Акулы во дни спасателей

34
КАУИ, 2009. ХОНОКАА

Теперь трудятся только мои руки. Земля. От земли испаряется сладковатая вонь куриного дерьма. Резкий запах срезанной травы, исходящий от поля растительный зной. Вот уже пять недель я занимаюсь этим, так? Рано-рано являюсь на ферму Хоку, вечерами сижу дома с папой, пока мама идет убирать. Окей, раньше я ненавидела так рано вставать. Теперь же научилась больше всего наслаждаться этими утренними часами. Из свежего воздуха еще не выдышали кислород, в ушах моих чистейшая тишина. Небо окаймляет бледно-желтая глазурь. Легкий холодок там, где я чувствую волоски сзади на шее, ниже пучка на затылке.
На маленькой ферме работаем только мы с Хоку. Мы выпалываем сорняки. Мы пашем землю и вносим навоз. Другие природные удобрения. Мы убираем камни. Вырубаем тростник. Мне нравится, как лежит в ладони мачете. Как от его удара стебли падают, затрещав. Как с топотом и шуршанием мы таскаем охапки тростника, как под вырубленными побегами оказывается нечто более органическое и обычное, когда земля — это просто земля. Которая ждет, когда ее вспашут. У Хоку длинная узкая полоска земли. В одном конце он построил сарай из гофрированной жести, вкопал шесть столбов и натянул над ними брезентовое полотнище для гаража и верстака. В другом конце нашего надела изгородь, на которую клонится тростник и кустарники. Окей, Хоку хочет как можно быстрее подготовить поля к посеву — уж не знаю, то ли чтобы потом продавать урожай, то ли чтобы снова начать есть, или еще ради чего. Я ни разу не видела его с пищей. Пьет он только пиво, которое продается со скидкой в магазине продуктов. Мы особо не разговариваем. Он просто дает мне указания, и я, к собственному удивлению, чаще всего выполняю их, не говоря ни слова. Мы обрабатываем землю. Мы выпалываем сорняки. Мы пилим. Мы стучим молотками. Мы обливаемся потом. Мы все в занозах. Мы работаем.
Я обрабатываю землю, позабыв обо всем. Опьяненная острым запахом бензина и срезанной травы, гулом двигателя, тем, как дергается в руках культиватор, переворачивая землю. Я двигаюсь как во сне и вдруг вижу пальцы ее ног, которые вот-вот попадут под ножи культиватора.
Я отшатываюсь, останавливаю культиватор. И вот она. Копна черных курчавых волос. Смуглая кожа, плоское лицо уроженки Гавайев. Голая по пояс, сисястая, с круглым животом, кожа блестит от пота после целого дня работы. Она стоит лицом ко мне и, не мигая, смотрит на меня. Совсем как статуя, окей? Даже не дышит.
Потом делает шаг.
Мне снится хула, думаю я. Это я.
Она делает еще шаг. У меня обрывается сердце: я вдруг отчетливо понимаю, что она пришла не с добром.
— Погоди, — говорю я.
Она снова делает шаг.
— Погоди, — повторяю я и пячусь. Но в руках у меня по-прежнему культиватор, двигатель по-прежнему тарахтит и гудит. Вокруг ни ветерка. Запах, которого не было раньше, — сильный запах дыма от мескитовых деревьев. Словно рядом из ниоткуда появился горящий лес. Но здесь только женщина, и пока я сообразила, что запах ее, она снова шагает ко мне. Приближается к культиватору, встает между рукоятками. То есть прямо у меня между рук.
Я отскакиваю от рукояток, начинаю говорить, но вдруг чувствую, что я тонкая, сильная, древняя, как птица из кожи. Я прошла миллионы миль. На спине у меня ребенок, завернутый в кусок тапы, перехваченный гладкой веревкой из коры. Мне легко: я носила таким манером целые поколения детей. Я иду в гору вдоль реки, от которой исходит холодный минеральный запах, поднимаюсь по утопающим в грязи тропинкам к туману и зубчатым вершинам горной гряды. То ли Коолау, то ли Ваихее, то ли любой другой гавайский хребет, так? Я поднимаю вязанки кало, волосатые корешки щекочут мое запястье. Оглядываюсь и вижу, что сахарного тростника здесь нет и никогда не было. Растения высотой с динозавра и самых безумных расцветок. Их сильные корни ветвятся в щедрой почве — но тут мне вдруг словно что-то давит на легкие и глаза, и слышится голос Хоку: “Эй, эй, эй!”
Синева. Я смотрю в небо. Зернистые комья земли холодят спину. Сознание расширяется: я очнулась. Окей, надо мной стоит Хоку, загораживая облака. Он наклоняется ко мне, и рубаха пузырится у него на груди. Хоку опускается подле меня на колени, оглядывает мое тело.
— Наркотики, что ли? — спрашивает он. Изо рта у него воняет кислятиной — смесь кофе и хот-догов.
— Решила прилечь на минутку, — говорю я. — Полюбоваться облаками, знаете ли, и все такое. — Я поворачиваюсь на бок, встаю на колени, выпрямляюсь. Перед глазами все плывет. — Или вы предпочитаете, чтобы ваши рабы вкалывали без продыху, пока не помрут?
— Ты работала всего час, — говорит он. — Еще утро.
— Я знаю, сколько сейчас времени, — огрызаюсь я. И это неправда. Я толком не понимаю, где нахожусь.
— Я за тебя работать не стану, — говорит Хоку. — Сама за себя работай.
Я стою на ровной земле и чувствую, как она качается и кренится.
— Я в порядке, — говорю я. — За работу.
И я снова берусь за работу, окей? Но культиватор, мой скелет и земля словно существуют в разных мирах.
Через некоторое — приличное — время я наливаю в стакан воды из-под крана и сажусь в тени на складной металлический стул с биркой “Собственность средней школы Хонокаа”.
— Хватит на меня смотреть, — говорю я Хоку и отпиваю очередной глоток.
Хоку бросает дела и подходит ко мне. Прислоняется к одному из верстаков. Скрещивает руки на груди и спрашивает: у тебя рак?
— Нет у меня ничего, — говорю я. — Я совершенно здорова.
— Если ты собираешься умереть на моем поле, такая работница мне не нужна, — не унимается он.
Я спрашиваю, где еще он найдет такую дешевую помощницу. Он смеется:
— Это в Хонокаа-то? Да тут чихнешь — и попадешь соплей в безработного.
Я фыркаю, но он прав.
А Хоку изводит меня расспросами. Перечисляет все болячки, которые только может вспомнить. Рак? Шум в сердце? СПИД? Серповидноклеточная анемия? Гонорея? Астма? Опухоль? Хроническая лень? На все вопросы я отвечаю отрицательно, но Хоку все равно мне не верит. Хмурит брови. Сжимает зубы. Либо я скажу правду, либо ноги моей здесь больше не будет.
— С меня хватит, — говорю я.
— Ну и проваливай, — отвечает он.
Мы стоим друг напротив друга. Он кладет ладони на верстак, наклоняется вперед, сводит локти.
— Я схожу к врачу, — пожимаю я плечами.
Хоку рывком надвигает на глаза широкополую плетеную шляпу, но надвинуть ее еще ниже невозможно, так? И отходит подальше от меня.
— Иди домой, — говорит он.
— Не могу, — отвечаю я.
— Это еще почему?
Я не могу рассказать ему о том, что видела. Они здесь. Находят меня, как только я закрываю глаза. Женщины, которые могут быть только канака маоли, с радостно-смуглой кожей, мускулистые от работы, с гордыми скулами и глазами, в которых читается прошлое островов. В нос мне бьет запах их соленого пота с примесью фруктов. Они танцуют на вершине холма. Они танцуют в долине. Они жнут и вяжут снопы, руки вонзаются в темно-бурую землю, которая дарит, дарит и дарит. Все мое тело вдруг оживает. Все во мне словно танцует хулу, которая никак не прекращается.
— Тут что-то есть, — говорю я. — Я это чувствую. Что-то важное.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий