Время обнимать

ВЕШНИЕ ВОДЫ

Виктор

Что говорить, он сам оказался олухом, больше винить некого. Понятно, что такая умница влетит с первого раза и не заметит, еще странно, что три месяца продержалась. Муся Шнайдер, двадцать два года, студентка первого курса — прошу любить и жаловать!

Тогда в филармонии его подкупила именно ее простота. Не большая красавица, но хорошая мамина дочка, пахнувшая мылом и домашним благополучием. И прическа с локонами, как на новогодних фотографиях, туфельки с носочками. Девочка из книжки, только крокета не хватает. Можно сколько угодно сокрушаться и винить себя, но правда одна — никогда у него не было нормальной чистенькой девочки! Жанна Петровна, соседка депрессивная, еще пара подобных связей — одна грязь и тоска. Именно грязь, вот чего накушался на всю жизнь.

Вдруг вспомнился вечер перед отправкой всей группы на территорию. Его «подельники» травили анекдоты про баб. Тряслись от страха, гады, вот и рванули в воспоминания — как, куда и сколько раз. Мерзкие скоты. И кто мог подумать, что детский опыт выживания среди уродов пригодится когда-нибудь? Виктора физи­чески затошнило — как в той уборной, где учился плевать, но не хватало только засветиться, поэтому он тоже рассказал пару историй про Жанну и кабинет в парт­коме, пусть ржут, сволочи. Особенно один страшно раздражал — пухлый белобрысый ханурик Витенька. Тезка, твою мать! Витенька постоянно врал, мерзко хихикая и потея от страха, — то его ранили в бою, то предатель-командир сдал немцам, то в пылу страсти с ротной санитаркой отстал от отряда. Не требовалось особой сообразительности, чтобы понять, что сопляк вообще не воевал, наверняка с первой бомбежки в обморок завалился, с первого мордобития бумаги подписал. И про баб врал, сроду он бабу не имел, сразу видно. И когда остальные мужики распалились от своих же разговоров, именно Витеньку использовали всей компанией, так сказать, в порядке строгой очередности. Самое ужасное, что Виктора стало выворачивать, буквально выворачивать, до крови и холодного проливного пота. Пришлось сделать вид, что траванулся колбасой за ужином. Личные ножи к тому времени уже выдали, при малейшем подозрении могли располосовать на куски не хуже той самой колбасы. Он запомнил всех, каждую рожу. Через два года убрали последнего, кто сподобился выжить. Витенька, правда, той же ночью повесился.

От пережитой мерзости и грязи любому человеку захочется невинную умытую девочку. Тургеневскую барышню какую-нибудь на водах под кружевным зонтиком. А она еще глазела так восторженно, за руку держалась, без вопросов и уговоров пошла к нему, взрослому мужику, домой. И даже в первый раз не вскрикнула, не расплакалась, только обнимала все крепче. Поэтому и не смог сразу расстаться, стал приглашать на концерты в консерваторию, даже цветы покупал. На самом деле хорошая ласковая девочка, не за что обижать. Но жениться?! Да с ней было скучно, как на школь­ном утреннике! Свет погасить, руки не распускать, ночная рубашка до пят хуже поповской рясы. И не вскрикнет тебе, не задрожит — не любовница, а спящая царевна.

Оказалось, царевны тоже беременеют, такая вот хрень.

Родители, как ни странно, одобрили, хотя отец в первый момент вздохнул:

— И как тебя угораздило, сынок, столько русских девушек вокруг, а ты еврейку выбрал? Не доверяю я евреям, скользкий народ.

Но мама искренне обрадовалась:

— Хорошая скромная девочка, питерская, в институте учится, не придирайся, отец! Главное, до внуков дожили, какое счастье! Женись, сынок, мы с папой помогать станем, да и она не сирота, в отдельной квартире живет.

По поводу сироты не совсем точно получалось, отец Маши, профессор математики, еще до войны умер от инфаркта, но сама она с матерью и сестрой действительно жила в отдельной квартире на Петроградской стороне, двухкомнатной обжитой и теплой квартире с кухней и ванной. Редко увидишь после блокады. Правда, ванна у них очень смешная оказалась, прямо в кухне. Жена себе моется, а ты чай пьешь, — романтика! Маша давно приглашала зайти, познакомиться с мамой и сест­рой, но не очень хотелось усложнять и без того непростую историю. А тут деваться некуда, аборты запрещены, ни она, ни мать на риск не пойдут, даже слушать не станут. И в райкоме могут узнать, не приведи бог!

Дома ее звали Мусей, а сестру Асей, кошачьи имена! И обстановка непривычная — вазочки, коврики, стол накрыт кружевной скатертью, на стенах — картинки уютных домиков с палисадниками и розами. Честно сказать, не российская обстановка, не зря он повидал пол-Европы. И мать, высокая, курносая, со светлыми глазами и волосами, хотя и звалась Бетя Шнайдер, совершенно не походила на еврейку, не то что сама Маша с ее характерным профилем. Портрет отца висел тут же на стене и фамильный нос сразу бросался в глаза.

Будущая теща встретила его скорее настороженно, чем радостно, и тихо промолвила, обращаясь к дочери.

— Sei vorsichtig, mein Mädchen, er ist zu gut.

Именно так, на чистом немецком языке, Виктору стоило больших усилий сделать вид, что не понимает. Правда, младшая сестра, голубоглазая красотка на полголовы выше Маши, тут же рассказала, что мама с папой в молодости жили в Германии, но вовремя убежали от фашистов.

Пришлось идти с докладом, к счастью, все подтвердилось — профессор Шнайдер приехал в Россию еще в 1922 году по приглашению академика Иоффе, вел серьезные разработки, умер дома от банального сердечного приступа. Вдова Бетти Шнайдер, еврейка, родственников за границей не имеет, много лет работает в библиотечном отделе Института радиологии, где трудился и ее покойный муж. Войну вместе с институтом пережила в эвакуации в Самарканде, малообщительна, но пользуется уважением в коллективе, все свободное время посвящает воспитанию дочерей.

Дружно решили свадьбы не устраивать, только скромный обед для родных. Да и кого бы он пригласил, кроме матери и отца? Из довоенной жизни друзей не осталось, вернее их и раньше не было, если не считать другом Жанну Петровну. Кстати, след ее затерялся не только в воспоминаниях, но и в реальной жизни. В консерватории ходили слухи, что нескольких сотрудников парткома разоблачили в шпионаже и арестовали еще в первые месяцы войны, и Виктор, впервые услышав, сразу подумал, что Жанну убрали из-за него, как убирают случайных ненужных свидетелей. Спина покрылась смертным холодным потом, привычная тошнота подступила к горлу… Какого черта! Мало ли пропавших без вести и умерших от голода людей за прошедшие годы? К тому же он не посылал Жанну работать парторгом и не навязывал себя в качестве любовника, обыкновенный бездарный роман студента со взрослой теткой! Сам он вступил в партию весной сорок третьего, но всегда оставался рядовым членом. И друзей не спешил заводить, потому что никогда не любил мужскую компанию, отвратительную дешевую выпивку, фронтовые воспоминания с надрывом и пьяной слезой. Но с коллегами по консерватории, большую часть которых составляли милые немолодые дамы, у аспиранта Приходько как раз сложились очень теплые отношения. Он легко научился произносить шутливые комплименты, целовал ухоженные руки, преподносил букетик ландышей или васильков (а еще лучше один благородный цветок на длинном стебле). В ответ получал чашечку хорошо заваренного чая и приятную, ни к чему не обязывающую беседу: «Вы женитесь, дорогой друг? Значит, еще живы высокие чувства, как прелестно! И кто ваша счастливая избранница?»

Его дружно поздравили всем коллективом, преподнесли подарок — красиво завернутый и перевязанный шелковой лентой набор бокалов — но увидев портрет молодоженов, не смогли скрыть разочарования. А чего еще можно было ожидать? — Невзрачная невеста в пере­шитом мамином платье, он сам с вымученной улыбкой и белой дурацкой розой в петлице. Глупейшая женитьба, глупейшая непоправимая ошибка!

С жильем Виктор тянул до последнего, не мог представить, что все происходит на самом деле, что теперь у него в комнате поселится беременная жена, начнет знакомиться с той самой соседкой, развешивать платья в его шкафу, приводить подруг. К счастью, будущая теща быстро все поняла и предложила молодым поселиться у них в квартире, в меньшей комнате. Ребенку намного лучше расти без соседей! И никакого особого стеснения — Ася будем спать вместе с матерью в гостиной на раскладном диване, ей там даже удобнее заниматься. А в своей комнате в коммуналке Витя сможет спокойно заниматься музыкой и готовиться к экзаменам.

В начале июля родилась девочка, Наташа Приходько. Назвали якобы в память о сестре Виктора, его мать даже расплакалась от умиления. Хотя на самом деле Муся выбирала между тургеневской Еленой из романа «Накануне» и любимицей Толстого Наташей Ростовой. Победил Толстой, поскольку Наташа казалась Мусе более нежной и женственной, но, конечно-конечно, она хотела уважить Марфу Степановну и почтить память ее дочери. Интересно, что бы она сказала, если бы дочь свекрови звали Феклой или Степанидой?

С первого дня Виктора удивляла и утомляла суета женщин вокруг ребенка. Муся просто с ума сходила по любому поводу — плачет, срыгивает, икает. Кажется, она ожидала нарядную куклу в чепчике и кружевной кроватке, без никаких запоров, криков и, не дай бог, повышенной температуры. Она постоянно не высыпалась, забросила учебу, ходила растрепанная и зареванная. Нельзя было даже заикнуться о няне и возвращении в институт, потому что чужой человек обязательно уронит ребенка, или положит у открытой форточки, или вовсе отравит несвежим молоком.

Какое счастье, что у него была своя комната! Первое время Виктор стеснялся часто уходить к себе, но три женщины в доме плюс его мама, сходившая с ума по внучке, прекрасно обходились без мужского участия и даже, кажется, радовались его отсутствию. Только Муся иногда прижималась и виновато вздыхала, словно ее заставляли выбирать между дочерью и мужем. Однажды после особенно поздней репетиции с первокурсниками (он уже начал преподавать!) Виктор и ночевать отправился к себе и впервые за долгое время наконец выспался, а потом прекрасно позавтракал в соседней пельменной. Благо в Машиной квартире был телефон, он всегда предупреждал заранее и придумывал все более правдивые причины для поздних занятий. Маша верила и жалела своего усталого замученного студентами Витюшу, а теща смотрела пристально и грустно, но никогда ничего не говорила. Странно, что она ни разу не предложила Виктору съехаться.

Так прошли два года. Дела в консерватории обстояли прекрасно, Виктору всерьез нравилось преподавать, и, как ни смешно, очень пригодились предвоенные «уроки постановки голоса». Ему тогда достался настоящий Учитель, один из мэтров классической дореволю­ционной вокальной школы, бедный старик сотрудничал с органами ради спасения единственной дочери, бывшей эсеровки. Оставалось некое беспокойство по поводу распределения, но как раз весной, во время ежегодного музыкального конкурса в Праге, был опознан и арестован инструктор немецкой разведшколы Вильгельм Кригер. В новом учебном году Виктор успешно защитил диссертацию по истории Венской школы оперного пения и получил место штатного преподавателя на вокальном факультете. Его ждала работа в любимой консерватории, собственные аспиранты и заметное повышение зарплаты.

Много позже он пытался вспомнить те два года жизни с Мусиной семьей, но в голове всплывала только адская мешанина несовместимых событий и чувств — волнения с защитой, нечеловеческое напряжение в Праге, терпкая радость победы над судьбой… и душевная пустота, непреходящее одиночество и пустота. Жизнь на Лахтинской в окружении чужих вещей и привычек, в постоянном присутствии жены и тещи, разговорах о погоде и покупках, скором ремонте, детских болезнях и прививках — эта на самом деле хо­рошая и уютная жизнь совершенно Виктору не под­ходила! Как диванная подушка, прикрученная к раме легкого спортивного велосипеда. По ночам ему, словно сопливому мальчишке, снились незнакомые страстные женщины, хотелось забыться, утонуть в жаркой обнаженной плоти. Но рядом лежала Муся, замотанная с головы до пят в байковую рубашку, Наташа пыхтела и крутилась в придвинутой вплотную к их ложу детской кроватке, за тонкой стеной тихо вздыхала теща. После ночи свиданья любовного… в упоеньи восторга греховного… — издевался Брюсов с открытой книжной страницы.

Отдельно пугала возможность новой беременности, на Мусю он больше не полагался, презервативы казались сделанными из резины для галош, одна головная боль!

Виктор стал все чаще оставаться в собственной комнате, даже завел шкафчик с продуктами, вечерами уходил бродить по набережной, вид темной холодной воды успокаивал, и верилось, что еще многое произойдет. Однажды заявился к прежней соседке, она ничего не сказала, только бросила на кровать вторую подушку и утром ушла на работу. Ни удовлетворения, ни радости, словно с голоду съел чужую надкусанную котлету.

Девочка росла смешной и милой, как все малыши, с ней сидела ушедшая на пенсию теща, на выходные родители Виктора рвались забрать Наташу к себе, безмерно баловали и сюсюкали, лучше не видеть этот хоровод. Он вообще не любил маленьких детей — разговаривать невозможно, играть в пирамидки и кубики неинтересно, а читать глупые детские стихи и вовсе невыносимо. Но, конечно, вслух не высказывался, только все чаще, ссылаясь на вечерние занятия, не приходил ночевать.

Поэтому, когда в его жизнь вошла Елена, не вошла, а ворвалась, как карнавал, фейерверк, немыслимый неутихающий праздник, никто из домашних практически ничего не заметил.

 

Они познакомились на одной из тех милых необязательных вечеринок, где собираются будущие музыкальные гении, выпускники театральной школы и хорошенькие куколки из хореографического училища. Многие гости как бы между прочим «звездили» — актеры изображали тупых доцентов, скрипачи травили байки о дирижерах, балетные хихикали и не забывали выставить стройные ножки с жесткими накачанными икрами. Но Елена все равно сразу выделялась — высокая, с непостижимой незнакомой степенью свободы во всем — разговоре, манере курить, почти не затягиваясь, сидеть, откинувшись на спинку низкого дивана, так что невозможно было глаз оторвать от длинных прекрасных ног и рук. Она совершенно не старалась привлечь к себе внимание, спокойно улыбалась чужим шуткам и, только когда предложили буриме, явно оживилась и в минуту набросала остроумный легкий стих. Знакомый по консерватории в двух словах рассказал, что это Елена Чудинова, поэтесса и актриса, причем довольно известная, странно, что Виктор ее ни разу не встречал. Между прочим, фронтовичка, с настоящими ранениями и орденами.

Сразу несколько человек рванулись провожать актрису Чудинову, но она посмотрела только на Вик­тора. Да, на Виктора, преподавателя консерватории с орденскими планками и ранней сединой в светлых волосах, в хорошо сидящем пиджаке и шейном платке вместо галстука. Посмотрела и спокойно взяла его под руку, давая понять, что другие провожатые не требуются.

Незабываемая светлая ленинградская ночь, Фонтанка в отблесках ненужных фонарей, незабываемая прогулка с прекрасной женщиной — яркой собеседницей, умницей, кокеткой — с единственной неповторимой женщиной, которая встречается раз в жизни, а может и не встретиться никогда.

 

Пожалуй, он и сам не знал, как назвать их отношения, друзья — лицемерно, любовники — неприятно, но с каждым днем становилось все более понятно, что расстаться с ней он не может и не хочет ни при каких условиях.

Лена жила на набережной Фонтанки, совсем близко от Аничкова моста — две комнаты в огромной, давно не ремонтированной квартире. Прекрасные комнаты с высокими потолками и большими окнами сильно портила облезлая общая кухня и баррикады из чужих вещей в длинном, когда-то просторном коридоре. Оказалось, ее мать умерла в блокаду, а постаревший отец ничем не хотел заниматься и большую часть времени проводил на даче, благо там еще до войны сложили хорошую печку.

Удивительно, что при такой победительной внешности Елена оказалась страшной труженицей — учила нескончаемые тексты, днями торчала на репетициях, писала стихи и рассказики для районной газеты, встречалась с молодыми никому не известными литераторами. Домой возвращалась поздно, заниматься хозяйством не любила и не успевала.

Зато в Мусином доме прекрасно готовили, мебель сияла чистотой, кружевные салфетки хрустели от крахмала и даже цвела роза, ярко-красная роза в старом немного побитом глиняном горшке. И что, роза принесла кому-нибудь счастье?

Утро начиналось с ожидания. Дорога на работу, лекции и семинары, разговоры с коллегами, обед — все являлось фоном радостного нетерпеливого ожидания встречи с ней. Елена пробегала в гримерную, почти не останавливаясь, — лукавая улыбка, легкая походка, гладко зачесанная точеная голова, — но и короткого обмена взглядами, пожатия руки, поцелуя в щеку хватало, чтобы сделать его счастливым на целый вечер. Они виделись почти каждый день, но как-то поспешно, урывками, чаще всего заходили к Виктору на пару часов после театра. А ему так хотелось не отпускать ее, не разнимать рук и губ. Но Лена не любила его комнату и вообще не терпела нигде оставаться ночевать. А он не любил квартиру на Фонтанке. В ее обжитых, но совершенно чужих комнатах с портретом покойной мамы, родительской кроватью, резным буфетом и стульями, похожими на декорации, не покидало ощущение ненадежности и случайной, украденной встречи. Как бы он хотел жить с ней в общем красивом доме, вместе просыпаться, приглашать гостей и до поздней ночи слушать рассказы о театральных дрязгах и распределении ролей, а по выходным уезжать за город, пусть на ту же дачу, долго пить чай на веранде, укрывать ее ноги пледом, сгребать осенние прелые листья.

Муся, его тургеневская барышня, давно все поняла, но только тихо плакала, когда Виктор заходил повидать Наташу. Хотя бы раз накричала, дала по морде! Теща и Ася старательно избегали бывшего зятя, никто не требовал объяснений, не приходилось оправдываться и врать.

Идиотизм заключался в том, что он не мог официально развестись! И хотя Муся, конечно, не бегала жаловаться в партком, как многие идиотки-жены, но для педагога и члена КПСС уход из семьи расценивался бы как абсолютно аморальное поведение и равнялся собственноручному подписанию волчьего билета.

Однажды поздним солнечным утром (они ночевали у Чудиновых) Лена особенно долго ленилась, отказывалась вставать и идти куда-нибудь, шутливо трепала его за уши и наконец, задумчиво глядясь в зеркало, сказала:

— А не пора ли мне родить, как ты думаешь? Должен же все-таки явиться на белый свет Филимон Чудинов. Такая фамилия пропадает!

И увидев его растерянное лицо, рассмеялась еще больше:

— Не пугайся, Филимон не окончательный вариант. Вполне возможен Сергей или Александр. Мне скоро тридцать, от времени не спрячешься. И потом родить ребенка от такого неотразимого талантливого и образованного мужика — редкий шанс, согласись? Глупо упускать!

Да, она была совершенно права, глупо упускать любимую женщину, заранее бояться проблем, жить в полшага и полдыхания! Главное, хорошо обдумать, как обойти эти ханжескую викторианскую мораль.

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий