Акулы во дни спасателей

32
КАУИ, 2009. ХОНОКАА

Теперь мои дни начинаются иначе. Мы с папой вдвоем бежим по обочине шоссе из Хонокаа в Вайпио. Еще один мой способ позаботиться о нем, так? Кажется, ему это на пользу. И я ему тоже на пользу. Но этого я обычно никому не говорю, окей, может, даже самой себе. Я до смерти ненавижу все это — быть дома, быть кем-то вроде няньки или сиделки. Это не то, чем мне хотелось заниматься в жизни. И однажды я найду себе другое занятие. Но пока что вот так.
Первые недели мы с мамой не ладили. Она холодно на меня поглядывала, заставляла делать всякое — убирать, готовить, покупать продукты на те гроши, которые ей платили за уборку, да. Я не справлялась, швырялась предметами, ныла. Мама говорила: чего ты от меня хочешь, ты же сама напросилась приехать, я тебя отговаривала, я хотела, чтобы ты осталась на материке, пока была возможность.
Все так, но и в Сан-Диего мне уже делать нечего. Скоро март, а там и весенние каникулы. Я засыпала Вэн сообщениями. Один раз даже позвонила, сердце билось в горле, думала, сблюю. Но она ни разу не ответила. Наверное, заблокировала мой номер. Что ж, я это заслужила.
* * *
В общем, такие дела: я здесь сраная домохозяйка и сиделка. Мы бежим. Шлепаем кроссовками по асфальту, вдоль отбойника, внизу брызги зелени, за ними океан до самого горизонта. Судя по тому, как отец бежит, мыслями он где-то в молодости. Смотрит перед собой, стиснув зубы и прищурив глаза в воспоминаниях о теле, которое когда-то было на это способно. Теперь он смуглый, потрепанный жизнью — родинки, глубокие морщины, шрамы — и толще, чем следовало бы. На нем старая майка, в которой он в старшей школе играл в футбол, светло-серая, с ярко-зеленой надписью “Драконы”, а шорты слишком короткие, окей? Широкие бока под майкой с каждым шагом собираются в складки. Но прежний Оги все еще где-то здесь, и мы с ним бежим из последних сил. От пота грудь его в пятнах, как у трехцветной кошки. Растрепанные волосы слиплись от утренней жары и оттого что он вытирает их руками. Усы, как прежде, аккуратно подстрижены. Теперь их стригу либо я, либо мама.
Он бежит, я тоже бегу и вижу, что взгляд его устремлен вперед. Или назад, верно? Он вспоминает, как лидировал на пятничных вечерних матчах. Играл в американский футбол и тайт-эндом, и лайнбекером. Мы ускоряемся по асфальту с горы, бежим по ровным отрезкам шоссе в Вайпио мимо шуршащего и клонящегося сахарного тростника. Длинные тени эвкалиптов, высаженных со стороны маука. Ритм нашего дыхания, наш пот. Темный запах земли. Розово-синий рассвет.
— Ему не становится лучше, — говорит мне мама. Мы в доме, папа на крыльце смотрит на океан поверх холмов и скал Хамакуа. Дядя Кимо уехал на работу, вернется только вечером. Я даже не знаю, какой сегодня день недели. — Даже, по-моему, хуже.
Мы с мамой стоим у стола на кухне. В руках у нас кружки с кофе. Пар вьется и исчезает, как и наши мысли. Окей, есть два варианта папы, я точно знаю. Один — тот, которого мы видим сейчас, похожий на запертый в теле сон, и тот Оги, который некогда был водителем грузовика на плантациях тростника, грузчиком в аэропорту, отцом и мужем. С тех пор как я вернулась домой, повидала их обоих, это я и говорю маме.
Она улыбается. Улыбка ее печальна.
— Мы с Кимо тоже это заметили. Иногда твой отец оживлялся и снова становился прежним. Как будто щелкнули переключателем, и он опять почти нормальный. А потом снова скатывался. Прошло немало времени, и остался только один.
— Но с тобой-то он по утрам не бегал, правильно? — говорю я. — Он по-прежнему с нами, мам.
— Возможно, — говорит она.
— Что еще нам делать? — спрашиваю я. — Не сдавать же его в интернат.
— Ты меня оскорбляешь, — говорит она, но как-то беззлобно. Блин, может, и правда подумывала сдать его куда-нибудь. Мама уставилась на свою ладонь, как будто там что-то написано, да? Наконец оперлась подбородком на руку.
— Ему уже лучше, — говорю я. — Со мной ему лучше.
Она качает головой:
— Думай что хочешь. Еще не хватало, чтобы я тебя разубеждала.
— Ты сама-то себя слышишь? — спрашиваю я. — Ты говоришь так, будто сдалась.
Мама разглядывает свой кофе. Над нами вьется сладкий пар от кружек. На ланаи врывается день. Трава и деревья мокрые от ночного ливня, который принес пассат. Они зеленее зеленого. Окей, мне хочется сказать матери, что я постараюсь. Мне хочется сказать, что и ей тоже надо бы. Но мы уже миллион раз это обсуждали и единственное, к чему раз за разом приходили, — что еще одного чуда не случится. Мне хочется кричать: и где теперь все эти гавайские боги?
Но она меня не услышит. Она никогда меня не слышит.
* * *
Сегодня вторник, а это значит, что я иду на ферму Хоку. У Хоку обгоревшее на солнце лицо с двойным подбородком и широкополая соломенная шляпа. Он в джинсах с пятнами краски и грязи, с заплатками на коленях, у него небольшое пузцо, как у тех, кто в пау хана любит выпить пива. Я начала работать у него на следующий день после того, как мы встретились в продуктовом.
* * *
В тот день я стояла в магазине, рассматривала бумажные полотенца всех видов и расцветок, а Хоку заговорил со мной.
— Ты же дочка Малии и Оги, да? — спросил он.
— Да, — ответила я.
— Значит, это был твой брат, как его бишь, который упал.
— Точно, — сказала я. — Его так и не нашли.
— Соболезную твоей утрате, — кивнул Хоку.
Я пожала плечами.
— Мне говорили, ты ищешь работу, — продолжал он.
От недоверия и стыда у меня закололо уши. Я уже забыла, как люди общаются, когда все друг друга знают. Хонокаа.
— Может, и так, — сказала я.
— Что, даже не улыбнешься, ничего? — спросил он.
— Я не обязана вам нравиться, — сказала я. — Мое лицо — мое дело.
— Окей, окей, — сказал он. — Полегче, землячка, не кипятись. У меня есть ферма, я пытаюсь ее раскрутить. Может, гидропоника, может, что-то нормальное, латук, папайя, все такое.
— Окей, — сказала я.
— Мне нужны люди.
— Сколько?
— Что — сколько?
— Сколько вы платите?
Он кашлянул. Потер загривок.
— В том-то и дело, — сказал он. — Я только раскручиваюсь.
Я едва не влепила ему пощечину.
— Вам нужна бесплатная рабочая сила и вы решили обратиться к девчонке, у которой умер брат?
— Не в том смысле, — ответил Хоку, — я обмениваюсь товаром с другими фермами, типа того, что если у них остаются излишки урожая, то они отдают мне.
Это меня заинтересовало, как ни противно признаваться. Если мы на что и тратим кучу денег, так это на продукты. Я уже слышала, как мама скажет: ты уехала в колледж и вернулась, чтобы работать где? Но дело не только в продуктах, которые мы получим. Для меня важно и другое. Работа. Мои руки, моя голова. Я снова буду делать что-то, к чему-то стремиться, а не только менять простыни, полотенца и подавать папе мочалку. Порой мне стыдно перед людьми за то, что я хочу большего — совсем как раньше, еще в школе. Но в тот день в продуктовом мне было наплевать.
— И сколько продуктов они вам отдают? — спросила я.
Он пожал плечами:
— Больше, чем я могу съесть.
— А вы, похоже, проверяли, сколько именно это будет, — я махнула на его пузо.
Он рассмеялся.
— Ты мне нравишься, — сказал он. — Девушка с характером.
* * *
Так я устроилась на работу. По утрам я на ферме Хоку. Копаю, пашу, сажаю. Рою канавы, нагружаю землю в тачку, везу, сбрасываю. Натираю мозоли, получаю занозы, устаю так, что болит все тело. В сандалии набивается куриное дерьмо, заползают сороконожки, волосы пропитались теплой вонью, да? Избавиться от нее так сложно, что я уже и не пытаюсь. По крайней мере, так сразу ясно, кто я теперь.
К вечеру я ухожу домой. Чаще всего с трудом поднимаюсь к шоссе из Хонокаа в Вайпио, там ловлю попутку. На ферму и с фермы я всегда езжу с мачете. Не то чтобы там было очень опасно. Неприметные медленные дни с неприметными медленными людьми на дороге. По-моему, самая опасная здесь я.
В первые дни, когда я возвращаюсь домой, мама встречает меня на пороге — в грязной одежде, с пустыми руками. Ни чека, ни наличных, ни прибавления на банковском счете. И она вздыхает, а раньше я думала, что так она вздыхает из-за одного только Дина. Опять замечания из-за поведения на уроках или несделанные уроки, так? Теперь вот и дочь — очередной день в полях не принес денег, а потому следует долгий медленный выдох через нос. Мамин вздох словно проносится по всему дому, заполняет пустоту между нашими предложениями. Но в конце концов я приношу домой продукты за первую неделю. Два рюкзака и мешок из-под риса с разноцветными остатками — латук, помидоры, кало, папайя. С негромким стуком выкладываю все это на стол. Чтобы она слышала вес. Чтобы она слышала реальность. Это звучит как ответ, даже если мне это не нравится.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий