Время обнимать

ПРИГЛАШЕНИЕ НА КАЗНЬ

Виктор

Телефон был совершенно исправен, Виктор Андреевич трижды проверял. Снимал трубку онемевшей рукой, но не прикладывал сразу к уху, а держал полминуты в воздухе, словно мог обмануть судьбу и задержать разочарование. Маневр был совершенно бесполезен еще и потому, что постоянно кто-то звонил — Елена, сослуживцы, Аринка. Даже Муся второй раз деликатно осведомлялась, как он себя чувствует и не нужно ли прислать с Наташей домашний бульон. Высокие отношения! И условия сказочные — отдельная палата с личным сортиром и телевизором, нелепо висящим над головой. Остается на­деяться, что хорошо закрепили. Еще недавно крупное начальство не мечтало о подобных условиях, а сегодня каждый разбогатевший мошенник может заплатить и музыку заказать. Лучше не спрашивать, сколько такая красота стоит, но Гуле, надо надеяться, сделали скидку, как сотруднику.

Рука от капельницы давно затекла и лежала вдоль тела никчемным тяжелым бревном. Под кожей расплывался огромный синяк — очередную вену пропороли, эскулапы чертовы. Капли с упорностью часового механизма падали внутри прозрачной бутылки, жутко заграничный пластмассовый барабанчик нежно-голубого цвета отмерял положенное количество нитроглицерина в минуту. Лечащий врач Виктора страшно гордился этим барабанчиком и уже два раза рассказывал, какими правдами и неправдами они достают оборудование. Наверняка напрашивался на благодарность.

Может быть, Артем не смог дозвониться? Каждый раз попадал на занятую линию, очередной разговор с их неугомонными родственниками? Какого черта он не приехал?! Ни позавчера, ни вчера, когда стало особенно худо. Сердце вдруг перестало справляться, вместо воздуха в груди клокотала вода, хорошо хоть быстро откачали. Сказали, что кровь не проходит по забитым сосудам, поэтому начался отек легких. И запросто может повториться. Сегодня после обхода будет решаться вопрос о срочной операции — шунтирование как минимум трех сосудов. В его возрасте — практически конец. У наших мало опыта, за границу не попасть, да и не довезут уже.

В окно постукивал дождь, ненавязчиво, скорее даже весело. И небо отливало серым жемчужным светом. На свете много хороших и уже недоступных вещей — ноябрьский снег, поляна с давно забытыми полевыми цветами, запах грибов в мокром лесу, полный вдох не ценимого прежде воздуха. Дома предпочитал поваляться на диване с детективом, в поездках и путешествиях привычно шагал вперед, посмеивался над эк­лектикой современных улиц, привычно примерялся к ресторанам и магазинам. Можно ли услышать те­чение дней? Не музыку, голоса, гудки автомобилей, а невозвратимое неуклонное течение твоей единственной неповторимой жизни? В семьдесят пять лет все становятся философами. Все старые дураки, сумевшие дожить.

Вчера утром Наташа опять сказала, что Артем в курсе дедушкиной болезни, но очень занят в институте. Может быть, молодость всегда равнодушна к старикам? Если задуматься, сам Виктор Андреевич даже отчества деда не помнит. К черту! Себе-то можно не врать, не утешаться бредовыми идеями. Уже несколько лет внук не желает его видеть, не отвечает на звонки, категорически не отвечает. Сначала Виктор старался думать, что глупые мать и бабка настроили парня — мол, другая семья, другие внуки. Нет, пусть обе не отличаются большим умом, но порядочности в этой семье не занимать. Даже бывшая теща Бетти Шнайдер, чистокровная немка, как недавно выяснилось, ни разу не позволила себе упрека или замечания в адрес неверного зятя. Кстати, в ней всегда проглядывала Дойчланд, достаточно увидеть маниакальный порядок в доме и слащавые картинки с розами. Насмотрелся когда-то.

Да, Муся и Наташа который год в два голоса клянутся, что ничего не понимают. Не понимают и не могут добиться от Тёмы вразумительного объяснения. Как хотелось бы самому Виктору ничего не понимать!

Виктор Андреевич с молодости не умел и не очень любил общаться с детьми. О чужих говорить нечего, для ухода за малышами нужны мамки и няньки, но и обе собственные дочери его, скорее, разочаровали. Правда, Наташа недавно удивила, вернее сказать, поразила организаторскими талантами. Создать частный хор в период полной неразберихи и упадка музыкального образования, и не только создать, но начать зарабатывать! Кто мог представить? Но в остальном старшая дочь оставалась копией Муси — те же по­стоянные страхи и жалобы, юбки ниже колена, разговоры о болезнях. Лучше не вспоминать о ее новом избраннике. Отказаться от блестящего перспектив­ного Коломейцева, пятнадцать лет прожить матерью-одиночкой и наконец привести в дом школьного учителя без собственного жилья! Гуля (какая уж Аглая!), на­оборот, на мать совершенно не походила — жесткая, как подметка, резкая, нескладная. Но умная, ничего не скажешь, карьеру построила, кандидатскую защитила, хотя тоже мать-одиночка. Если посмотреть со стороны — нормальные способные тетки, дай Бог другим родителям. Но детьми он обеих плохо помнил, честно говоря. Пеленки, погремушки, сказки про Мойдодыра? — Увольте!

Поэтому и к Наташиной беременности в начале семидесятых Виктор Андреевич остался совершенно равнодушен, только категорически не понимал, зачем приезжать домой на роды и оставлять мужа одного, можно подумать, в Праге бабы не рожают. Понятно, что Илья сорвался, какой молодой мужик не загуляет на свободе?

Только через три месяца после окончательного возвращения Наташи в Ленинград (сначала шли экзамены в консерватории, потом ремонт на даче) Виктор Анд­реевич выбрался посмотреть на первого внука. С утра купил в ближайшем гастрономе коробку шоколада, в соседнем магазине игрушек — огромного плюшевого медведя с бантом (как раз в Мусином вкусе), предупредил Лену, что вернется к обеду, и отправился на почти забытую Лахтинскую. Да, заехал на полчаса и пропал! Никогда не видел такого потешного парня — морда хитрющая, глаза голубые, как у самого Виктора, черт знает, как эти гены передаются.

Короче, через неделю, посмеиваясь над собой, Виктор Андреевич вновь заехал, потом еще раз, потом еще. Малыш менялся каждый день и каждый день становился все более занятным — строил рожицы, подмигивал, хлопал в ладоши. И все время смеялся, звонко заразительно смеялся, так что все вокруг покатывались со смеху. Удивительно, но в таком маленьком человеке уже просматривались мужество и сила воли, он упорно постоянно учился — садиться, доставать погремушку, строить пирамиду, — и при этом не ныл и не распускал сопли, как положено любому младенцу. Особенно поразительно малыш учился стоять — подтягивался к высокому краю кровати и тут же падал, ударяясь головой о деревянную стенку, опять подтягивался и опять падал, сто раз подряд падал и вставал, пока однажды Виктор не застал его твердо стоящим, с улыбкой во всю физиономию. А потом малец заговорил! Радостно, упиваясь собственным голосом, повторял на разные лады ма-ма-ма, да-да-да и вдруг четко и осознанно сказал — деда! И посмотрел на Виктора! Да, это был его наследник, его повторение и продолжение, черт возьми!

Имя Наталья придумала неплохое — Артем, хотя могла бы и Андреем назвать, помянуть деда Приходько. Виктор вдруг стал часто вспоминать отца, молчаливого, рано поседевшего красивого мужика, с каждым годом все больше чувствовал, что становится на него похож — так же любил аккуратность во всем, не торопился по пустякам, не разговаривал без необходимости. А Артем станет похож на Виктора! У парня уже сейчас явный музыкальный слух, это тебе не Гуля. Лишь бы женщины не занянькали, с Муси станется. Но если приходить и почаще общаться, вполне может вырасти друг и продолжатель дел! Тем более отца он практически не видит, а парню важно мужское воспитание.

В общем, в пятьдесят лет у Виктора Андреевича впервые пробудились родительские чувства. Они ходили с Артемом в зоопарк и на спортплощадку, без лишней болтовни, как и положено мужикам. Тайком от всех прямо на улице съедали по две порции горячих сосисок (Муся бы скончалась на месте!), обсуждали последние новости в детсаде, потом в школе, потом в университете. Артем учился блистательно и прекрасно играл на фортепиано, но все-таки предпочитал точные науки (на радость Мусе, преданной внучке профессора Шнайдера) и сразу после школы легко поступил на математический факультет. Глуповатый выбор в наше время, явно мама с бабушкой посоветовали, но еще не вечер, широта интересов и возможностей только обогащает. Наташа ужасалась и гордилась, словно кукушка, высидевшая орла, страстно обожала сына и даже ухитрилась не испортить его излишней заботой.

И вот два года назад по какой-то никому не понятной причине Артем прекратил общаться с дедом. А его мать и бабка упорно избегали вопросов и старались вовсе не упоминать имени внука. Наконец вчера, когда Виктор немного отдышался от жуткого приступа, всхлипывающая Наталья впервые за долгое время заговорила про Тёму. Мол, мальчик всегда страдал от отсутствия отца (интересно, кто его оставил без отца?), поэтому особенно интересовался историей семьи, сравнивал даты рождения, собирал старые фотографии. А два года назад, ни с кем не согласовывая, уехал в Белоруссию в надежде найти кого-то из ветви Шнайдеров. Больше она ничего не знает. Артем страшно изменился после возвращения, стал молчалив и даже груб, буркнул только, что после массовых расстрелов в годы войны свидетелей не нашлось и даже в архивах не сохранилось имен.

— Где именно он был?! — Виктор постарался дышать как можно спокойнее и незаметно прижал рукой бешеный стук в груди.

— Где-то в Гомельской области. Или в Могилевской. Я точно не знаю.

— Наташа, я тебя прошу, уговори его прийти ко мне! Слышишь, девочка, я тебя умоляю, прийти как можно быстрее, сегодня или завтра! Скажи, что планируется срочная операция, что я могу умереть…

— Папа, господи, почему умереть?! С чего ты взял? Но я скажу, я… я постараюсь, только не волнуйся. Я постараюсь.

 

Нет, это какую голову надо иметь, чтобы отпустить ребенка к черту на рога, в никому не известную и не нужную Белоруссию?! То пылинки сдувают, то отправляют одного в Чернобыльскую зону, дуры несчастные! Что за архивы, что именно там сохранилось?! Дедрик снимал все подряд, каждый день снимал, гнида, выбирал хорошее освещение, близкий ракурс. И особенно любил дразнить Виктора, все время ловил в объектив и ржал. Сволочь, какая сволочь, он специально чередовал фотографии убитых и виды природы — деревья в снегу, озябших воробьев, пушистую еловую ветку. Перед уходом из области земля наконец отказалась носить эту падаль — Дедрик подорвался на партизанской мине. Не зря так ненавидел партизан, не зря боялся и прятался за спины курсантов — на куски разлетелся, уёбок! А вот куда потом девались его документы, письма, пачки фотографий? Виктор Андреевич вдруг почувствовал, как тяжелая пружина в груди сорвалась и, раскачиваясь из стороны в сторону, заколотила в горло. И сразу стало ясно, что пришел конец… нет!.. Глубокий вдох и остановка, вдох и остановка, спокойно-спокойно, спокойно, словно идешь высоко в горах, туман заполняет легкие, но это не страшно, в горах всегда мало воздуха, главное, успеть спуститься, чтобы рассказать Артему, обязательно рассказать Артему.

 

Виктора призвали осенью сорок первого, но еще в августе он последний раз повидался с родителями и получил новые инструкции. Как ни странно, с наступлением войны жизнь стала более понятной и нормальной. Он учил немецкий язык, зубрил новое свое имя и легенду (Петр Васильевич Денисенко, 1920 года рождения, родом из Смоленска), тренировался запоминать любой набор имен и чисел. Понятно, что шла подготовка к службе в тылу врага, но мог ли он представить, о какой именно службе пойдет речь? Наконец состоялась первая серьезная беседа-инструкция. Уже не с бесцветным ненавистным Борисом Ивановичем, а со строгим немолодым подполковником.

— На очень важное дело посылаем тебя, товарищ Приходько. Очень важное и ответственное. Это не с пехотой по окопам ошиваться. Большая работа и большое доверие.

Виктору, то есть Петру Денисенко, ставилась задача вписаться в группу перебежчиков и попасть курсантом в немецкую особую разведшколу. Из выпускников школы фашисты готовили профессиональных шпионов, требовалось запомнить «соучеников» в лицо и завоевать максимальное доверие для возможного продолжения работы в тылу врага. Такая вот задача, подвиг разведчика, можно сказать.

— Но есть один серьезный момент, сынок, — вдруг по-отечески вздохнул подполковник, — сразу после выпуска из курсантов разведшколы формируют карательные отряды. Для окончательной проверки, так сказать, чтобы у предателей не было дороги назад и чтоб самим не заниматься грязной работой, не пачкать руки в крови и расстрелах!

— Ка-аких расстрелах?

— Разных. Захваченных партизан, коммунистов, евреев. Враг ни перед чем не остановится. Но мы должны бороться и не допустить, чтобы эти гады топтали нашу землю.

— То есть я могу попасть в карательный отряд и участвовать в расстрелах партизан и коммунистов?!

— Не горячись. Чистеньким быть каждый готов, а вот ты представь, что загорелся лес. Огромный прекрасный лес с ценными породами деревьев. Что делают пожарные? Правильно, вырубают часть деревьев и перекрывают огню ход. Заметь, небольшую часть, чтобы спасти весь лес! На тебя возлагается предельно важная задача — запомнить врагов, не дать им натворить еще более страшных преступлений! А ни партизанам, ни другим нашим товарищам, попавшим в руки врага, ты все равно не сможешь помочь, хоть умри, хоть рядом ляжь.Их все равно расстреляют, а ты провалишь задание и обречешь на смерть новые жертвы. Поэтому стисни зубы и служи!

И он служил. Сначала в небольшой группе и совсем близко от Москвы — на зачистке мелких деревень от коммунистов и евреев. Потом весь отряд перебросили в Белоруссию. Руководил отрядом молодой немец с детским именем Дедрик, младший лейтенант Дедрик Кляйн, а все рядовые оказались русскими. Хотя почему только русскими, там всякой твари по паре набиралось — литовцы, белорусы, хохлы, даже казах один. Тридцать четыре человека, и каждого Виктор запомнил на всю свою оставшуюся жизнь. Хотя нет, подохших натренированная память вычеркивала, стирала, как мел с доски. Но многие выжили, бляди. Выжили до поры до времени, потому что он их узнавал любыми — пере­одетыми, лысыми, постаревшими.

Еще в разведшколе он начал в уме делить курсантов на три условные группы — мстители, трусы и садисты. Мстители обычно происходили из семей кулаков и врагов народа, все как один ненавидели советскую власть и верили в справедливость немецкого нападения. Они ломались после первых же акций, тряслись от ужаса и отвращения, отказывались стрелять в женщин. Один из Витиного отряда сразу покончил с собой, двоих расстрелял Дедрик, остальные смирились, постепенно озве­рели и стали неотличимы от трусов. А трусы попадали в основном из пленных, не вынесших голода и страха смерти, документы они подписывали со слезами, но потом быстро втягивались в службу и гораздо реже погибали, чем мстители. Самая мерзкая, хотя и небольшая категория — садисты — даже немцев приводила в ужас. Отбросы человечества, жуткая ошибка природы, они получали удовольствие от убийства, издевались над голыми женщинами, поднимали на вилы детей. Одного такого ублюдка кто-то из курсантов задушил ночью, но даже Дедрик не стал докапываться и искать виновных.

Самое отвратительное, что Дедрик избрал его в любимчики.

— Петья, — радостно орал он по утрам, — иди суда, я тиба ибать!

Нет, до насилия дело не доходило, этот гад больше придуривался, мог ущипнуть для смеху за задницу или потрепать по щеке вонючей ладонью. Больше всего Дедрик обожал фотографировать — все подряд, но в основном идущих на казнь или уже убитых людей. Он заставлял Виктора позировать на фоне трупов с винтовкой наперевес и потом ржал с другими немцами — вот он настоящий русский солдат, красавчик и убийца!

Про расстрелы евреев в Белоруссии ни сразу после войны, ни через много лет Виктор Андреевич не вспоминал. Вернее, вовсе не помнил. Словно резинкой стерли, как и морды погибших предателей. Только иногда всплывали в ночном кошмаре толпы кричащих раздетых женщин. Зачем, зачем они всё шли и шли, зачем соглашались раздеться, зачем несли детей, зачем вообще родились на свет?! Но ни деталей, ни лиц, ни даже названий деревень. Только один из последних дней зачем-то стоял перед глазами. Когда практически все закончилось, когда пришел приказ о переводе в немецкий тыл и его ждали чистые ответственные задания и даже Тегеранская конференция!

Уже на выходе из навсегда умершего поселка с дурацким шамкающим названием Дедрик велел проверить крайний дом. Надо признать, нюх у него был волчий, безошибочный. Виктор распахнул висящую на одной петле дверь и уперся взглядом в огромные страшно знакомые синие глаза. Белесая девчонка лет пятнадцати молитвенно сложила руки:

— Дяденька, отпустите меня, отпустите! Никто не узнает, я на еврейку-то совсем не похожа.

Кого напоминали ее глаза, он никак не мог сообразить, со всей своей прекрасной хваленой памятью не мог сообразить, только тупо смотрел на девочку, а в окно через объектив фотоаппарата на них обоих пялился довольный Дедрик. И Виктор прекрасно знал, что будет дальше, как ее схватят, разденут, разложат на грязном полу… И он выстрелил в упор. Единственное, что еще мог для нее сделать.

И тут же понял, это были глаза его матери. Именно такие, совершенно синие, будто нарисованные детским карандашом.

 

Операцию назначили на восемь утра, и Виктор Андреевич ждал весь вечер и всю ночь, хотя ночью в больницу никого не пускали, и с раннего утра неотрывно смотрел на дверь. Артем, его наследник, его продолжение. Он поймет, нужно только получше объяснить, обязательно получше объяснить, что другого выбора не было. Или все-таки был другой выбор? Например, застрелить не девочку, а Дедрика. Застрелить Дедрика, но при этом провалить задание? Что перетянет на Божьих весах? Нет, ему нужно просто увидеть Артема! Пусть посидит рядом, обнимет деда, расскажет что-нибудь смешное, например, габровские анекдоты (право, какая дурацкая книжка!). Да, именно габ­ровские анекдоты, и они тут же примутся хохотать во весь голос, как два пацана — Тёмка и Витька, и застарелая тайная мука покинет наконец Витькину заблудшую душу.

И когда дали наркоз, он еще успел загадать, что увидит своего мальчика, обязательно увидит, и все верил и верил, ждал и ждал, пока из наплывающего небытия на него не глянули прозрачные синие глаза.

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий