Акулы во дни спасателей

19
ДИН, 2008. СПОКАН

После одиннадцати музыка в клубе грохочет так, что в ушах гудит и хочется прилечь, не иначе после шестого стакана. Мы с парнями сидим в баре, по телевизору идет спорт, напротив нас ресторан, между баром и рестораном крутятся разноцветные прожекторы, сцена и типа танцпол, как будто заведение не определилось, бар оно клуб или ресторан. Официанты обходят пары, которые крутят задницей в полумраке танцпола.
Но музыка из колонок доносится приличная, мы с Тревисом Билли и парнями бухаем часов с восьми вечера, и вскоре я сам уже тупо кручу задницей на танцполе с девицей не то с ближнего востока не то какая-то дикая смесь, грива как у льва. Красивые ленивые глаза всегда полуприкрыты, мы болтаем, хотя кого волнуют слова.
Чаще всего мы так тесно прижимаемся друг к другу бедрами, что можно пересчитать мелочь в карманах. Мы раскачиваемся вертимся расходимся сходимся, в туалете я ссу как из шланга, на лаймовых стенах выцарапаны имена, снова пьем в баре с Тревисом и остальными парнями, перекрикиваем музыку, какого хера ее сделали еще громче. Потом возвращаемся на танцпол и вскоре я говорю парням, мне тут кое-что нужно сделать, я отойду на немного, девица сунула руки мне в задние карманы, щупает меня за задницу, мы двигаемся к выходу, ее приятели рты раскрыли от изумления, барная стойка красно розовая и блестит.
Мы в такси, потом дома, я пинаю с крыльца рекламные рассылки, проходим через темную гостиную, вокруг телевизора стоят грязные вчерашние тарелки, идем прямо ко мне в спальню.
Девица хихикает, я лижу ее шею.
— Сумасшедший, сумасшедший, что за бред, я никогда…
— И плевать, — говорю я. — Ты никогда, а я всегда.
Она снова смеется, я прижимаю ее к стене, мы уже без штанов, шуруем друг у друга в трусах вместо того чтобы их снять, потом путаемся ногами в простынях, растянувшись на матрасе, я кладу ее ногу себе на плечо, вторую ногу она вытягивает вверх и рукой вправляет меня в себя, мы раскачиваемся ловим ритм туда сюда снова и снова и снова и снова и снова.
Утром мой телефон взрывается шумом, девица еще не ушла, слишком рано, звонит мама и я такой, черт.
Я выворачиваюсь из-под вялой руки вчерашней девицы взять телефон.
— Извини, что так рано, — говорит мама.
— Я как раз делал зарядку, — отвечаю я.
— Что с голосом? — спрашивает мама. — Простыл?
— Угу, — говорю я. — Немного.
— Ну тогда извини, что звоню, но у меня не было выхода.
— Звякнешь попозже? — спрашиваю я.
— Не получится, — отвечает мама.
* * *
Вскоре после этого я звоню всем кому нужно, авиакомпания дает мне скидку в связи с трагическими обстоятельствами, мы в воздухе и уже почти прилетели, потому что я вижу внизу Оаху и ночной Гонолулу. Забавно, я раньше считал его большим городом, дома выше десяти этажей были для меня в диковинку, уличные фонари бульвары и все такое, теперь же гляжу вниз, а он маленький и огоньки светятся в одном крохотном уголке, все остальное темное, ночной океан и бесплодные долины. Куда ему до Лос Анджелеса Сиэтла и даже Портленда, те так сияют что ничего кроме света не видно.
Я не хочу на Гавайи. В прошлый мой приезд была вообще жесть (меня как раз выгнали из команды и из университета, лишили стипендии) я натыкался на всех знакомых, а они все как на зло читали газеты и смотрели новости спорта про университет и турнир, местный парень прогремел на всю Америку. Какие-то чужие люди лучше меня помнили подробности разных матчей, вплоть до того делал ли я там кроссовер бросал ли из под кольца или в прыжке или как то еще. И все спрашивали меня об одном и том же, а мне приходилось снова и снова давать одни и те же сраные ответы: да, я помню эту игру, нет, я уже не играю, в Спокане дела так себе, да, у родных все хорошо.
И теперь вот снова возвращаюсь. Мама звонила сообщить что Ноа пропал во время долгого похода по Большому острову, он в одиночку собирался обойти весь остров или типа того. Мама говорила, он что-то видел и хотел выяснить что к чему, сказал куда идет, а на сколько не сказал, потом ушел и пропал на неделю, потом еще неделя, ни слова, и тогда мама позвонила в полицию.
Женщина в соседнем кресле за весь полет не встала ни разу. Хоулейшая из хоуле: странная белая кофта, обтягивающие штаны цвета хаки, грудь морщинистая, вся в конопушках, курносая как я не знаю кто, выговор будто она с фермы или типа того. Ясное дело, под гавайским солнцем сгорит до красна и будет пить май тай в каком-нибудь дурацком барчике на пляже Вайкики.
Женщина замечает, что я на нее гляжу.
— Мы тут впервые, — говорит она.
— Ни за что бы не подумал, — говорю я.
— Вы рады, что летите домой? — спрашивает она.
— Конечно, — говорю я.
— У меня к вам вопрос, — говорит она, поворачивается, смотрит на меня в упор и два раза моргает. — Вы играете в баскетбол?
Этот вопрос. Каждый раз.
Сигнал предупреждает, что идем на посадку. Мы откидываемся на спинки кресел. Самолет с ревом режет воздух, наклоняется и пикирует к земле.
* * *
В аэропорту меня встречает дядя Кимо с усталым и замкнутым лицом, будто мы на похороны собрались. Мы швыряем мою сумку в кабину пикапа и едем домой к дяде. Большой остров пуст: фонари не горят, дорога узкая, мы поднимаемся на холм, на склонах обширные пустые пространства между которыми горстки огней городов. Дядя Кимо ставит Боба Марли, мы едем вперед, окна приоткрыты на щелочку, мы молчим, остров выпрыгивает на нас в свете фар.
Потом дядя Кимо убавляет звук и начинает рассказывать про Ноа, вроде бы тот вернулся домой в Калихи весь измученый, как был тогда по телефону, у него в скорой умерла беременая пациентка. Я так понял, пока Ноа был на Оаху с мамой и папой, увидел что-то такое от чего решил вернуться на Большой остров. А когда вернулся не поехал проведать дядю Кимо и вообще никого из охана; что именно произошло не знает никто. Известно только что он отсутствовал слишком много дней и не звонил, и мама в конце концов обратилась в полицию.
С тех пор его ищут по всем долинам. Засада в том что ни в Вайпио ни даже в Вайману, которая за ней, его не нашли, то есть он забрался дальше Вайману, а это плохо, там не пройти. Дорога все хуже и хуже, полно диких животных, незаметных обрывов и заросших тупиковых троп, его ищут уже три дня, стараются как можно быстрее проверять каждую долину, в Вайману летают на “Зодиаках”, на вертолетах, подключены отряды спасателей из округа и все такое.
Дядя Кимо говорит то, что все равно рад меня видеть, он и забыл какой я оказывается высокий. Потом прибавляет звук радио и глядит на дорогу перед собой. Играет регги о бездонных ямах о перепадах давления и подъемах. Меня осеняет: на острове типа Ямайки наверняка разбираются в жизни получше большинства жителей нашей страны. Я все думаю о нашем с Ноа разговоре по телефону, никак не могу забыть, наши голоса и скрытый смысл, а дядя ведет машину.
* * *
— Рад тебя снова видеть, — говорит папа, когда мы приезжаем к дяде домой. Папа на несколько часов вернулся из долины. В темноте там не нащупать обеими руками собственную задницу, тем более что луна почти всегда закрыта облаками. Вот ему и пришлось вернутся. Папа переменился с тех пор как я был дома в прошлый раз, потолстел, похож на пожилого футболиста — пузо нависает над ремнем. Усы отросли, на лице морщины и шрамы, которых раньше не было.
— Смотрите, кто наконец приехал домой, — говорит он, и я такой, ну пап, опять ты за свое. Я думал он подождет, но видимо папа устал от поисков и раздражен.
— Лететь долго, — говорю я.
— Сколько лет мы уже тебя не видели?
— Ну пап.
— Три, — он оттопыривает три пальца. — Целых три года.
— Вы ведь могли приехать в Спокан, — говорю я.
— Можно подумать, тут деньги на дороге валяются.
— У меня тоже нет денег, — говорю я. — За билеты платил кредиткой, едва не исчерпал лимит. Да мне придется вкалывать минимум год, чтобы покрыть этот полет.
— Ну и что, — говорит папа. — Наверняка такой парень, как ты, может себе что-то где-то найти.
— Нет, — говорю я. Мы стоим на ланаи, опершись о перила. Пологий участок перед нами спускается к деревьям, они раскачиваются и шумят, за ними утесы и внизу океан. Наверху по шоссе с грохотом и ревом проезжает грузовик. — Единственное, чего у меня в избытке, так это хоуле.
Папа расплывается в улыбке.
— Ты хоть еще моешься на ночь или как?
— Иногда.
— Я слышал, они неделями не моются в ванне. Так, лицо ополоснут, и все. Ну и душ по утрам.
— У одного моего соседа ноги воняют грязным молоком, — говорю я.
Папа хохочет.
— Дураки эти хоуле. Но ты ведь не принимаешь душ? Наверняка иногда по утрам да. И по дому теперь небось в обуви ходишь? — продолжает он. — И сумку на поясе носишь?
Папа не унимается. Перечисляет все, что думает о хоуле: масляные лица, выговаривают каждый звук, в рис кладут сливочное масло и вечно торопятся. Говорит, что я тоже теперь такой.
— Тебе нравиться фрисби. Ты бросаешь фрисби с друзьями.
— Пап… — Меня это все уже малость заколебало.
— И сандалии носишь, поди. В них и приехал? А крем от солнца не забыл?
Папа опускает голову к парапету и хихикает тоненько как девчонка, дурацкий смех, при этом очень заразительный, но я не смеюсь, уж не знаю почему, не смеюсь, смотрю как папа смеется и мне кажется, с ним что-то не так, он не в себе.
* * *
Год умирает, но на следущий день мне хватает ума не сказать об этом. В Спокане все как раз начиналось бы: листья как монетки сыплются с деревьев, воздух ледяной словно разбитые в кровь пальцы, на Гавайях нет времен года как в Спокане, и все равно мне не хочется, чтобы Ноа тоже стал частью этого времени года. Мы идем по тропе, все замерзли как цуцики и устали. Мы на дальнем конце Вайману, направляемся к выходу из долины, склон крутой как прочие, но тропинки считай что нет, плетемся по грязи сквозь деревья и кусты.
С нами окружные спасатели, два человека в клевой синей форме, рюкзаки все в застежках, в них снаряжение, карты, сигнальные ракеты, у них с собой собака, она бежит впереди, обнюхивает землю, тянет нас за собой.
За спасателями идут папа, дядя Кимо и остальные, я вместе с ними, мы перемазались грязью до лодыжек и устали до зубов, каждый раз когда дорогу не разобрать мы больше всего боимся наткнутся на тело Ноа.
Мы прорубаем себе путь, идем и снова рубим ветви, отталкиваем их от наших лиц, листья царапают нас через одежду, под ногами хлюпает грязь. Склон становится круче, каждый шаг дается нам труднее, мы, нагибаясь, продираемся вперед, некуда толком поставить ногу, чтобы на подошвы не налипла грязь и чтобы сделав шаг вперед не соскользнуть назад. Едкий сладковатый запах переспелой гуавы мешается с исходящей от земли навозной вонью, которую доносит холодный ветер. За день долину завалило облаками и сейчас они похожи на почерневшие мозги. Спасатели останавливаются, командуют собаке сесть. Все понимают, что будет.
— Времени осталось мало, к тому же собирается дождь, — говорит женщина-спасатель. Она хоуле, заплетенные в косички волосы собраны в хвост, синяя бейсболка надвинута на глаза. — Пожалуй, на сегодня хватит.
— Да ну нахер, — говорю я. — Еще светло. У меня есть налобный фонарик.
Папа стоит рядом. Мешки под глазами в глубоких морщинах. Папа прислоняется к дереву и глубоко вздыхает. Я смотрю на его руки и вижу то, что они дрожат, будто его бьет током. Я вижу это и снова думаю: что-то не так.
Дядя Кимо снимает шляпу и запускает руку в густые черные волосы. Серая рубашка на груди потемнела от пота. Все выглядят так словно с радостью присели бы отдышаться, но сесть тут некуда потому что повсюду грязь, а тропка узкая.
— Мы должны спуститься в долину, чтобы нас забрал вертолет, — говорит спасательша. — И я не буду гонять Помая всю ночь. — Она ласково похлопывает по боку немецкую овчарку. Внутри у собаки что-то гулко ухает.
Начинается дождь. Падают робкие первые капли, потом расходится посильнее.
— Я остаюсь, — говорю я.
— Мы все спускаемся, — говорит папа и отходит от дерева, к которому прислонялся.
— Он до сих пор где-то здесь, — говорю я. — И вряд ли получит передышку из-за дождя.
— Нам надо возвращаться, — говорит спасательша и разворачивает собаку. Второй спасатель, японец, но здоровенный и похожий на копа, тоже разворачивается и начинает спускаться.
— Я заночую на этой сраной тропе, — говорю я им в спину, но все уже шагают вниз по тропе. Бросив моего брата или его тело — нет, моего брата — пропадать под этим ливнем. — Трусы, — говорю я, но меня никто не слушает.
Когда мы возвращаемся в базовый лагерь, лупит серый дождь и тучи смыли все солнце. Палатки стоят бок о бок под какими-то деревьями, за ними виднеется озеро и много кустов.
Папа говорит с дядей Кимо и остальными, что надо бы отправить “Зодиак” в долину Вайпио за дополнительным снаряжением, спасатели кучкуются у своих палаток и о чем-то болтают, а я стою один под железным деревом и на меня моросит дождь.
Я впервые задумываюсь о том что быть может Ноа больше нет. Я уже думал обо всем за что хочу извинится перед ним, за все разы когда ставил ему подножку толкал или бил чем под руку попадеться когда он был маленький. Я хотел показать ему что из нас двоих у меня вся мана, хотя мы оба знали что это не правда. В универе нам читали лекции по философии и препод говорил о силе. Типа люди думают что сила и власть одно и то же, но на самом деле силу используют те у кого нет власти. Я думаю про меня и Ноа и такой, я же всю жизнь использовал силу. Кто я после этого?
За спасателями прилетел вертолет. Он опускается, лопасти рубят воздух и каждый удар толкает меня в грудь, проходит по всему телу, оглушает хотя до меня футов триста. Вертолет в красно желтую полоску, не как “Блэк хоук” или в кино, а меньше, жук без крыльев. Но громкий. Каждый удар раскалывает небо, а под ним серебристый визг. Трава ложится и колышется по краям. Спасатели бегут с собакой к вертолету, ветер с дождем треплет их куртки, леди впереди которая сказала нам что больше не может искать моего брата цепляется обеими руками за бейсболку, они с напарником смешно пригинают головы крадутся как грабители, залезают в кабину лопасти ускоряются трещат громче, трава совсем полегла, спасатели поднимаются в небо и развернувшись уносятся из долины.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий