Агнец

Книга: Агнец
Назад: Глава 3
Дальше: Глава 5

Глава 4

Вот еще почему я терпеть не могу эту небесную шваль, с которой вынужден делить номер: сегодня я обнаружил, что оскорбил нашего неустрашимого официанта Хесуса. Откуда мне было знать? Когда он принес нам на ужин пиццу, я дал ему одну из тех американских серебряных монеток, что мы получили в лавке сладостей «Кинобон» при аэропорте. Хесус фыркнул — фыркнул! — а затем, немного поразмыслив, сказал:
— Сеньор, мне известно, что вы иностранец, поэтому можете не знать. Такие чаевые — просто оскорбление. Вы лучше подпишите счет на обслуживание в номер, чтобы у меня к жалованью автоматически прибавлялось. Я вам это говорю, поскольку вы очень добры, и я знаю, что вы не хотели меня обидеть, но какой-нибудь другой официант плюнет вам в тарелку, если вы ему столько на чай дадите.
Я злобно покосился на ангела: тот, как обычно, валялся на кровати и таращился в телевизор. И тут до меня впервые дошло, что он не понимает языка Хесуса. Ангел не обладал способностью к языкам, которой одарил меня. Со мной он разговаривал на арамейском, видимо, знал иврит, по-английски понимал ровно столько, что хватало на телевизор, но по-испански не петрил ни слова. Я извинился перед Хесусом и отправил его восвояси, пообещав, что ему воздастся сторицей. После чего повернулся к ангелу:
— Придурок, эти монеты, эти твои даймы — они в этой стране почти ничего не стоят!
— Ты о чем это? Они же похожи на те серебряные динары, которые мы выкопали в Иерусалиме. Они должны стоить целое состояние.
В каком-то смысле он, конечно, был прав. Восстав с его помощью из мертвых, я повел его на кладбище в долине Еннома, и там по-прежнему лежала кровавая плата — тридцать серебряных динаров, под камнем, куда их положил Иуда две тысячи лет назад. Чуть-чуть потускнели, а так — совсем как в тот день, когда я его там застал. И в точности похожие на здешнюю монету, которая называется «дайм» (только на динарах — лик Тиберия, а на этих — какого-то другого кесаря). Динары мы отнесли торговцу древностями в Старом городе (почти не изменившемся с тех пор, как я последний раз по нему ходил, вот только Храм исчез, а на его месте стояли две громадные мечети). Торговец дал нам за динары двадцать тысяч долларов американскими деньгами. На них мы сюда и приехали, а теперь положили у портье в сейф — на дальнейшие расходы. Ангел сказал мне, что даймы должны быть равной с динарами стоимости, и я, как последний дурак, ему поверил.
— Ты должен был меня предупредить, — сказал я ангелу. — Я бы и сам понял, если б вышел отсюда наружу.
— Тебе работу нужно закончить, — сказал ангел. А затем вскочил на ноги и завопил телевизору: — Гнев Господень на твою голову, Стефанос!
— Ты на кого, к чертям собачьим, орешь? Ангел затряс пальцем перед экраном:
— Он подменил младенца Катерины на его злобного близнеца, которого зачал с ее сестрой, пока та была в коме, однако Катерина не сознает сего греховного и злого деяния, поскольку он сменил ему лицо, чтоб походил на менеджера банка, который отказывает мужу Катерины в праве выкупа закладной на его бизнес вследствие просрочки. Если б я не сидел тут с тобой в западне, я бы лично отволок подонка прямо в ад!
Уже несколько дней ангел смотрел по телевизору одни сериалы — попеременно орал в экран и обливался слезами. Даже перестал заглядывать мне через плечо, и я просто пытался не обращать на него внимания, а тут понял вдруг, что происходит.
— Это все понарошку, Разиил.
— Ты это о чем?
— Это же драма. Такие у греков раньше были. Они все — актеры в пьесе.
— О нет, никому не под силу притворяться таким злом.
— Я больше тебе скажу. Человек-Паук и Доктор Осьминог? Тоже понарошку. Персонажи пьесы.
— Ах ты лживый пес!
— Ты б хоть раз из номера вышел да послушал, как настоящие люди разговаривают, кретин ты белобрысый. Сам бы дорубил. Но нет, ты уселся мне на плечо, как дрессированный попугай. Я две тысячи лет назад помер — и то знаю такие вещи.
(По-прежнему надо заглянуть в ту книгу из ящика. Я просто надеялся — такой крохотной надеждой — выцыганить у ангела хоть пять минут одиночества.)
— Ничего ты не знаешь, — ответил Разиил. — В свое время я ровнял с землей целые города.
— Вот я и думаю, а те ли города ты ровнял? Незадача выйдет, если ты снова перепутал?
И тут на экране возникла реклама журнала, обещавшего «заполнить все пробелы» и рассказать всю подноготную обо всех без исключения мыльных операх. Журнал так и назывался: «Дайджест мыльных опер». Глаза ангела расширились. Он схватил трубку и набрал номер портье.
— Что ты делаешь?
— Мне нужна эта книга.
— Попроси, чтобы прислали Хесуса, — сказал я. — Он тебе поможет ее достать.
В первый день работы мы с Джошуа поднялись ни свет ни заря. Встретились у колодца, наполнили водой бурдюки, которые дали нам отцы, а по пути в Сефо-рис позавтракали хлебом и сыром. По ровной дороге — хоть она и была большей частью просто утрамбованной землей — идти было легко. (Если Рим что-то и делал для своих колоний, так это следил за дорогами — войсковыми кровеносными артериями.) Каменистые холмы вокруг розовели, вставало солнце. Я вдруг заметил, что Джош дрожит, будто по его позвоночнику танцует сквознячок.
— Величие Божье — во всем, что мы видим, — сказал он. — Не грех это помнить всегда.
— Я только что ступил в верблюжью лепеху. Завтра надо будет выйти, когда рассветет.
— Я только что понял: потому старуха и не ожила. Я забыл, что не в моей власти оживить ее, а только в Божьей. Я оживил ее неправильно, из самонадеянности, поэтому она умерла вторично.
— Она мне всю сандалию обляпала. Вонять теперь до вечера будет.
— Но может, и потому, что я ее не коснулся. Когда я оживлял других, я всегда их трогал.
— А в Законе что-нибудь сказано о том, что верблюдов надо уводить с дороги, чтобы они в сторонке дела свои делали? Следовало бы сказать. Если и не у Моисея, то по крайней мере у римлян. Ведь если они без задней мысли распинают взбунтовавшегося еврея, за порчу дорог тоже должно быть какое-то наказание. Ты как считаешь? Я не говорю — распинать, но хотя бы хорошенько по сусалам или что-нибудь такое.
— Но с другой стороны: как я мог коснуться трупа, если это запрещено Законом? Мне бы скорбящие просто не дали.
— Может, остановимся, я хоть сандалию почищу? Найди мне палку, а? Там куча здоровая была, с мою голову.
— Шмяк, ты меня не слушаешь.
— Слушаю-слушаю. Знаешь, Джошуа, мне кажется, Закон не для тебя писан. В смысле, ты ж Мессия, правильно? Тебе сам Бог должен велеть то, чего ему хочется, или как?
— Я уже спрашивал, но не было мне ответа.
— Слушай, у тебя все здорово получается. Может, старуха снова жить не захотела, потому что упрямая была. Старики — они все такие. На моего деда целый кувшин воды нужно было вылить, чтоб он проснулся. Попробуй в следующий раз с молодым покойником.
— А если я не Мессия?
— То есть ты не уверен? Тебе что, ангел ничего не сказал? Или ты думаешь, Господь с тобой такие шутки шутит? Знаешь, вряд ли. Я, конечно, Тору знаю не так хорошо, как ты, но не помню, чтобы у Господа было чувство юмора.
Вот — улыбнулся наконец.
— Он же мне дал тебя в лучшие друзья, правда?
— Помог бы мне палку найти, друг.
— Как ты думаешь, из меня каменотес хороший выйдет?
— Главное, чтоб не лучше меня. Мне больше не надо.
— Ты смердишь.
— А я тебе всю дорогу о чем?
— Ты правда считаешь, что я Мэгги нравлюсь?
— Ты каждое утро так будешь? Потому что если да, на работу можешь один ходить.

 

Врата Сефориса походили на воронку всего человечества. Изнутри к своим полям и рощам текли крестьяне, внутрь — строители и ремесленники, по обочинам дороги торговцы всучивали прохожим товар, а в канавах стонали нищие. Мы с Джошуа остановились у ворот полюбоваться на это столпотворение, и нас чуть не затоптал караван ослов, груженных корзинами с камнем.
Нет, города-то мы и раньше видели. Иерусалим в пятьдесят раз больше Сефориса, и на праздники мы туда часто ходили, но то был еврейский город — самый еврейский город. Сефорис же — римская крепость в Галилее, и едва мы увидели у ворот статую Венеры, сразу поняли — заграница.
Локтем я ткнул Джошуа под ребра:
— Глянь — кумир. — Раньше я никогда не видел, чтобы так изображали человеческие формы.
— Грех, — ответил Джошуа.
— Голая.
— Не смотри.
— Совсем голая.
— Запрещено. Надо уйти отсюда и поискать твоего отца. — Джош поймал меня за рукав и втащил в ворота.
— И как только они такое позволяют? — спросил я. — Наши бы точно снесли.
— А они и сносили — банда зилотов. Мне Иосиф рассказывал. Римляне их поймали и распяли всех вдоль этой дороги.
— Ты не говорил.
— Иосиф не велел.
— А у нее груди было видно.
— Не думай о них.
— Как я могу о них не думать? Я никогда в жизни грудь не видал без прицепленного к ней младенца. А так они, если парами… более дружелюбные, что ли.
— Мы где должны работать?
— Отец велел прийти на западную окраину, и там увидим, где ведутся работы.
— Тогда пошли. — Он по-прежнему тянул меня, низко опустив голову, — точь-в-точь разгневанный мул.
— А как ты думаешь, у Мэгги груди тоже так выглядят?

 

Отца наняли строить дом для зажиточного грека. Когда мы с Джошем пришли на стройплощадку, отец уже был там — командовал рабами, которые поднимали обтесанный камень на стену. Видимо, я не этого ожидал. Наверное, удивился, что кто-то вдруг станет подчиняться распоряжениям моего отца. Рабами были нубийцы, египтяне, финикийцы, преступники, должники, военнопленные, незаконнорожденные: жилистые грязные люди в одних сандалиях и набедренных повязках. В другой жизни они бы командовали армиями или пировали во дворцах, но тут потели на утреннем холодке и ворочали камни, которые и ослу хребет переломят.
— Они твои рабы? — спросил у моего отца Джошуа. — Я разве богат, Джошуа? Нет, это рабы римлян.
Грек, который будет жить в этом доме, нанял их специально для строительства.
— А почему они делают то, что ты им говоришь? Их же так много. А ты — всего один.
Отец ссутулился.
— Надеюсь, ты никогда не увидишь, что свинчатка на римской плети делает с человеческим телом. А все эти люди видели — и одного взгляда хватает, чтобы подкосить человеческий дух. Я молюсь за них каждый вечер.
— Терпеть не могу римлян, — сказал я.
— Вот как, малец, значит, а? — раздался голос у меня за спиной.
— Привет тебе, центурион, — сказал отец, и глаза у него расширились от ужаса.
Мы с Джошуа обернулись и увидели Юстуса Галльского — центуриона с похорон в Яфии. Теперь он стоял среди рабов.
— Алфей, похоже, ты растишь целый помет зилотов. Отец положил руки нам с Джошуа на плечи:
— Это мой сын Левий и его друг Джошуа. Сегодня они поступают ко мне в ученики. Еще совсем мальчишки, — как бы извиняясь, прибавил он.
Юстус подошел, быстро глянул на меня и надолго уставился на Джошуа.
— Я тебя знаю, парнишка. Я тебя уже где-то видел.
— Похороны в Яфии, — быстро сказал я. Мои глаза просто прилипли к короткому мечу с осиной талией, что висел на поясе центуриона.
— Не-ет, — протянул центурион, как бы шаря в памяти. — Не в Яфии. Я видел это лицо на картинке.
— Не может быть, — сказал отец. — Нам вера запрещает изображать человеческие формы.
Юстус сердито посмотрел на него:
— Я знаком с примитивными поверьями твоего народа, Алфей. Но парнишка мне все равно известен.
Джошуа, задрав голову, с непроницаемым выражением таращился на центуриона.
— Так тебе, значит, рабов жалко, малец? Ты бы освободил их, если б смог?
Джош кивнул:
— Освободил бы. Дух человека должен принадлежать человеку, чтобы его можно было посвятить Господу.
— Знаешь, лет восемьдесят назад был один раб, и он говорил примерно то же самое. Собрал против Рима войско рабов, разбил две наши армии, захватил все территории к югу от столицы. Эту историю теперь должен знать каждый римский солдат.
— Почему? И что было дальше? — спросил я.
— Мы его распяли, — ответил Юстус. — У дороги. И тело его расклевали вороны. А урок, который мы все должны запомнить, — никто не смеет подняться против Рима. И тебе этот урок следует выучить, мальчик. Вместе с ремеслом каменотеса.
Тут к нам подошел еще один римский солдат — простой легионер, без плаща и красного гребня на шлеме. Юстусу он сказал что-то на латыни, посмотрел на Джошуа и замолчал. А потом сказал — по-арамейски, хоть и с сильным акцентом:
— Эй, а я ж этого парнишку на хлебе как-то видал.
— Это не он, — ответил я.
— В самом деле? А как похож.
— Не-а, на хлебе другой парнишка был.
— Это был я, — сказал Джошуа.
Я влепил ему запястьем прямо в лоб, и он брякнулся оземь.
— Не, не он. Этот ненормальный. Извини. Солдат покачал головой и поспешил вслед за командиром.
Я протянул Джошу руку и помог подняться.
— Тебе еще придется научиться врать.
— Правда? Но я чувствую, что я здесь для того, чтобы глаголить истину.
— Ну еще бы. Только не сейчас.

 

Трудно понять, как я представлял себе работу каменотеса, но вот что наверняка: уже через неделю Джошуа жалел, что не стал плотником. Тесать огромные валуны крохотным зубилом — работа не из легких. Но кто ж знал?
— «Оглядись, ты видишь вокруг деревья? — дразнился Джошуа. — Камни, Джош, камни».
— Трудно лишь потому, что мы толком не понимаем, что делаем. Потом станет легче.
Джошуа посмотрел на моего отца: голый по пояс, тот обтесывал камень величиной с целого осла. Дюжина рабов ждала, когда глыбу можно будет поднять на место. Отец был весь в серой пыли, а между напряженными мышцами по спине и рукам текли темные ручьи пота.
— Алфей, — окликнул его Джошуа, — а когда мы научимся, работать станет проще?
— Легкие забиваются каменной пылью, глаза начинает резать от солнца и крошки из-под зубила. Все силы и саму кровь свою вкладываешь в каменные постройки для римлян, а они отбирают твои заработанные деньги как налоги, чтобы кормить своих солдат, которые приколачивают к крестам твоих собратьев, поскольку те хотят быть свободными. Ты срываешь себе спину, кости скрипят, жена пилит, дети разевают голодные рты, будто птенцы в гнезде. Каждую ночь падаешь без сил в постель, усталый и избитый, молишь Господа, чтобы послал тебе ангела смерти и тот забрал бы тебя во сне, чтоб тебе не пришлось встречать новое утро. Но есть и свои минусы.
— Спасибо, — ответил Джошуа и посмотрел на меня, вопросительно воздев бровь.
— А мне, к примеру, нравится. Я готов камней потесать. Посторонись, Джош, у меня аж зубило горит. Перед нами вся жизнь разлеглась нескончаемым базаром, и я жду не дождусь, когда смогу вкусить всех сластей, что она сует нам прямо в рот.
Джош склонил голову набок, словно очень удивленная собака.
— Из ответа твоего отца я этого не понял.
— Это сарказм, Джош.
— Сарказм?
— От греческого «саркасмос». Кусать губы. Означает, что ты говоришь не то, что думаешь на самом деле, но люди тебя понимают. Изобрел я, назвал Варфоломей.
— Ну, если это назвал деревенский дурачок — штука стоящая, в этом я убежден.
— Вот видишь, ты все понял.
— Что понял?
— Сарказм.
— Да нет же, это я и хотел сказать.
— Ну еще бы.
— И это сарказм?
— Думаю, ирония.
— А какая разница?
— Понятия не имею.
— Так ты сейчас иронизируешь, да?
— Нет. Вообще-то не знаю.
— Может, лучше дурачка спросим?
— Во-от, теперь-то уж точно понял.
— Что?
— Сарказм.
— Шмяк, ты уверен, что тебя сюда не дьявол прислал, чтоб меня злить?
— Фиг знает. И как, у меня получается? Ты злишься?
— Ага. И руки болят от зубила и молотка. — И он дерябнул по зубилу деревянным молотком так, что нас обсыпало градом каменных осколков.
— Может, меня сюда послал Господь, чтобы я убедил тебя стать каменотесом, а тебя бы так достало камни тесать, что ты бы поскорее пошел и сделался Мессией.
Он снова ударил по зубилу, после чего долго отплевывался от каменной крошки.
— Я не умею быть Мессией.
— И что с того? Неделю назад мы не умели тесать камни, а погляди на нас теперь. Как только поймешь, что делаешь, все станет легче.
— Опять иронизируешь?
— Господи, надеюсь, что нет.

 

Грека, нанявшего моего отца строить дом, мы увидели только месяца через два. Низенький мягкотелый человечек в тоге такой же белой, как у жрецов-левитов, а по краю золотом выткан орнамент из сплетающихся прямоугольников. Грек прибыл на паре колесниц, за которыми своим ходом следовали два раба-прислужника и полдюжины телохранителей — похоже, финикийцев. На паре колесниц — потому что в первой с возничим ехал он сам, а к ней была прицеплена вторая, и в ней стояла десятифутовая мраморная статуя голого мужика. Грек выбрался из повозки и направился прямо к моему отцу. Мы с Джошуа месили раствор, но остановились посмотреть.
— Кумир, — сказал Джошуа.
— Вижу, — сказал я. — Но если уж речь зашла о кумирах, Венера у городских ворот мне больше нравится.
— Нееврейская статуя, — сказал Джошуа.
— Явно нееврейская. — Мужское достоинство статуи, хоть и внушительное, осталось необрезанным.
— Алфей, — сказал грек, — почему ты еще не настелил пол в гимнасии? Я специально привез эту статую, чтобы стояла в гимнасии, а вместо гимнасия только яма в земле.
— Я же тебе говорил — тут грунт непригоден для строительства. Я не могу строить на песке. Пришлось заставить рабов рыть котлован, пока не уткнулись в скальную породу. Теперь котлован нужно завалить камнями и все утрамбовать.
— Но я уже хочу поставить статую, — заныл грек. — Ее мне из самих Афин привезли.
— А ты хочешь, чтобы вокруг твоей драгоценной статуи весь дом обрушился?
— Не смей со мной так разговаривать, еврей. Я тебе хорошо плачу, чтобы ты мне строил.
— Я и строю, притом качественно, а это не значит — на песке. Поэтому убирай свою статую на склад и не мешай мне работать.
— Все равно выгружайте. Эй, рабы, помогите выгрузить мою статую. — Грек обращался к нам с Джошуа. — Все вы, помогайте выгружать. — Он ткнул в рабов, которые с его прибытия только делали вид, что работают: они пока не сообразили, стоит ли им выглядеть частью проекта, которым недоволен заказчик. Все подняли головы с удивленным выражением на лицах: «Кто, я?» — а на всех языках, я заметил, это звучит одинаково.
Рабы сгрудились у колесницы и принялись развязывать веревки. Грек посмотрел на нас с Джошем:
— Вы оглохли, рабы? Помогите им! — Он подскочил к своей колеснице и вырвал у возничего хлыст.
— Они не рабы, — сказал отец. — Это мои подмастерья.
Грек молнией развернулся к нему:
— А мне какое дело? Шевелитесь, сопляки! Ну?
— Нет, — ответил Джошуа.
Мне показалось, что грек сейчас лопнет. Он поднял хлыст.
— Что ты сказал?
— Он сказал — «нет». — Я шагнул к Джошуа.
— Мой народ считает, что статуи — кумиры. Это грех, — сказал отец, и в голосе его звучала паника. — Мальчики просто хранят верность нашему Богу.
— А это — статуя Аполлона, единственного подлинного бога, и они сейчас помогут ее выгрузить, да и ты вместе с ними, или я найду себе другого строителя.
— Нет, — повторил Джошуа. — Мы не станем.
— Во-во, лепрозная банка верблюжьих соплей, — подтвердил я.
Джошуа глянул на меня с отвращением:
— Господи, Шмяк…
— Что, перебор?
Грек завизжал и взмахнул хлыстом. Перед тем как прикрыть голову руками, я успел заметить только, что отец мой кинулся к греку. Я бы принял удар за Джоша, только без глаза оставаться не хотелось. Я уже внутренне съежился, но хлыст меня не ужалил. Раздался глухой стук, потом что-то лязгнуло, а когда я отнял руки от лица, грек уже валялся на спине, вся тога в пыли, и рожа его побагровела от злости. Хлыст вытянулся за ним во всю длину, и на самом кончике утвердился подкованный сапог центуриона Гая Юстуса Галльского. Грек перекатился по земле, уже готовый обрушить весь свой гнев на того, кто посмел остановить его руку, но, увидев римлянина, сник и сделал вид, что его просто одолел кашель.
Один из телохранителей ринулся было на выручку хозяину, но Юстус ткнул в него пальцем:
— Шаг назад — или ты хочешь, чтобы сапог Римской империи обрушился на твой затылок?
Телохранитель резво шагнул в строй.
Римлянин осклабился, точно хрумкающий яблоком мул: его совершенно не волновало, что грек ударил лицом в грязь.
— Так что, Кастор, верно ли я тебя понял? Тебе нужно больше римских рабов, чтобы закончить строительство? Или же правда то, что люди о греках болтают: бичевать мальчиков для них — развлечение, а не наказание?
Поднимаясь на ноги, грек отхаркивался пылью.
— Алфей, тех рабов, что у меня есть, тебе хватит? — Он повернулся к отцу с мольбою во взгляде.
Отец, кажется, попал между двух зол и никак не мог решить, какое из них меньше.
— Вероятно, — наконец выдавил он.
— Вот и славно, — сказал Юстус. — Я рассчитываю получить премию за те сверхурочные, что им приходится на тебя работать. Продолжайте.
Юстус прошелся по стройплощадке, не обращая ни малейшего внимания на то, что все не сводят с него глаз. Перед нами с Джошем он остановился.
— Лепрозная банка верблюжьих соплей, значит? — вполголоса переспросил он.
— Древнееврейское благословение, — отважился я.
— Вам, ребятки, самое место в горах, с другими мятежниками. — И римлянин хохотнул, взъерошил нам волосы и ушел.

 

В тот вечер — по пути домой в Назарет — закат снова красил холмы розовым. Помимо того, что Джоша вымотала работа, он, казалось, был раздосадован происшествием.
— А ты это знал — что нельзя ничего на песке строить?
— Конечно. Отец про это уже давно твердит. То есть строить, конечно, можно, только все развалится.
Джошуа задумчиво кивнул:
— А на почве? На простой земле? На ней можно?
— Лучше всего на камне. Но и утрамбованная грязь, наверное, сойдет.
— Надо будет запомнить.

 

В те дни, начав работать у отца, с Мэгги мы виделись редко. Я поймал себя на том, что с нетерпением жду Шабата, когда мы пойдем в синагогу и я смогу потусоваться снаружи, с женщинами, пока мужчины внутри будут слушать Тору или диспуты фарисеев. Только так я смогу поговорить с Мэгги без Джошуа: хоть он и презирал фарисеев уже тогда, но понимал, что у них можно чему-то научиться, а потому собирался весь Шабат просидеть в синагоге. Мне до сих пор не дает покоя мысль: не было ли то время, украдкой проведенное с Мэгги, какой-то изменой Джошу. Но позже, когда я об этом спросил, он ответил:
— Господь не прочь извинить тебе грех того, что ты — дитя человеческое, однако ты и сам должен прощать себя за то, что некогда был ребенком.
— Наверно, так и надо.
— Конечно, так и надо, я ведь сын Божий, балбес. А кроме того, Мэгги ведь все равно хотелось только обо мне говорить, правда?
— Не всегда, — соврал я.

 

В Шабат перед убийством я наткнулся на Мэгги у синагоги — она сидела в одиночестве под финиковой пальмой. Я подгреб к ней поболтать, но почему-то не мог оторвать взгляда от собственных ног. Я знал, что стоит мне заглянуть в ее глаза — и я забуду, что хотел сказать, поэтому смотрел на нее лишь урывками: так смотрят на солнце в жаркий день, как бы проверяя, на месте ли источник духоты.
— Где Джошуа? — Таковы, разумеется, были первые ее слова.
— С мужчинами учится.
Ответ, похоже, ее несколько разочаровал, но спустя секунду ее лицо посветлело.
— Как ваша работа?
— Трудно. Играть мне нравилось больше.
— А на что Сефорис похож? На Иерусалим?
— Нет, поменьше. Но римлян тоже много. — Римлян она уже видела. Нужно было чем-то ее поразить. — И еще там куча кумиров — статуй разных людей.
Мэгги прикрыла рот ладошкой и хихикнула.
— В самом деле, статуи? Я бы хотела посмотреть.
— Так пойдем с нами. Выходим завтра утром, очень рано, пока никто не проснулся.
— Не могу. Что я маме скажу?
— Скажи, что идешь в Сефорис с Мессией и его корешем.
Она распахнула глаза, и я быстро отвел взгляд, чтобы не поддаться чарам.
— Нельзя так говорить, Шмяк.
— Я видел ангела.
— Ты же сам говорил, что об этом нельзя рассказывать.
— Я пошутил. Скажи маме, что я нашел пчелиный рой и позвал тебя собирать мед, пока пчелы с утра на холоде еще сонные. Сегодня полнолуние, все будет хорошо видно. Может, и поверит.
— Может, только она же поймет, что я солгала, если я меду домой не принесу.
— Тогда скажешь ей, что это оказалось осиное гнездо. Она все равно считает нас с Джошем придурками, правда?
— Джоша она считает малость тронутым, а вот тебя — да, тебя она считает придурком.
— Вот видишь, мой план действует. Ибо сказано: «Если мудрец всегда кажется глупцом, его промахи никого не разочаруют, а успехи — приятный сюрприз».
Мэгги шлепнула меня по ноге:
— Нигде такое не сказано.
— Сказано-сказано. Имбецилы, глава три, стих семь.
— Нет никакой Книги Имбецилов.
— Тогда, может, Ишакий четыре-пять?
— Ты это сам придумал.
— Пошли с нами, а в Назарет вернешься еще до того, как надо будет за водой утром идти.
— Зачем так рано? Что вы там задумали?
— Будем делать обрезание Аполлону.
Она ничего на это не сказала — лишь посмотрела так, будто у меня на лбу огненными буквами отпечаталось: «Врун».
— Это не я придумал, — сказал я. — Это все Джошуа.
— Тогда пойду, — сказала она.
Назад: Глава 3
Дальше: Глава 5
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий