, работать, рожать детей, а они, два здоровых молодых лба, приехали на какую-то неделю, не о чем говорить!

Симпатичная пожилая тетенька сдала комнату с террасой на Советской улице, совсем рядом с Центральной городской библиотекой. Солнце светило вовсю, в саду поспевали первые летние яблоки, они купили в местном магазинчике большую банку маринованных помидоров, буханку теплого серого хлеба и десяток яиц, чашки, чай и сахар стояли в комнате на полке, накрытые полотенцем с вышитыми петухами, а через пару часов хозяйка принесла большую миску горячих обалденных пирожков с картошкой. Тёме вдруг страшно захотелось просто погулять, поглазеть на непривычно тихий маленький город, выйти к местной речке с милым названием Сож. И ничего не знать об убийствах, о прошедшей войне и скотской жестокости, случившихся в таком пасторальном месте. Еще не хватало, чтобы Саша догадался о его пораженческих настроениях!

Архивный отдел библиотеки условно делился на три неравные части — довоенная история города, годы Великой Отечественной войны и современная жизнь. Тёма начал с газет последнего времени, но в глазах вскоре зарябило от фотографий знатных комбайнеров и достижений в строительстве и сельском хозяйстве. Только несколько статей, посвященных Чернобылю, резко отличались, на первой странице в черной рамке были напечатаны фотографии пожарников, потом в столбик фамилии других ликвидаторов. Вот так, посреди обычной скучноватой жизни, теплым весенним днем на исходе апреля встать и осознанно выйти навстречу жуткой, без цвета и запаха смерти. Ему вдруг стало холодно, хотя июльское солнце светило во все окна и по небу плыли редкие светлые облака. На следую­щий день Артем решил перейти к самым старым газетам и на самой дальней полке наткнулся на ветхие рассыпающиеся дореволюционные листки. Страницы, описывающие гомельский погром, сохранились неплохо, были видны даты и даже строчки из воспоминаний очевидцев. И опять столбик с фамилиями погибших, хотя имен не разобрать вовсе и фотографии почти стерлись, но Тёме казалось, что он видит всю семью Шнайдеров — элегантная нарядная мама, солидный папа в сюртуке и круглых очках, девочки в кружевных платьях и девятилетний мальчик в гимназической фуражке. Выдающийся ученый и милый добрый папа двух хороших девочек тоже стоял бы в шеренге умерших, если бы не ударила по лбу коварная насмешница судьба. И не родилась бы ни Муся, ни ее ненаглядная дочка Наташа, ни он сам, Артем Коломейцев, так и не поменявший фамилию. Оказалось, местные евреи заранее организовали бригады самообороны, поэтому людей погибло намного меньше, чем в Кишиневе, но потом участников бригады судили вместе с погромщиками за превышение самообороны! Он как дурак не выдержал и помчался звонить Мусе.

— Бабуль, я нашел документы по гомельскому погрому!

— Тёмочка, я плохо слышу, откуда ты говоришь? Как практика? Прошу тебя, не расстраивайся и не ищи ничего в прошлом. Вся семья моего папы погибла, он видел своими глазами. Вас хорошо кормят? Не холодно ночевать? Мы с мамой волнуемся!

Нет, нельзя было так психовать и дергать бедную Мусю. Практика — значит, практика, дед Виктор не зря повторял, что мужчина должен молча нести свой груз. Правда, они с Сашей еще не знали, что ждет их в Шамово.

Самое страшное, что они нашли Сашину семью. Вернее, свидетелей убийства. С самого приезда в Шамово их настигла череда мистических жутких совпадений. Первое, наиболее простое совпадение только удивило обоих — оказалось, фашисты вошли в Шамово 13 июля 1941 года, то есть ровно в тот же день, когда они при­ехали в местечко. Потом нашелся первый свидетель, совсем не старый человек, Семен Наумович Дворкин. Семен Наумович без лишних подробностей рассказал, что был десятилетним пацаном, но Цейтлиных помнит хорошо, и мать, и всех троих детей.

— У них еще старший сын был, но он как раз в армии служил, может, и не погиб.

Саша побелел, но промолчал.

Второе, совершенно дикое совпадение заключалось в том, что жителей Шамово расстреляли 1 февраля, то есть ровно в день рождения Сашиного деда!

Все люди запомнили, что стояли лютые морозы. Евреев, пришедших по приказу в заранее указанное место, разделяли на десятки, отводили на кладбище и расстреливали. В одну из первых таких десяток и попала Рая Цейтлина с обоими мальчиками. Об этом рассказала другая свидетельница, чудом выжившая при расстреле. Детей поднимали за волосы и стреляли в голову, а маленьких раздевали и бросали в снег. И ее Валерочку бросили, ему еще года не исполнилось.

Дрожащий Саша стал торопливо благодарить женщину, Тёма посмотрел на бледного с синими губами друга и предложил выйти на воздух и пройтись пешком вдоль местечка. Тем более с Дворкиным не договорили, лучше вернуться, пока не стемнело. Женщина понимающе закивала головой и сунула газетный кулек с крыжовником.

— Берите, мальчики, берите, в этом годе все ягоды уродились — и клубника, и смородина!

Нет, Семен Наумович сам не видел расстрела жителей в тот день, и мать Цейтлиных не видел, врать не станет. Только дочку. Да, дочку ихнюю, Фаню. Она, как и десятилетний Семка Дворкин, догадалась не выйти на общий сбор и спряталась в дальней хате. Откуда он знает? Потому что сидел под кроватью в той же хате. И видел, как Фаню застрелили. Гад один застрелил, русский, белобрысый такой. А чего удивляться, там почти все наши были, русские или белорусы, и всего один немец. Немца звали Клин или Кляйн, хрен его запомнит, но он сам не стрелял, а только указывал. И еще фото­аппаратом снимал. Особенно покойников убитых любил снимать, сволочь. Говорят, все-таки подорвали его в последний момент, собаке собачья смерть. А лет десять назад нашли те фотографии в бывшем бункере, местные ребята-пионеры и нашли, такие дела. Почему нельзя? Как раз увидеть можно. В районе, в краевед­ческом музее.

Следующее совпадение заключалось в том, что буквально через полчаса в сторону района ехал на своем газике сосед Дворкина, и Семен Наумович совершенно бесплатно пристроил ребят в попутчики. А ведь сосед мог уехать раньше. Или вовсе в другую сторону. Или с другими пассажирами, так что и сесть негде.

Краеведческий музей оказался небольшой комнатой в здании районной библиотеки. Там висела карта области с уже знакомой речкой Сож и еще какими-то реками и притоками, а на столе расположился большой потертый альбом, где описывалась история Мсти­славского района. Оказалось, он образован в 1924 году и относился сначала к Калининскому округу, потом к Оршанскому и только в 1938-м перешел наконец в Могилевскую область. Дальше перечислялась посевная площадь, средняя урожайность зерновых и валовый сбор льноволокна, а также поголовье крупного рогатого скота и свиней. Артем никак не мог оторваться от чтения — поставка птицы (в живом весе), пятое место по производству молока, средний удой с одной коровы — хотя Саша давно нервничал и дергал его за рукав. Наконец перешли к истории Отечественной войны, именам погибших односельчан, дате освобождения края в сентябре 1943 года (ровно за пять лет до рождения Тёминой мамы!). Нигде отдельно о расстрелах евреев не упоминалось, только написали, что численность населения в 1939 году составляла 68 058 человек, но более трети (а в отдельных деревнях более половины) граждан погибло от рук фашистских захватчиков. Наконец Саша решительно перевернул страницу и открыл фотографии. Сначала шли совсем старые — первый районный сельсовет, первый колхоз, сбор урожая, отряд пионеров. Было страшно осознать, что половину этих улыбающихся людей давно убили. Следующая стра­ница поразила качеством фотографий. Хотя и черно-белые, но очень четкие, будто сделаны в фотоателье. И бумага прекрасно сохранилась, явно иностранного производства. Раздетые женщины, смеющийся солдат с автоматом в руке, опять раздетые женщины, куст сирени крупным планом, строй военных с поднятыми винтовками, парень, играющий на губной гармошке, и опять женщины, и женщины, и женщины, голые груди, животы, босые ноги на снегу. На следующей странице крупным планом стоял красивый блондин в военной форме с автоматом и целился в девочку-подростка. Мастерски сняты распахнутые в ужасе глаза девочки, руки солдата с поднятым автоматом, высокий сугроб в окне. Еще страница. Теперь девочка лежит на полу с неловко закинутой ногой, а блондин в упор смотрит на нее, сжимая автомат в левой руке.

Господи, почему Артем не умер в ту же минуту?! Почему все смотрел и смотрел на убитую девочку, автомат, сугроб, красивого блондина в немецкой форме.

— Кажется, я рехнулся, — прошептал Саша, — но я точно видел эту рожу! Кого он так напоминает, Тём, ты не знаешь?

Тёма молча помотал головой и стал пятиться к двери, как-то неловко, боком, будто ноги отнялись и он вот-вот повалится на выскобленный дощатый пол.

— Да пошли, пошли отсюда, — Саша подтолкнул Артема в спину. — Эту сволочь убили, не сомневайся. Сдох себе, как скотина.

Мужик-дальнобойщик согласился довезти до автобусной станции в Могилеве, оттуда шел прямой автобус в Ленинград. Дешево и сердито. Наконец Саша не выдержал молчания:

— Эта девочка… убитая… наверняка она и есть дедушкина сестра Фаня? Как думаешь?

— Не знаю. Может быть.

— А тот гад кого напоминает? Кажется, польский актер такой был?

— Не знаю. Мне никого не напоминает.

Артем врал. Жестоко и осознанно врал своему лучшему другу. Потому что он прекрасно знал, кого напоминает тот гад, — Мусиного жениха на свадебной фотографии в старом семейном альбоме. Нет, скорее молодого мужа Елены Сергеевны Чудиновой, даже прическа не изменилась. У Елены Сергеевны в гостиной висит увеличенный семейный портрет. Хотя почему, собственно, на­поминает? Это он и есть — герой войны, гуманист, профессор консерватории, а также Тёмин любимый и единственный дедушка Витя. Виктор Андреевич Приходько собственной персоной.

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий