Акулы во дни спасателей

35
ДИН, 2009. ПОРТЛЕНД

Я выхожу из тюрьмы и это совсем не так, как я ожидал. Плоское небо цвета бумаги, сперва достаточно света чтобы блестели мокрые тротуары, но потом хмурится, и я будто снова в камере. Такое ощущение, что я в Спокане, где октябрь не отличить от марта и буквально чуствуешь как каждый день с твоей кожи сходит еще немного загара. Я стою на крыльце окружной тюрьмы, на мне снова одежда Ноа, эти его штаны на тощую задницу которые заканчиваются у меня на голени, а пояс с каждым шагом трещит и врезается в бедра, толстовку же я так и не смог застегнуть, потому что она не сходится. В общем того и гляди все лопнет по шву.
Я на воле. Никто меня не сопровождает, ни шериф, никакой социальный работник вообще, никого чтобы отвезти меня отсюда в другое место. В руках у меня пакет с вещами, которые были со мной когда меня загребли, там кошелек, один цент, два четвертака, чек из супермаркета, кредитка, мобильник. Интересно кто выдул мои косяки, спорю, что один из этих гребаных копов с женой или подружкой. Передо мной желтовато коричневые покрытые галькой ступени, внизу по улице идут люди с портфелями, дети ждут автобус, в конце квартала дорожные рабочие какой-то жужжащей машинкой скребут металл на влажном асфальте.
Но мобильник сдох, а Джастис никогда не посылает своих людей за теми кто вышел, он меня сразу предупредил. Мне придется самому до него добираться. Прям экзамен какой то. А я ненавижу экзамены, я понятия не имею, что делать дальше. Что то колет мне ногу. Лезу в карман треников, достаю сложеную бумажку, точно ответ от Бога, разворачиваю, а там написано “Хадиджа” и номер. Ну уж нет, думаю я.
На улице холодно, я торчу у входа и нет превращается в да. Плохая идея. Но я все равно это делаю.
Возвращаюсь внутрь, прошу дать позвонить, дама по ту сторону пуленепробиваемого стекла чавкает жвачкой и бросает на меня безразличный взгляд.
— Наверняка вас все время об этом просят, — говорю я.
Она такая:
— Да каждый, кто выходит из этих дверей. Еще и с улицы заходят. Да и родственники… — Она качает головой.
— Красивые у вас косички, — говорю я. — Сами плели?
Она издает короткий смешок — ха! — и ухмыляется, типа, скажешь тоже.
— Можно подумать, у меня три руки и глаза на затылке, чтобы видеть, где их все делать.
— А, — говорю я, — хотел сказать, выглядит отлично, красные косички и ваша темная кожа, чё вы как эта.
Она хлопает жевачкой и снова смеривает меня безразличным взглядом.
— Вы даже чем то похожи на Опру, — говорю я. — Вам это уже говорили? И взгляд у вас такой же серьезный, ага. Когда вы уволитесь с этой работы и найдете что то получше?
Она снова издает короткий смешок — ха! — и закатывает глаза. Приглаживает косички.
— Ты себе даже не представляешь, как быстро я отсюда уйду. — Она пододвигает телефон к стеклу. — В общем, у тебя один звонок, — говорит она. — Две минуты.
— Что вы делаете сегодня вечером? — спрашиваю я и хватаюсь за телефон, но сам начинаю смеятся когда это говорю, она тоже смеется и такая типа:
— Можно подумать я поведу твою задницу в тюремной одежде в кафе. — Показывает на телефон, поднимает два пальца. — Две минуты.
Когда Хадиджа берет трубку я говорю:
— Это Дин, не вешай трубку.
— Кто?
— Брат Найноа.
На том конце молчание.
— Не вешай трубку, я сказал.
* * *
Потом я стою на крыльце и думаю: вряд ли Хадиджа приедет, хоть и обещала, но вот и она, подъезжает в своем седанчике, на ней черный брючный костюм, кудри распущены, а не забраны сзади в пышный пучок как в прошлый раз и по бокам нет косичек. Я хочу сделать шаг к ней на встречу, но тут происходит вот что.
Мне приходится поддерживать треники Ноа потому что они на мне не держатся, но дело не только в этом. Мне словно и не хочется выходить на волю, я как будто боюсь чего то. Я останавливаюсь, оборачиваюсь, за мною тюряга и мне грустно, как такое вообще может быть. Такое чуство, будто я из дома ухожу или по крайней мере из такого места которое значило для меня больше чем все прочие места где я был, то есть опять таки из дома, получаеться. Вокруг меня простор, свет, звуки и все что связано с Ноа, дожидается за углом.
Я вздыхаю, делаю шаг, потом другой. Внизу у лестницы Хадиджа. Она с тревогой смотрит на меня.
— Ты так медленно идешь, тебя там били?
Я фыркаю.
— А ты как думала? Это ж тюряга.
Она играет с цепочкой для ключей, смотрит как та крутится и качается.
— Я здесь только ради Найноа, — говорит она. — Так что не наглей.
Меня корежит от злости.
— Посмотрите-ка на эту добрую подружку, — говорю я, — приехала ради него, не то что раньше когда ему было по настоящему плохо и нужна была поддержка, а ты хлопнула дверью. Повезло ему.
Она окидывает меня взглядом. Сверху вниз и снова наверх. Потом нажимает на газ, машина прыгает вперед, отбросив мои руки с кузова, и катит по улице прочь от меня. Я складываю руки на груди, типа, ну да, ну да, все равно без меня не уедет, но когда машина уже почти в конце квартала, бегу за ней. Треники, и без того драные, трещат и рвутся еще сильнее, я поддерживаю их одной рукой, другой держу полиэтиленовый пакет с пожитками, он хлопает и раскачивается, я ору “эгегей!”, и стоп-сигналы загораются красным.
Я подбегаю к машине, Хадиджа опускает стекло.
— Я отвезу тебя в одно-единственное место, куда тебе нужно, и на этом всё.
Моросит дождь, то припустит, то перестанет, но я не против промокнуть. Хочу почуствовать капли на коже. Это все тюрьма виновата, хочу я сказать Хадидже, это тюрьма затеяла дурацкую свару, а не я, это она сделала меня таким. Но потом понимаю что даже если и расскажу ей, каково там она все равно не поймет, да и все остальные скорее всего тоже, и когда я это осознаю подставляя дождю лицо, то говорю себе: видишь, того тебя который сидел в тюрьме, никто никогда не узнает до конца твоих дней.
— Я ведь и передумать могу, — говорит Хадиджа.
Я открываю дверь и сажусь в машину.
* * *
Единственное место куда мне надо — магазин одежды больших размеров на бульваре МЛК. В пути мы молча слушаем музыку по радио, играет какая-нибудь песня и я такой, чумовой бит, или, ну и голосина у нее, а Хадиджа отвечает, эту песню уже полгода крутят. Для меня же все как в первый раз, так что вскоре я перестаю говорить что либо о песнях. Портленд я толком не видел, поэтому и районы и улицы мне тоже в новинку, хотя конечно город как город. Яркие стеклянные здания, костюмы, галстуки, потом кварталы где круглобедрые эфиопские няньки катают в колясках белых детишек, потом кварталы разрухи, старые кирпичные стены и заколоченые окна, улицы и переулки завалены коробками из-под китайской еды и рваными пакетами с кухоным мусором, и много где — под мостами, в парках, у заборов — спят бездомные возле неуклюжих тележек с кучами одежды, коробок, бутылок молока, как будто в них стошнило магазин “Все за 1 доллар”.
Я выхожу из машины. Дождь перестал, Хадиджа опустила стекло, я наклоняюсь к ней и говорю:
— Я знаю, ты не обязана была этого делать, так что спасибо.
Хотя на самом деле мне хочется сказать: ты бросила нас у его дома и нас арестовали. По моему она догадалась, что я вспоминаю тот день и спросила:
— Так вот куда тебе было надо?
Я развожу руки в стороны, показывая во что одет, типа, а чего ты ждала, и тут рваные треники Ноа съезжают мне на щиколотки. Она смеется над моими голыми ногами и прикрывает рот.
— Не могу же я идти в таком виде, — говорю я, наклоняюсь подобрать штаны и слышу, как стекло поднимается, щелкает дверной замок, и Хадиджа выходит ко мне.
— Я хочу спросить тебя кое о чем, — говорит она.
У меня перехватывает горло, я думаю сейчас она спросит меня каково было в тюряге, как там чуваки среди ночи орут и ругаются пока не охрипнут, как там насилуют и заставляют лизать им жопу и сосать хуй, как я боялся что вот вот стану следущим, и что за пределами машины Хадиджи слишком много пространства и шума, и со всех сторон ко мне кто то идет. Все это проносится в моей голове когда я стою там. Хочется снова очутится в маленькой комнатушке, чтобы ко мне могли подойти только спереди и я их видел. Наверное все это написано у меня на лице, потому что Хадиджа закрывает рот.
Она потирает глаз большим пальцем.
— Знаешь что? Давай не здесь. Прокатимся немного.
Сам не знаю хочу ли я этого. Мысленно я уже составил список того что делать дальше: купить новую одежду, дешевый сотовый телефон или найти таксофон или еще какой-нибудь способ позвонить Джастису, наверняка он что то придумает или знает кого то, кто мне поможет и приютит.
— Я потом верну тебя сюда, — говорит Хадиджа.
Я смотрю на нее и впервые понимаю до чего устал и как безопасно у нее в машине, сажусь обратно, откидываюсь на сиденье, машина шумит и плавно входит в несложные повороты, за окном проносятся облака, город едет и едет и вот наконец мы возле дома Ноа.
Паркуемся напротив, газон акуратно пострижен, занавески на панорамном окне задернуты. Свет не горит. Мы сидим в машине, смотрим на квартиру, не говорим ничего, на меня давит тяжесть всего что держалось на моем брате — мама с папой считают гроши на Гавайях, а ведь выбивались из сил чтобы отправить нас сюда, дать нам шанс, все то что мы были им должны даже еще не начав, — и я понимаю то, что его больше нет. Я делаю радио погромче, киваю в такт битам, еще не хватало расплакаться при Хадидже, но глаза так и щиплет.
Она хочет знать почему Ноа ушел от нее, вот о чем она спрашивает меня. Я не знаю с чего начать и рассказываю ей все что знаю про Ноа, одну большую долгую историю, акулы и как он жил дома, ребенок легенда, о том как он был в коледже и после, я рассказываю только то о чем Ноа говорил мне по телефону или я сам догадался, когда обсуждал его уже потом с мамой и Кауи. И все это время он должен был понять свои способности, чего хотят от него боги и все такое. Найти путь по которому ему следовало идти. Чем больше я говорю об этом тем больше осознаю, что ему похоже было одиноко. Я не понимал то что значит такое вот одиночество пока не угодил за решетку.
— Если у тебя вдруг отнимают то, что ты есть, — говорю я, даже толком не задумываясь, слова сами идут сквозь меня словно всегда были тут, — если то единственное, что и есть ты, часть, которую ты всегда считал лучшим в себе, если это вот отнимают, то потом… — я пожимаю плечами, — потом кажется, что волочешь будующее на спине как труп. На самом горбу промеж лопаток. И когда тебе вот так, трудно что то нормально чуствовать. Я про Ноа. После скорой и той беременной которую он не сумел спасти.
Я подношу к окну кулак, прижимаю к стеклу. Холодное и чистое.
— Наверное это больно, душа болит, — говорю я.
— Он сам тебе рассказал? — спрашивает она.
— Не-а, — говорю я. — Просто, скажем так, у нас с Ноа было кое-что общее.
С минуту мы сидим и смотрим на его квартиру. Как будто он сейчас выйдет к нам из двери или что то типа того.
— Мы и знакомы-то с ним были всего ничего, — говорит Хадиджа. — Вот что я себе повторяю. Но уже понимаю, что, пока жива, не смогу его забыть.
— Вот-вот, — говорю я. — А ведь я раньше думал, что он говнюк. — Она поворачивается и изумленно смотрит на меня. И я такой: — Как, разве с тобой он никогда так не делал — ты что-то говоришь, он тут же перебивает и начинает объяснять тебе твои же слова, как будто он не человек, а словарь? Или какой-нибудь онлайн-помощник напичканый фактами и цифрами которых ты, дурак такой, не знаешь?
Она смеется.
— Может, пару раз.
Так-то лучше. Хоть меньше болит. Тем более что это правда.
— Пару раз, господи боже мой, — говорю я. — Да в школе он постоянно так себя вел. — Я тереблю кнопку, опускающую стекло, чуть нажимаю и сразу тяну вверх, чтобы стекло не двинулось ни туда, ни сюда.
— Не хочу тебя обидеть, — говорит Хадиджа, — тем более что я не имею отношения к вашей семье, а все семьи всегда существуют по собственным законам, которых посторонним не понять. Но мне казалось, вы многого от него ждали. Может, даже слишком многого.
И я типа такой: она что, считает себя лучше нас? Да уж, они с Ноа явно были созданы друг для друга.
— Ты права, — говорю я, — ты ничего не знаешь о моей семье.
— Я же сказала, что не говорю…
— Я слышал, что ты сказала. — Я готов взорваться, меня так и тянет что-нибудь разбить, затеять крупную ссору. А Дин все тот же, говорила мама. Но не в этот раз. Я держу себя в руках. — Я и сам раньше так думал, — говорю я. — Что мама с папой слишком на Ноа давили и это его убило. А потом понял, что больше всех на себя давил сам Ноа, может, потому и облажался в скорой, что слишком много о себе возомнил. Теперь же, — я качаю головой, — мне кажется что наверное и то и другое. Всего по немножку. Ну и не повезло еще.
— Мне очень жаль, — говорит Хадиджа.
Я хмыкаю, чтобы она знала что я слышал ее, но ничего не отвечаю. Мимо проезжает машина, дама-хоуле с прической как модная ваза и тявкающей собачонкой на коленях. На шее у собачонки мерзкий ярко розовый бантик под цвет хозяйкиного пиджака. Машина уезжает и я спрашиваю Хадиджу — видела? Она хихикает.
— Она явно не из этого района, — говорит она. С минуту на улице никого нет, но потом подъезжает чувак не то водопроводчик не то еще кто и заходит в соседнюю с Ноа квартиру.
— Я долго жалел, что у меня нет того что было у Ноа, — говорю я. — Ведь неизвестно что из него вышло бы, понимаешь? Он превращался, я не знаю, в супергероя. Кто же не хочет стать супергероем?
Она не отвечает. Я продолжаю.
— Но он ушел, — говорю я. — А мы остались тут и нам больно. Значит, нужно как то жить дальше.
Она спрашивает, что это значит, что я собираюсь делать. Я не рассказываю ей чем занимался в тюрьме, как отправлял на острова все что зарабатывал, маме с папой на банковский счет. И это было только когда я сидел. Теперь я вышел и могу работать с Джастисом не покладая рук.
— Мне нужен телефон, — говорю я.
— Звони с моего. — Она выуживает из сумочки мобильник и протягивает мне. Я таращусь на него. Если с этого телефона позвонить на тот, наверняка останется запись.
— Лучше не надо, — говорю я.
— А. — Она убирает телефон, смотрит на часы и откашливается. — Мне пора забирать Рику.
— Ага, — говорю я. — Тогда отвези меня, и все.
* * *
Она возвращается к магазину одежды больших размеров, останавливается у тротуара.
— Ты же будешь в городе, если мне что-то понадобиться? — спрашиваю я.
— Что именно? — говорит она.
— Ну если я захочу тебе что-нибудь дать. Например, денег на учебу Рики в колледже или еще что-нибудь. Чего хотел бы Ноа.
Она думает, глядя на улицу перед нами. Потом говорит, да, буду в городе, если что то нужно, звони. Больше ничего не говорит.
— Ладно, — говорю я. — Уже неплохо.
Сам же сижу и думаю. Кредитки мои наверняка уже не работают. А это значит то что я никто. И что мне теперь делать, фиг знает, но и дальше сидеть в машине тоже нельзя.
Я выбираюсь из машины, закрываю дверь. Она хлопает, и в ту же секунду, вы не поверите, небеса разверзаются и дождь льет как из ведра. Я поднимаю руки, смотрю на тучи.
Хадиджа чуть опускает стекло.
— Вечно тут дождь, задолбало, — говорю я. — Когда же он кончится?
— Порой кажется, что никогда, — говорит она и переключает передачу. — А потом вдруг приходит лето. Дождись его и увидишь, как это.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий