Акулы во дни спасателей

38
КАУИ, 2009. ХОНОКАА

Мы выстукиваем нашу пробежку кроссовками по асфальту, и дорога стучит нам в ответ. Рваный ритм наших движений, мы с папой уже на восьмой миле, и каждый шаг по земле отдается в наших костях и подошвах. Время от времени мимо проползает тростник и эвкалипт, вдали, в полях, виднеются мельницы, изъеденные ржавчиной, точно раковой опухолью, тонут в листьях цинковые амбары. Неухоженные зеленые незасеянные поля спускаются до самых скал. За ними синеет океан в белых барашках пассатов. Мы бежим, и нам больно, окей? Ломит пальцы ног. Икроножные мышцы превратились в тугие узлы, мышцы бедер — в жесткие ленты. Ритм поднимается вверх до самого живота. Шорх-шорх-шорх — подошвы по асфальту. С каждым шагом мы ловим ртом воздух. Наверняка так бежать неправильно, сбиваешь дыхание. Но я не боюсь ошибиться. Или сбить дыхание. Я просто хочу двигаться вперед.
Окей, мы с папой по-прежнему бегаем, как в самом начале, когда я вернулась домой. Тогда я подумала — быть может, от бега ему станет легче. Если усердно и долго бежать, все заглушает напряжение тела, качающего кровь и кислород, в голове приятно гудит. Когда я только вернулась домой, была готова заблудиться с папой. В какие-то дни мы действительно терялись. И ночи.
А потом боль разомкнула себя, папу и землю. Теперь он порой дни напролет такой же, как раньше. Не бормочет, окей? Не таращится в пространство глазами пустыми, как ржавые сараи, мимо которых мы пробегаем. Не обделывает штаны, не уходит в темно-зеленые заросли. Нет. Он целиком с нами: дерни меня за палец, сказал он в субботу за ужином. А вчера после нашей утренней пробежки сказал: я так быстро бежал, что думал, твоя мама умрет.
Кстати, о ней. О маме. Я такой ее видела, разве что когда у меня под носом была ханабата. Одно время она совсем опустила руки. Она все потеряла и продолжала вставать по утрам потому лишь, что всегда это делала. А может, решила жить ради меня и Дина. Не знаю. Я знаю лишь то, что Ноа навеки останется ее любимцем, но дело даже не в Ноа, ну или, по крайней мере, не только в нем как в человеке. Для мамы Ноа был не только сын, но и связанные с ним легенды. И это сводило к одной-единственной цели все, что нас донимало, — годы безденежья, переезд в город, дерьмовые работы, на которых горбатились они с отцом. И цель эта была так значительна, что маме даже не требовалось ее понимать — она знала и так, что ей суждено сыграть важную роль. Великая судьба опьяняет.
Шорх-шорх-шорх. Мы с папой все еще топчем дорогу. Что-то шевелится и трещит в листве деревьев, мимо которых мы пробегаем, там, где колючие кусты и ветки жмутся к земле. Капли пота висят на моих ресницах, щекочут шею, дорога поднимается в гору, катится с горы, изгибаясь, скрывается из виду. Предвечерний оранжевый свет. Мы бежим.
Окей, теперь, когда мы бегаем, все совсем по-другому. Я уже не хочу забыться. Я хочу расширить то, что сделала. Я зову это новой ахупуаа — возрождением старой системы. Когда-то алии сверху донизу разделили остров на полосы и все, что на нем производили, отдавали за что-то другое: рыбу из океана обменивали на батат с равнин, выросший на воде с горных хребтов. Только теперь мы с Хоку воссоздали все это на клочке земли, дополнив фотовольтаикой и регенерацией воды. Все само себя питает и обменивается с другими элементами внутри системы, так? Кало, рыба, цветы. Земли мало, плодов много. Я клянусь, этот метод изменит острова. Когда мы только об этом заговорили, когда появились статьи в газете и бортовом журнале местной авиакомпании, к нам стали приезжать люди. Крепкие тетки с растрескавшимися, как кровельный гонт, ногтями на ногах и торчащими из-под мышек, точно вана, пучками волос, с татуировками карпов-кои; они, как и мы, строили целые фермы. Смуглые парни с курчавыми волосами, доходившими до середины спины, с грудными клетками в доспехах мышц. Но привели их не статьи из газет. Они признавались, что тоже услышали зов. Тот самый голос, что явился мне как хула, что струился сквозь отца, как река. Все, кто к нам приезжал, тоже слышали его. Он призывал их сделать что могут. То есть все мы канака маоли и весь наш шум? К нам приезжают даже важные люди: в конце концов, пожала плечами женщина из окружного совета, надо же что-то делать со всей этой землей. Я побывала на заседаниях в законодательных органах, в университетах, вместе с другими фермерами, рыбаками и сторонниками старого образа жизни.
— Вот видишь, — сказал вчера вечером по телефону Дин. Как будто я наконец догадалась о том, что он знал всегда.
— Господи Иисусе, Дин, — ответила я. — Вижу что?
— Ноа был прав, вот что, — заявил Дин. — Дело не только в нем. Даже на том свете он остается самым умным.
Я не удержалась и рассмеялась.
— А как же ты? — спросила я. — Ты тоже услышал зов?
— Знаешь что, — ответил он, — если хочешь поговорить о призвании, послушай вот это.
В трубке раздался глухой шорох, как будто из-под воды. Я догадалась, что он куда-то переместил телефон и переместился сам. Потом в трубку ливнем помех хлынул шум города: гудки автомобилей, сирены, грохот деревянных поддонов и дверей. Громкий стук чего-то тяжелого, что выбросили в мусорный бак. Долгий скрежет и рев городского автобуса. Лязг и шипение. Голоса. Потом эти звуки стихли, в трубке снова раздался шорох перемещения. Я уловила голос диктора из телевизора, что-то о рынках и ожидаемом квартальном росте, прогнозы, оценки, и снова вернулся Дин, так? Его дыхание.
— Слышала, да?
— Я слышала шум, — ответила я. — Я не это имела в виду.
— Шум, — повторил он. — Это деньги. Это я ищу способ их заработать.
Он зарабатывал деньги, присылал все больше, на папином с мамой счете регулярно появлялись новые поступления. Мама никогда не спрашивала, как он их зарабатывает, да и я тоже. Наверняка ответ оказался бы не так ужасен, как мы подозревали. Но мы не спрашивали — вдруг все еще хуже, чем мы думаем?
На его конце провода скрипнула кожа и что-то с глухим стуком закрылось. То есть все время, пока мы болтали, он не сидел на месте. Он никогда не сидит на месте. Наверное, в тюрьме для него самым трудным было то, что у него отобрали свободу передвижения.
— Как там мама с папой? — спросил он.
— Лучше с каждым днем, — ответила я. — Как и все мы.
— Посмотри на себя, — сказал он. — Может, Ноа был не единственным супергероем.
— А он и не был супергероем, — возразила я. — В том-то вся и беда. Хватит с нас спасателей, окей? Это просто жизнь.
— Ага, — откликнулся он и добавил: — Знаешь, я до сих пор думаю о Вайпио. — Мне показалось, я слышу, как он качает головой. — Я ведь торчал там, когда все уже разъехались по домам. Вертолеты, собаки, ничего не осталось, а я все бродил по горам и искал Ноа. Туда-сюда по всем этим тропам. И мне все время казалось, что он тут, за поворотом. Впереди меня. Ведь когда мы были детьми, он всегда был впереди меня. И даже в последний раз, как будто он упал потому, что зашел далеко вперед, туда, где уже никто не ходит. И какая-то часть меня навсегда останется там, в долине. В поисках Ноа. Какая-то часть меня никогда не вернется оттуда. Понимаешь?
Пока мы разговаривали, я ходила по домику, который у нас сейчас, на участке дяди Кимо. Вышла из боковой двери на ланаи. Почувствовала, как древовидные папоротники хапуу, бананы и железные деревья создают собственную атмосферу. И совсем не так, как в Сан-Диего. Как же быстро я вернулась на Гавайи. Вэн и все эти вечеринки, походы в горы. Поездки, скалы, водопропускные трубы. И Вэн. И Вэн.
— Да, — ответила я. — Отлично тебя понимаю.
Он ничего не сказал.
— То есть ты не приедешь домой? — уточнила я.
— Домой, — произнес он, словно уже слышал это слово, но до сих пор не знает, что оно значит. — Когда я был на Гавайях, — продолжал он, — каждый встречный говорил мне, мол, помнишь, как ты набрал тридцать пять очков в матче против Виллановы, забросил на последней минуте, еще мяч отскочил от щита. Или: “Когда ты играл за «Линкольн», я ходил на все твои матчи”. На Гавайях же так все время, да? Там помнят меня прежнего. Там только это, долина и везде Ноа. Ну его нафиг, сестра. Что поделать, это Гавайи. Ну его нафиг.
Я ему сказала: попробуй еще раз.
— Ты удивишься, — добавила я, — что эта земля способна с тобой сотворить.
— Меня уже ничто не удивляет, — ответил он.
Ох, Дин. Как был говнюком, так и остался. В другой раз я бы разозлилась, так? А тут подумала — наверное, ему нужно, чтобы в него в кои-то веки поверили. Нужно хоть немного побыть лучшим.
— Кстати, — сказала я, — те деньги, которые ты прислал нам тогда, в первый раз. Они пришли, ровно когда маме они были нужнее всего. Я имею в виду, прям очень-очень нужны. Она уже была готова наложить на себя руки. Ты знал?
Он вздохнул. Судорожно. И ответил чуть хрипло:
— Окей.
— И я помню тот день в Портленде, — добавила я. — Помню, кто сел за руль. В самом конце. Но тебе необязательно продолжать делать то, что ты делаешь сейчас. Мы справимся.
— Да ладно? А как же твоя новая ферма? Попробуй ее раскрутить, это будет недешево.
Окей, он был прав: даже если окружные или федеральные власти нас спонсируют, больших денег таким, как мы, государство никогда не даст. Я сама это говорила. И почувствовала, как его деньги движутся ко мне по проводам. Точно мощное морское течение.
— Вот-вот, — сказал он. — Видишь? Об этом я и говорю. Дела у нас еще не окей. Во всяком случае, пока.
И тут я поняла, что в этом мы с Дином навсегда останемся разными. После всего, что случилось с нашей семьей. Всего, что мы видели и чувствовали от Ноа. Его эхо по-прежнему в нас… Мне хотелось лишь одного — понять. А деньги… что деньги? Откуда-нибудь да возьмутся. Однако Дину этого мало. Ему необходимо лично, своей рукой стереть все, что с нами произошло. Чтобы все уж точно осталось в прошлом. Но на это не хватит всех денег мира.
— Я могу заработать в разы больше, деньги буквально повалят из наших околе, — сказал он. — Что скажешь?
— Скажу, что маме хочется, чтобы ее единственный живой сын вернулся домой, — ответила я.
Он долго молчал. Но слушал. Я это чувствовала.
— Я подумаю, — наконец сказал он. — А пока буду и дальше присылать вам деньги. Намного больше. Ладно, мне пора.
Мне хотелось повторить: нет, не надо больше денег, лучше сам приезжай. Главное, решись, а мы тебя всегда ждем. Но он уже повесил трубку.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий