Акулы во дни спасателей

31
МАЛИА, 2009. ХОНОКАА

Каждый день я вспоминаю в одиночестве и никому об этом не говорю; сижу в спальне, уткнувшись носом в одежду, которую ты носил, перед тем как ушел в долину. Больше всего я люблю хлопковую рубашку, она лежала глубже всего в ящике, от нее до сих пор сильно пахнет тобой, и я чую твой запах.
Никто не может мне это запретить. Пытаться хотя бы так стать ближе к тебе, хранить твой аромат, думать о моем сыне и дыре, которую ты оставил во мне, — она словно и не затягивается, а наоборот. Рыдай, хочу я сказать этой дыре. Поглоти весь мир, и меня поглоти.
Но на краткий миг, что я здесь, с твоей одеждой, если не слишком принюхиваться и не открывать глаза, то даже кажется, будто ты дома, мы в Хонокаа, еще до той прогулки на лодке, до акул, когда твой отец работал на плантации тростника. Сколько же мы смеялись! Нас не волновали грязь, школьные оценки, счета. И новости тоже не волновали…
— Что ты делаешь?
Голос Кауи. Ты уплываешь от меня, я оборачиваюсь, открываю глаза и вижу твою сестру. Мы обе не двигаемся. В руках у меня по-прежнему твоя рубашка, я прижимаю ее к себе.
— Я могу что-нибудь придумать, — говорю я, — но ты и сама все видишь.
Кауи открывает было рот, но тут же закрывает и скрещивает руки на груди.
— Ты меня осуждаешь, — говорю я. — Не суди…
— Нет, — перебивает она.
— Вот станешь матерью, тогда и поймешь мои заскоки, — продолжаю я. — А пока…
— Мам! Не в этом дело.
— Когда твой ребенок…
— Ты меня не слушаешь, — снова перебивает она.
Я спрашиваю, в чем же тогда дело. Что она увидела.
— То, что ты по нему тоскуешь, это нормально, — говорит Кауи.
— Когда ты вошла в дверь, мне так не показалось, — говорю я.
— Все в порядке, — говорит она, — я просто удивилась.
— Я тебе не верю, — говорю я. — Я же вижу, как ты на меня смотришь. — Я повышаю голос.
— Все в порядке, — повторяет Кауи, отворачивается и почесывает руку.
— Ты вошла, увидела, что я нюхаю его вещи, — говорю я. — И так на меня посмотрела…
— Из-за меня ты бы так не делала, — говорит она. — Вот и все.
— Ты имеешь в виду…
— Я имею в виду, если бы это я исчезла, — поясняет она. — Если бы это я погибла.
— Ты правда так думаешь? — спрашиваю я.
— Вряд ли бы ты так делала, — говорит она.
Меня охватывает печаль, внезапно и очень ясно. Я спрашиваю, верит ли она в то, что говорит, она отвечает — верю, конечно, и верила с детства, еще с Кахены, чувствовала себя невидимкой, говорит она.
— Ох, Кауи, — говорю я. — Все совершенно не так. Разумеется, мы бы тосковали по тебе.
Она старается не встречаться со мной глазами — смотрит то в пол, то в стену. Рукой сжимает свое плечо. В ответ лишь тихо говорит “угу”.
— Ты никогда не задумывалась, — спрашивает она, — что он, может, и не был тем, кем ты его считала?
У меня все еще в руках твоя рубашка. Я все еще помню тебя, все о тебе, тот день, акул, Новый год, соседей, кладбище, то, как все это ощущалось. Даже чуть-чуть оживляюсь — впервые с тех пор, как ты исчез.
Я пожимаю плечами.
— Он был особенный, — говорю я. — Ты так не думаешь?
Она не отвечает. Вздыхает негромко и выходит из комнаты.
Твоя сестра. Я многого в ней не понимаю. Она так меня осуждает. Я вижу это по ее глазам, когда она возвращается домой с фермы, а я весь день сидела с твоим отцом, слушала его шепот, таращилась в маленький телевизор — что угодно, лишь бы час за часом дотянуть до вечера и пойти убирать офисы белых воротничков. Она видит меня такой и наверняка считает, что я ленюсь — физически, умственно, эмоционально.
Может, она права. В лучшие дни я так не думаю, но сегодня не лучший мой день.
Я слышу, как в соседней комнате Кауи говорит твоему отцу простые фразы: ванна готова, я помогу тебе помыться.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий