Время обнимать

КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА

Муся

В их доме никогда не было зеркала.

Нет, конечно, в кухне над раковиной папа когда-то собственноручно прибил деревянную полочку для мыла и зубных щеток, а над ней — жалкий серый квадратик. Если встать на цыпочки и опереться о край стола, получалось разглядеть собственный лоб и скошенные от напряжения глаза, у Муси — скучные карие, а у Аськи — огромные, небесно-голубые с золотыми крапинками вокруг зрачков. Может быть, из-за этой несправедливости мама и не настаивала на настоящем большом зеркале в комнате, зачем лишний раз подчеркивать ужасную несправедливость? Да, все, буквально все досталось младшей сестре — длинные ноги, аккуратный, даже короче, чем у мамы, курносый носик, круглый, как у кук­лы, овал лица. А Муся получилась исключительно папиной дочкой — невысокой, узколицей, с выдающимся еврейским носом и такими же выдающимися, абсолютно ей неинтересными способностями к математике. В общем, ерунда на постном масле!

Нет, скорее всего, родители и не подозревали о Мусиных огорчениях, просто папа не хотел поощрять «мещанские привычки» у своих дорогих девочек, ведь слишком заботиться о внешности — значит зависеть от вкуса и мнения мужчин. Не зря его дочери родились и росли в свободной равноправной стране, а не в какой-нибудь Германии, где до последнего времени судьба женщины ограничивалась тремя К: Küche, Kinder, Kirche (кухня, дети, церковь), теперь они получат полноценное образование и равные возможности с мужчинами! И мама, хотя сама вполне благополучно выросла в Германии, соглашалась с папой — потому что в первую очередь нужно развивать в девочках скромность и опрятность, а не глупое кокетство и кривляние перед зеркалом.

В остальном, надо признаться, их с сестрой жизнь была очень хорошей, даже замечательной, — любящие родители, подружки, пионерский отряд, квартира на Петроградской стороне, пусть и на чердаке, но вообще без соседей, с двумя отдельными комнатами, гулкой кухней и даже собственным туалетом с бачком и длинной металлической цепочкой. Не нужно говорить, что и туалет, и кухню мама содержала в блистательной чистоте, сравнимой разве что с операционной, где через много лет Мусе случилось побывать с приступом холецистита. Что говорить о комнатах! Кружевные салфетки, связанные когда-то немецкой бабушкой Марией, красиво оттеняли темное полированное дерево этажерки, и на каждой стояла фарфоровая фигурка — девочка с котенком, мальчик с дудочкой, юный всадник на лошадке, веселый румяный клоун. Фигурки мама трогать не разрешала, только каждый день тщательно протирала влажной белой тряпочкой и грустно вздыхала. Муся знала, что мама в эти минуты думает об оставленной в Германии семье и особенно о старшей сестре Мицци, но говорить на эту тему строго запрещалось. За этажеркой прятался диван, на котором спали родители, а всю остальную комнату занимала папина библиотека и тяжелый письменный стол с ящиками.

Как жаль, что библиотека сгорела в блокаду, и Мусин внук Артем ничего не застал.

В детской комнате стояли две одинаковые нарядные кровати с кружевными накидками на подушках, на Мусиной были вышиты бабочки, а на Асиной — большая красная роза. На маленьком столике сидели кук­лы в нарядных платьях, сшитых мамой из разноцветных лоскутков. Аська обожала кукол, а Мусю больше влекла складная деревянная шкатулка с кружевами, нитками и скользкими блестящими пуговицами.

В кухне над буфетом висел радиоприемник, в ряд стояли сверкающие кастрюли, на стене, на полочке рядом с раковиной, теснились накрахмаленные до фарфоровой жесткости полотенца, а на квадратном кухонном столе с дверцами и ящиками мирно гудел примус. Со временем папа даже раздобыл настоящую чугунную ванну и с помощью дворника дяди Алексея установил ее в кухне за занавеской, и эта занавеска — единственное, что менялось в Мусиной жизни с течением лет, — сначала плотная белая клеенка, потом бывшая мамина скатерть, расшитая розами, и наконец кокетливая нейлоновая штора в мелких цветочках, купленная в семидесятые годы в Праге недолговременным Мусиным зятем.

Папа приходил домой поздно вечером, только и успевал поцеловать дочек перед сном и погружался в чтение книг или писал сам в толстой тетради, стремительно подчеркивая отдельные слова и заполняя страницу за страницей странными буквами. Муся уже знала, что папа пишет и читает на немецком языке, но рассказывать во дворе или школе так же строго запрещалось, как про мамину сестру.

Много позже, после снятия блокады, возвращения в Ленинград и бесполезных поисков папиной могилы, Муся задумала написать о папе книгу. Почему книгу? Да потому, что в книгах существовала интересная жизнь! Пусть временами страшная или грустная, но упоительная живая жизнь с приключениями, страданиями и любовью. Школьницами до поздней ночи обсуждали с Аськой Анну Каренину, дружно влюблялись во Вронского, жалели милую Кити, вышедшую замуж за скучного, правильного Левина. Потом в их жизнь вошла Тургеневская Ася, Неточка Незванова, навсегда обожаемый Чехов — где ты, Мисюсь, вопрошал герой, и хотелось плакать и жалеть, жалеть всех — Лику Мизинову, Нину Заречную, чайку, умирающего одинокого Антона Павловича.

А при этом настоящая папина жизнь была во сто раз интереснее! Именно его, а не манерного эгоиста Печо­рина следовало назвать героем нашего времени. Пусть у Муси не получится настоящая серьезная книга, как у великих писателей, но хотя бы домашняя, для себя и Аськи, а также для будущих папиных внуков и правнуков. Она все собиралась и собиралась, а между тем проходили годы, старела мама, они с Аськой взрослели, и только папа оставался таким же молодым и прекрасным, с веселыми морщинками у глаз и теплыми большими руками. Нет, он не должен уйти в прошлое, как уходят старые усталые люди, человек не умирает, пока его любят и помнят.

Муся так долго вынашивала идею книги, ее название и отдельные главы, что буквально видела готовой и постоянно повторяла про себя первую строчку: «Жил был мальчик, хороший послушный мальчик восьми лет, и ни мама с папой, ни соседи и родственники даже представить не могли, какая удивительная, трагическая и прекрасная жизнь его ожидает».

 

Итак, жил был мальчик. И не сам по себе, а в большой дружной семье, где высокий солидный папа в сюртуке с золотой цепочкой совсем не бранил детей, а красавица-мама в чудесном длинном платье и шляпке с вуалью никогда не забывала купить каждой девочке и каждому мальчику пирожное с кремом и шоколадной глазурью.

Муся почти ничего не придумала, потому что основой для начала истории послужила единственная, чудом сохранившаяся фотография папиной семьи, где в первом ряду между сидящей в высоком кресле мамой и двумя маленькими девочками в светлых нарядных платьях стоял главный герой, мальчик Шмулик, в белой рубашке и маленькой круглой шапочке на стриженой голове. Семья жила в городе, который назывался Гомель, вполне самостоятельном красивом городе, с центральной площадью, театром, железной дорогой и настоящей классической гимназией, куда папа обещал записать мальчика Шмулика, если он будет хорошо учиться в хедере. На самом деле Шмулик учился прекрасно и умел читать с пяти лет на двух языках, поэтому все знали, что папа шутит и уже заранее купил сыну форму и гимназическую фуражку. Но как раз тем летом, когда отличнику Шмулику исполнилось девять лет, он был официально записан в приготовительный класс и каждый день примерял новенькую фуражку, в городе случилась страшная беда под названием «погром». Не ураган и не эпидемия, но жуткий бессмысленный разбой, непонятным образом превративший мирных жителей Гомеля в жестоких насильников и убийц. Семья Шмулика жила в красивом доме на втором этаже, над собственным магазином канцелярских товаров, и он навсегда запо­мнил брызги крови на растоптанных в грязи школьных тетрадях.

Через много лет Мусин внук Артем специально по­ехал в Белоруссию и раскопал документы об этом погроме. Оказалось, в Гомеле в августе 1903 года евреи заранее подготовили отряд самообороны, поэтому жертв оказалось не так много, как, например, в Кишиневе. К несчастью, папины родители жили на центральной улице, к ним вломились первыми, никто не успел помочь. Но многих других беспомощных людей спасли. Правда, через несколько месяцев шесть человек из отряда самообороны судили за превышение мер защиты вместе с погромщиками и убийцами.

— Бабуля, ты только подумай — кричал в трубку Артем — превышение мер защиты! Они должны были подо­ждать, пока начнут убивать женщин и детей, и только потом защищаться?!

Что Муся могла ответить? Она пыталась представить, как чужие равнодушные люди убивают ее дочку Наташу и маленького Артема и как она пытается их защитить — ведь именно так на глазах папиных родителей убили их детей, но не было никакой возможности додумать мысль до конца — ноги и руки холодели и сердце останавливалось.

А маленький Шмулик случайно остался жить, он собирался на улицу, когда ворвались погромщики, и потерял сознание от удара тяжелой дверью по лбу, поэтому убийцы его вовсе не заметили. Оказывается, судьба может ударить по лбу не только в наказание, но и ради спасения.

А дальше в жизни мальчика случилось настоящее везение. Да, везение, хотя Шмулик еще не знал, что радость и беда частенько шагают рядом и поэтому даже не мог представить, что еще когда-нибудь в жизни рассмеется или обрадуется. Но буквально через неделю в каморку, где приютился безмолвный заплаканный Шмулик, пришел реб Айзик, самый уважаемый раввин города. Пришел и ни слова не говоря забрал Шмулика к себе домой. И не просто взял из милости как несчастного сироту на побегушках, и не просто посадил за стол со своими двумя сыновьями, но лично отвел в гимназию, причем не в приготовительный, а сразу в первый класс!

А еще через восемь лет, весной 1911 года, тот же реб Айзик объявил по всей городской общине благотворительный сбор денег: для продолжения обучения в высшей школе выпускника гимназии и золотого медалиста Самуила Шнайдера. И уже в начале июля растерянный папа, не верящий своему невозможному счастью, сидел во втором классе поезда, идущего на Берлин, и крепко прижимал к животу зашитое в кармане пальто рекомендательное письмо к самому Леопольду Ландау, знаменитому врачу и тайному советнику кайзеровской Германии. Потому что господин Ландау кроме широкой общественной и научной деятельности, известной далеко за пределами страны, занимался помощью талантливым еврейским студентам.

 

Муся, страшная трусиха от рождения, никак не могла представить восемнадцатилетнего папу совершенно одного в чужой незнакомой стране, с чужим немецким языком, хотя папа и уверял, что ни язык, ни страна не показались ему более чужими, чем та же Россия. А язык даже немного напоминал идиш. Но не это главное! Главным оказался сын господина Леопольда — Эдмонд Ландау, замечательный педагог и математик, который в двадцать два года защитил диссертацию по теории чисел. Он-то и перетащил юного Шнайдера в Гёттинген, где сам служил к тому времени ординарным профессором. Так папа попал в настоящую математическую Мекку, где работали такие корифеи, как Давид Гильберт и Феликс Клейн.

На этом самом месте впервые наметился провал Мусиной прекрасной затеи. Речь шла об одном из самых важных переломных моментов в истории Шмулика, но как описать его в книге, если она категорически не понимает, кем был Гильберт и что такое теория чисел. Она решила пока пропустить сложный участок и перей­ти к главному результату учебы в Германии — мальчик-сирота из небольшого малоизвестного города в Белоруссии стал великим ученым не хуже немецких знаменитостей и тоже получил звание профессора! Да, защитил диссертацию и стал профессором математики. Мудрый реб Айзик не ошибся в своем приемыше.

 

Невозможное счастье сидеть с нарядной веселой мамой и смеющимся папой за столом, накрытым твердой белоснежной скатертью и держать в руках искрящуюся тонкую рюмку. Обычно мама не разрешала трогать парадную посуду, а тут щедро налила полные рюмки густой домашней наливки себе и папе и даже Мусе с Асей дала лизнуть терпкой сладкой жидкости, от которой загорелся язык и защипало в горле. Пятнадцать лет совместной жизни мамы и папы, вот что они отмечают! Мусе десять лет, она все прекрасно понимает, не то что шестилетняя Аська. Понимает и не понимает, что проживает один из лучших дней своей жизни.

А тем временем мама в чудесном в оборках крепдешиновом платье несет из кухни яблочный пирог с иностранным названием «шарлотка», а папа в белой рубашке обнимает Мусю, свою любимую старшую дочь и начинает рассказывать, как поселился в Гёттингене в скромном частном пансионе.

Итак, сразу по приезде в Гёттинген Шмулик, или как его звали теперь Самюэль Шнайдер, по совету одного из студентов снимает комнату в частном пансионе. Ему еще никогда не случалось жить самостоятельно, непонятно, как решать простейшие бытовые вопросы — питание, стирку, чистку обуви, но, к счастью, хозяйка пансиона строгая фрау Мария обещает помочь. Фрау содержит пансион уже семь лет, и герр Самюэль без сомнения найдет все необходимые удобства, порядок и чистоту. Проживание включает домашние обеды и ужины, приготовленные самой фрау, а ее дочери отвечают за уборку, смену постелей и прачечную.

Лучше не вспоминать, как боялся Шмулик неулыбчивой хозяйки в вышитом длинном переднике и белоснежной блузе с оборками и ее насмешниц-дочек. Дочек было три — Мицци, Беата и Лора. Аккуратные хорошенькие девочки в ситцевых платьях, пахнувших лавандой, вежливо приседали при виде юного студента и постоянно затевали мелкие, но коварные издевки — то подавали две ложки к супу, то, наоборот, прятали нож для резки мяса, а однажды насыпали полную солонку отборного белого сахара и аккуратно поставили напротив Шмуликовой тарелки, так что ему, любившему подсолить еду, пришлось весь вечер давиться сладкими огурцами и котлетами. Особенно доставалось юному постояльцу от средней дочери, четырнадцатилетней Беаты. Однажды за ужином она даже ухитрилась привязать ногу Шмулика к ножке стола тонкой розовой ленточкой, и он, вставая из-за стола, чудом не опрокинул всю посуду.

Нет, не подумайте, что наш постоялец хотя бы раз наябедничал! Наоборот, в маленькой дешевой лавке за углом герр Самюэль накупил смешных носатых троллей и каждую субботу незаметно оставлял одного под накрахмаленной салфеткой, что вызывало у сестер неизменный тихий восторг.

Самое забавное, что фрау Мария и девчонки оказались его однофамильцами! Да-да, все они были Шнайдерами, так и значилось на вывеске над парадной дверью: «Фрау Шнайдер. Меблированные комнаты. Домашние обеды».

Да-да, рассказывала фрау Мария, ее свекор не зря носил фамилию Шнайдер, и он, и оба сына славились портняжным искусством, но после смерти бедного Генриха и его брата Карла во время эпидемии инфлюэнцы безутешный свекор закрыл модный магазин и вскоре сам покинул грешный мир. Поэтому одинокой вдове ничего не оставалось, как открыть пансион. Благо девочки воспитаны в любви к труду и порядку.

Дом на самом деле сверкал чистотой, но мужской руки явно не хватало, и Самюэль постепенно подключился к более грубым работам — разгрузке угля и продуктов для кухни, перестановке мебели, мелкому ремонту. За это фрау Шнайдер, ничего не говоря, снизила наполовину помесячную плату, что стало несказанной подмогой и избавило от поисков более дешевого жилья. Многие вовсе считали, что студент Шнайдер живет у родственников. К тому же профессор Ландау предложил Шмулику двух учеников для дополнительных занятий математикой, немного туповатых, но зато из очень обеспеченных семей.

Занятия в университете оказались потрясающе интересными! Эдмунд Ландау, известный своей безжалостной строгостью и убийственной критикой, до удивления благоволил талантливому и усидчивому рус­скому студенту, всерьез обсуждал с ним свои идеи и даже обещал подключить к новой теме. Так прошли два счастливых года. Но тут началась война.

Дальше наступал второй крупный пробел в Мусиной предполагаемой книге. Потому что папа избегал вспоминать этот период, и она запомнила только одну фразу — «лагерь для интернированных лиц».

«Больше всего на свете жаль напрасно потерянного времени», — часто повторял папа, но только в эвакуации Муся до конца поняла эти простые слова. Долгая-долгая пустота, не оставившая в ее жизни никаких воспоминаний — ни радости, ни горя, ни любви, только серые ползущие будни, прополка самодельного огорода, стирка в чужом нечистом корыте, штопка чулок, мытье полов на местной фабрике. И отвратительные злые прыщи на лбу и щеках. Рябая девка!

В лагере, непонятно за что и почему, Самюэль провел целых четыре года. Правда, профессор Ландау продолжал поддерживать отношения с бывшим студентом, присылал ему задания и учебники и даже однажды приехал проведать и привез целый ящичек печенья и длинную твердую палку копченой колбасы. Сестры Шнайдер тоже писали коротенькие письма, рассказывали о новых постояльцах и смешных случаях, но переписка все угасала и постепенно совсем прекратилась, и только Беата иногда присылала открытки с видами Гёттингена.

За четыре года произошло много разных событий, и самое горькое — умер реб Айзик. Нет, не умер, а был убит в начале восемнадцатого года заезжими бандитами, когда пытался защитить от разграбления имущество синагоги и старинные книги. Шмулику написала обо всем младшая дочь ребе, рыжая Малка, и у него мучительно сжалось сердце при виде скупых чернильных строчек, размытых ее слезами.

Но война наконец закончилась, и Самюэлю Шнайдеру разрешили вернуться в университет. Самое главное, разрешили экстерном сдать экзамены за два пропущенных года! Еще два он наверстал к лету 1920-го и тут же принялся за первую диссертацию.

 

Муся честно прочла несколько статей о немецкой математике в послевоенной Германии и выписала для себя, что в двадцатые годы берлинская школа все больше стала отличаться от гёттингенской, и если в первой отдавали предпочтение чистой математике, то во второй, при активном участии Гильберта и Клейна, все больше развивалась прикладная математика, необходимая в производстве. Упоминание Гильберта она встретила с восторгом, но дальше смысл ускользал, пока она не поняла наконец, что папина диссертация относилась к прикладной математике и поэтому вызвала особенно много похвал.

Гораздо интереснее и важнее казалось ей, что Са­мюэль жил теперь в комнате при университете. После войны появилось несколько таких свободных комнат, но при очевидном удобстве для себя, Шмулик не мог не думать с тяжелым сердцем о прежних жильцах, наверняка погибших. Точнее сказать, любая тема прошедшей войны стала для него мучением, поскольку он одинаково переживал за Россию и Германию и только с ужасом пересчитывал количество жертв.

Конечно, Самюэль Шнайдер не забыл свой бывший пансион и его хозяев. В первую же неделю отправился по знакомому адресу с корзинкой редких после войны фруктов, но визит оказался грустным. Фрау Мария сильно постарела и согнулась, будто прошло не четыре года, а все двадцать, Мицци вышла замуж и уехала в соседний городок, Лора страшно похудела, беспрерывно кашляла кровью, не требовалось большого ума, чтобы догадаться о страшном диагнозе. Только Беата, неожиданно ставшая высокой взрослой барышней, день и ночь трудилась в поблекшем, обедневшем за годы войны пансионе. Она страшно обрадовалась герру Шнайдеру, покраснела до ушей, убежала на кухню, но тут же вернулась, ахнула, опять убежала и опять вернулась, на этот раз с куском домашнего пирога на праздничной фарфоровой тарелке. Шмулик вдруг заметил, какие у нее огромные серые глаза, милый курносый нос, красивые полные руки. Туго заплетенная и перевязанная шелковой синей лентой коса оттягивала голову как на старинных картинах, длинный передник подчеркивал талию. Ему стало неловко за мятый сюртук и не слишком свежую рубашку, хотя никогда раньше подобные глупости не приходили в голову. С того дня они стали встречаться.

Муся, а за ней и Ася много раз пытались выспросить у мамы, как именно они встречались, куда ходили, как отнеслась бабушка Мария к столь неожиданному роману, но мама только отмахивалась и сердилась.

Разве она могла рассказать, как праведная католичка Мария сердилась на бессовестных любовников, обвиняла Самюэля в непорядочности, требовала, чтобы он крестился и венчался с Беатой, а не позорил ее несчастную глупую дочь перед всем миром! Но Шмулик не мог предать ребе Айзика и своих погибших родителей. Между тем Лора болела все тяжелее и через год к огромному горю матери и сестер умерла, дом продали, Мицци, которая недавно родила второго сына, забрала фрау Шнайдер к себе. А Беата переехала жить к Самюэлю, вот вам и весь роман.

— А свадьба?! — спрашивала глупая Аська.

 

Муся уже давно поняла, что никакой свадьбы не было. Когда папа принял предложение переехать на работу в питерский университет, они просто поехали вместе, никто не сомневался, что Бетти и Самуил Шнайдеры — муж и жена. Тем более через два года родилась она, Мария Самойловна Шнайдер. Ася была моложе на четыре года, и мама сначала хотела назвать ее Лорой, а папа — Азой, в память о ребе Айзике, в результате получилась Александра Самойловна, но папа всегда звал их Муся и Ася, как сестер Цветаевых, может быть, поэтому Муся всю жизнь страстно любила цветаевские стихи.

 

С чего началось, вернее, откуда пришло в жизнь молодого немецкого профессора Самюэля Шнайдера осо­знание, что из Германии нужно уезжать? Он мучительно думал или легко поднялся и двинулся дальше по жизни? И как уйти от признания и успеха в неизвестность, когда твои работы цитируют лучшие математические умы страны и уже блистательно защищена вторая диссертация? Нет, не зря реб Айзик верил в своего приемыша, в его талант и разум, что, как показали дальнейшие события, далеко не одно и то же. Скольким ученым из окружения профессора Шнайдера не хватило именно разума. Трезвого разума, чтобы понять, кто именно пришел к власти, к чьим ногам брошена легендарная страна Эйнштейна и Гейзенберга, Брехта и Шиллера, Бетховена, Шумана, Манна.

Наверное, началось с того, что против любимого учителя и блистательного профессора Эдмунда Ландау, не отрекшегося от еврейских корней, стали выступать сразу несколько ученых и преподавателей. Правда, Ландау часто критиковал работы коллег, но разве не считается почетным делом публикация новых материалов по уже разработанной теме? В 1921 году Вильгельм Бляшке в письме к Людвигу Бибербаху требует освободить Гёттинген от Ландау.

Муся прочла эти имена в старом неотправленном письме к учителю, где Самюэль с содроганием описывал разбои и марши боевиков. Боже мой, его коллеги, и в их числе сам Эдмунд Ландау, только смеялись! В июне 1922 года убили Вальтера Ратенау, недавно избранного министра иностранных дел, но Эдмунд упрямо уверял, что дело не в еврействе министра, а в его занудстве. А в ответ на издевательские планы нацистов организовать в Люнебургской пустоши концлагерь для евреев Ландау со смехом заявил, что резервирует для себя комнату с балконом на юг.

Потому что нормальный человек не в состоянии представить концлагерь и газовую камеру, он элементарно не может поверить в массовые убийства детей и медицинские опыты над людьми. Но Шмулик помнил Гомель, поэтому он верил.

Конечно, у молодого профессора Шнайдера была возможность уехать в Соединенные Штаты, или Британию, или даже в Иерусалим, где строился первый в мире Еврейский университет, но тогда требовалось расстаться с Беатой. Беата, его единственный близкий человек во всем мире, его отчаянная девочка, презревшая условности и гнев матери, она оставалась католичкой и не могла официально выйти замуж за еврея. Самюэль Шнайдер и Беата Шнайдер любили друг друга, но Бог говорил с ними на разных языках. Расстаться с Беатой и продолжить карьеру в благодатной и безопасной Америке? Разве он смог бы жить после такого предательства!

И тут случились два события, которые полностью перевернули жизнь будущих Мусиных родителей. В ноя­бре 1923 года в старинном красивом городе Мюнхене, столице Баварии и пива, разразился печально известный «пивной путч» под руководством бывшего ефрейтора Адольфа Гитлера. А неделей позже на заурядной математической конференции в Берлине к Самюэлю неожиданно подошел и заговорил на русском языке элегантный лысоватый и совершенно незнакомый человек. Абрам Федорович Иоффе. Академик Академии наук СССР!

Дальнейшее Муся знала со слов мамы, которая всю жизнь считала Абрама Федоровича своим личным спасителем.

— Молодой человек, наслышан о ваших успехах, давно наслышан! Но, скажите, мой дорогой, как можно в ваши годы прозябать в чужой стране, когда на Родине такие потрясающие перемены? Как где, в Петербурге, конечно, то есть, пардон, в Петрограде. В частности, год назад на базе организованного вашим покорным слугой физико-технического отдела создан институт. Да-да, Государственный физико-технический рентгенологический институт. И нам позарез нужны грамотные математики! Конечно, пока в стране много трудностей, но какие перспективы, какой простор для ученого! Кстати, вы хотя бы знаете, что нет больше черты оседлости, религиозных браков и прочих дикостей? Вам и вашей жене будет предоставлено жилье в Петрограде, об этом я лично позабочусь.

 

Через десять дней они уехали в незнакомый прекрасный Петроград, и этот город с его превысившими все ожидания дворцами, мостами и проспектами, набережными и оградой Летнего сада стал для скромной Беаты утешением и любовью на всю ее оставшуюся долгую жизнь. Да, особенно ограда, роскошная невозможной красоты и строгости кованая решетка, придуманная немцем-архитектором Фельтеном для другой немки, блистательной великой российской императрицы.

Я к розам хочу, в тот единственный сад, где лучшая в мире стоит из оград. Именно после этих стихов Беата так полюбила Ахматову и передала свое восхищение и поклонение обеим дочкам.

 

Как и обещал Абрам Федорович, профессору Шнайдеру сразу предоставили собственную квартиру, правда, без ванной и на чердаке, но совершенно отдельную, из двух комнат и просторной кухни с умывальником. Самюэль тут же начал работать в новом институте. И даже ни разу не возник вопрос с документами и национальностью Беаты! Благодаря одинаковой фамилии их везде принимали за супругов, ее даже записали еврейским именем Бетти, что значит любящая Бога. А вероисповедание вовсе не имело значения, его не записывали в паспорте!

На этом Мусина книга заканчивалась. Дальше начиналась реальная жизнь ее семьи, где и она, и мама, и Ася твердо знали, что впереди Самюэля Шнайдера ждут новые достижения и победы.

 

Конечно, ни Муся, ни десятилетняя Аська не могли понимать, что происходит в жизни страны, откуда по­явилась и стала нарастать всеобщая подозрительность. Даже в любимых книгах Аркадия Гайдара неведомые враги то и дело пытались навредить советской Родине и убивали солнечного мальчика Альку, как убили всеми любимого Сергея Мироновича Кирова. И Муся в самых тайных мечтах выслеживала таинственного предателя, бросалась ему наперерез и спасала Альку в самую последнюю минуту. Несусветная глупость, потому что она даже дворника смертельно боялась. Самое ужасное, что папа тоже многого боялся. Муся давно заметила, что папа боится писем, разговоров с соседями, незнакомых людей в подъезде и особенно звонков в дверь. В один ненастный осенний день он собрал и сжег в новой ванне почти все свои немецкие тетради. Девочкам строго-настрого запретили рассказывать и даже друг с другом упоминать, что родители когда-то жили в Германии. И никакой бабушки Марии, никакой тети Миццы с сыновьями! Аська даже раплакалась, потому что давно мечтала, что бабушка приедет в гости и привезет им такие же чудесные игрушки, как у мамы на этажерке. Мама к тому времени прекрасно выучила русский язык и устроилась работать в папин институт радиологии в библиотечный отдел, по вечерам они с папой что-то шепотом обсуждали на немецком, и все чаще звучало слово «фестгеномен», как будто Муся не понимала, что это значит арестован.

Нет, это она позже вспомнила и связала в одно целое папины переживания и репрессии в его институте, а тогда намного больше волновали отметки и отношения с подругами. Ей исполнилось четырнадцать лет, как снежный ком нарастали новые события — экзамены, вступление в комсомол, мимолетная, как сон, и такая же нереальная влюбленность в учителя физики. Какое счастье, что никто не заметил и не догадался, а ведь она серьезно переживала и даже хотела написать учителю письмо. Вот дуреха!

Через много-много лет прочла у Цветаевой: «Пустое место всякой первой любви». Как ни странно, Цветаева писала о Марии Мироновой, героине «Капитанской дочки». В 1937-м вся страна отмечала сто лет со дня гибели великого поэта, а через год, в восьмом классе, они проходили прозу Пушкина, и Мусе как раз очень понравилась Мария, милая и доверчивая девушка. Пусть в восемнадцать лет она пережила страшно много горя — смерть родителей, разруху, клевету, но зато встретила самое главное — прекрасную единственную любовь на всю жизнь. Мусю вдруг неприятно задела строчка Цветаевой. Но, честно говоря, она не перечитывала «Капитанскую дочку» с того самого восьмого класса, может, что-то и упустила.

Училась Муся легко и очень успешно, даже четверки редко получала, но отдельное место в ее интересах занимала филармония. Существовал специальный школьный абонемент, по которому раз в месяц они ходили с подругами, и каждый раз Муся казалась себе принцессой в сказочном дворце с колоннами и неописуемой красоты люстрами. И хотя оба ее родителя любили классическую музыку и начали водить их с Аськой на концерты еще дошкольницами, но совсем другое дело, когда ты идешь с девочками из класса, взрослая и самостоятельная, в синей отглаженной юбке и с новыми белыми лентами в туго заплетенных косах.

Если бы у нее дома было зеркало, Муся бы давно увидела и поняла, как ей не идут косы — лицо становилось совсем узким, нос торчал, на лбу краснели позорные болезненные прыщи. Нет бы сделать стрижку с челкой, освободить пышные кудрявые волосы. Юбка в складку — того хуже: топорщилась и расходилась на округлившихся бедрах, нужно было ее заузить и удлинить, тогда бы не услышала однажды от парня на улице гадкое слово «толстожопая». Но она, дура, чувствовала себя вполне красивой и нарядной, тихо завидовала девочкам, у которых уже начинались первые школьные романы и с воодушевлением ждала своей очереди. Своего Пет­рушу Гринёва. Светлыми призрачными ленинградскими ночами, сквозь полусон-полуявь Муся представляла юного Петрушу, невинно осужденного, в порванной белой рубашке, с глубокой раной на щеке. Она бережно омывала рану чистым платком, целовала в запекшиеся губы, прижимала к груди кудрявую голову, и его глаза, огромные прекрасные глаза смотрели на Мусю с признанием и восторгом.

А тем временем арестовали папиного коллегу, начальника отдела, потом еще нескольких ученых-радиологов, ужас незримо витал в их доме, и однажды утром папа не смог встать с постели из-за сильной боли в лопатках, которая почему-то отдавала в шею. Мама страшно заволновалась, и они вместо работы пошли к районному врачу, но та даже не потрудилась направить на кардиограмму:

— Разбаловалась наша интеллигенция! Чуть что — на службу не идем, а ведь ни температуры у вас нет, товарищ Шнайдер, ни кашля, что прикажете писать в карточке? И больничный не могу дать, нет оснований. Ну так и быть, вам на один день выпишу, а супруге и не просите! По уходу за ребенком даем, а за мужем еще закон не вышел, ха-ха. За мужем в свободное время надо ухаживать.

Мама поспешила на работу, а папа вернулся домой и через два часа умер. Как раз девочки вернулись из школы, в коридоре горел свет, играло радио, и Аська даже не сразу поняла, почему Муся так ужасно кричит и плачет.

На следующий день с утра мама отправилась в единственную в городе синагогу на Лермонтовском проспекте и попросила похоронить папу по еврейскому обряду. И хотя никакие религиозные похороны не одоб­рялись, она все сделала, как положено вдове еврея: принесла две новые простыни для савана, заказала поминальную молитву и разрезала ножницами ворот кофточки, нарядной, совсем новой кофточки, подаренной папой на день рождения.

Квартиру им оставили, маме даже немного повысили зарплату в библиотеке института, но Муся все равно решила, что сразу по окончанию школы пойдет работать, а учиться поступит на вечерний. Только не могла решить, куда именно: в Политехнический или в ЛИТМО. Мама, всегда высокая, строгая и красивая, вдруг сделалась маленькой и тихой, не требовала идеального порядка в комнате, не ругала за поздние возвращения. Впрочем, кроме филармонии, сестры почти никуда не выбирались. Муся записалась на вечерние курсы машинисток и вскоре получила первые заказы от сотрудников института. Правда, она так боялась насажать ошибок, что печатала слишком медленно, приходилось засиживаться до глубокой ночи. В школьной программе Пушкин сменился Лермонтовым, совсем другим, чем в младших классах, не автором «Бородино», а мятущимся страдающим Печориным. Страдающим и жестоким. Она с ужасом пыталась примерить на себя участь Бэлы или, того хуже, княжны Мери и в конце концов решила, что Лермонтов-Печорин — бессердечный, бесцельный странник, вот и все. «Что ищет он в краю далеком, что кинул он в краю родном?» Она даже хотела выступить на уроке литературы, но вспомнила учебник — гнет самодержавия, образ лишнего человека — и не стала. Через год она окончит школу, избавится от обязательной программы по литературе, встретит новых друзей-студентов и начнется новая прекрасная жизнь.

Но через год началась война, Институт радиологии эвакуировали в Самарканд со всеми сотрудниками и их семьями. И хотя Муся страшно не хотела ехать, кричала на маму, что не готова покинуть Ленинград в беде, что нужно вывозить Аську, а она уже взрослая, скоро семнадцать лет, но мама настояла и таким образом спасла ей жизнь. Потому что практически все их ленинградские знакомые и все Мусины одноклассники, оставшиеся в городе, умерли в блокаду. А она только потеряла четыре года, как папа когда-то, четыре прекрасных цветущих года юности и любви.

Они вернулись летом сорок четвертого, слава богу, сотрудникам института не требовался вызов от родственников, как другим эвакуированным. Любимый, самый прекрасный на земле город встретил разломанными тротуарами и серыми, похожими на скелеты остовами погибших домов. Особенно пострадали деревянные постройки, их сожгли умирающие от холода блокадники. Но филармония полностью сохранилась, там даже давали концерты, какое счастье. И дом не пострадал! Два дома на Лахтинской, в начале и рядом с проспектом, оказались полностью разрушенными, а их стоял как вкопанный и подмигивал пыльными окошками любимого чердака. Только библиотека сгорела. Не случайно сгорела, а была сожжена соседями, милой пожилой парой с нижнего этажа. Перед отъездом мама оставила им ключи, чтобы присматривали за порядком и поливали розу. Розу мама любовно растила многие годы в большом глиняном горшке, и каждое лето начинались волнения — расцветет или не расцветет? В год папиной смерти не расцвела. И на следующий год тоже. А перед самой войной налился прекрасный бутон, вот-вот вспыхнет ярким алым цветом. В декабре сорок первого, когда наступили смертельные холода, соседи сожгли в домашней печке собственную мебель и деревянные перила от лестницы и перешли на папину библиотеку. Самое грустное, что бедные старики не тронули письменный стол и даже этажерку, только полки с книгами и старинными акварелями в большой картонной коробке. То ли стол казался им более ценным, то ли книги лучше горели. Говорят, они продержались до весны и умерли уже с наступлением теплых дней, такая вот несправедливость. А в остальном квартира почти не пострадала, даже знаменитая ванна возвышалась в кухне, засыпанная штукатуркой, но совершенно целая, оставалось только повесить новую занавеску. А в углу между диваном и этажеркой мирно ждал осиротевший, но тоже целый цветочный горшок.

На семейном совете решили, что обе сестры поступают на дневной, Мусе уже исполнился двадцать один год, время стремительно уходило. Тем более она могла подработать машинисткой, и какая-то стипендия полагалась, у многих студентов были гораздо худшие условия. Муся все-таки выбрала ЛИТМО, а Ася филфак Педагогического, подальше от математики. Вот такие смешные получились родные сестры, нарочно не придумаешь!

Асе исполнилось семнадцать, и она так выросла и похорошела, что только отсутствие зеркала спасало старшую сестру от отчаяния. Ни таких длинных ног, ни мечтательных голубых глаз ей не досталось, и ростом Ася стала на полголовы выше, и белокурые волосы рассыпались по плечам, как у киноактрисы. Никто не удивился, когда за ней стали бегать все три мальчика из группы, так что остальным двадцати девочкам оставалось завидовать и посмеиваться над собой. Филфак он и есть филфак. А у Муси в группе оказалось две трети мальчишек, и хотя никто из однокурсников не торопился ухаживать именно за ней, общее внимание утешало и дарило иллюзию романтических отношений.

Но, главное, в ее жизнь вернулась филармония! Все тот же навсегда любимый зал с люстрами, ложи, колонны, темно-красные портьеры, странное волнующее чувство восторга и ожидания. Не музыка, а сама душа ее томилась и звала, вот в чем дело.

К счастью, косы и дурацкие юбки остались позади! На первый послевоенный день рождения мама отвела Мусю к частной портнихе и велела перешить из своего выходного сарафана и старой блузки вполне нарядное милое платье с двумя наборами манжет и воротничков — простым и кружевным. Волосы совместными с Асей усилиями постригли и накрутили крупными локонами, как у актрисы Ладыниной. Голодное, смешное и радостное время надежд и ожиданий. Весной сорок шестого года, в один из особенно чудесных, томительных, овеянных запахом сирени вечеров она и познакомилась с Витей.

Непостижимо, но они случайно оказались рядом на концерте, и в тот же миг насмешливый бог любви хорошо прицелился и влепил стрелу прямо Мусе в сердце. И она сразу перестала дышать и только косилась завороженным взглядом на белокурого офицера с утонченным благородным лицом и нервными руками музыканта. Исполняли «Времена года» Вивальди, вдруг он улыбнулся и подпел скрипке, еле слышно, как может подпеть только профессионал с очень тонким слухом. И чуть подмигнул застывшей от восхищения Мусе. Боже, как он был хорош! Как разительно отличался от Мусиных заурядных однокурсников. Даже через сорок лет, когда Виктор заходил поболтать с их общим внуком, Муся не могла взглянуть на него без восхищения, восхищения и привычной застарелой боли.

В антракте Виктор пригласил Мусю в буфет. Наверное, она казалась очень смешной и трогательной в своем безудержном, заметном на расстоянии километра восторге. Или платье и прическа так удачно совпали, или просто у него было хорошее настроение? Муся так и не вспомнила потом, что они заказали и о чем говорили, она боялась взглянуть на его лицо, откинутые со лба волосы, руки с длинными пальцами. Да что там взглянуть, она дышать боялась! Особенно когда услышала, что он заканчивает консерваторию и уже получил направление в аспирантуру. Бог, сошедший на грешную землю и заговоривший с простой девушкой.

Что было потом? Какая разница, что было потом! Она просто плыла по воздуху, как на увиденных много позже картинах Шагала, парила и утопала, не думая о маме и учебе, не чувствуя голода и жажды, она считала минуты и часы до встречи и, даже уже встретившись, уже дыша его дыханием, продолжала считать — еще день, и еще, и еще… Он жил один, в собственной комнате, и она прекрасно поняла, зачем он об этом сказал, зачем повел ее после очередного концерта в эту свою комнату, крепко взяв за руку и больше ничего не объясняя. Ужасно войти в чужую огромную квартиру, полную шорохов, еще ужаснее раздеться в чужой комнате, почувствовать жадные руки на пуговицах лифчика. Мучительно стыдно заштопанных трусиков, неловких резинок на чулках, горячей непонятной влаги между ног и острой, пронизывающей насквозь боли. Но она знала, что придет опять, завтра, послезавтра, как только он захочет и позовет, потому что ей уже не жить без него, не жить и не дышать, и если для этого нужно раздеться и лечь на площади, она разденется и ляжет.

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий