Агнец

Книга: Агнец
Назад: Глава 6
Дальше: Глава 8

Глава 7

И ангел рек:
— Каким пророком записано сие? Ибо в сей книге предсказаны все события, что случатся на следующей неделе в земле «Дней нашей жизни» и «Всех моих детей».
И рек я ангелу в ответ:
— Ты знаменит своим слабоумием, о бессмысленный комок перьев. Никаких пророков для этого не нанимали. Эти люди знают, что произойдет, потому что сами все написали заранее, чтобы актеры потом разыграли по ролям.
— Что написано пером, того не вырубишь секирой, — ответил ангел.
Я подошел поближе и присел на краешек кровати рядом с ангельской. Разиил не отрывался от «Дайджеста мыльных опер». Я отогнул журнал, чтобы ангел смотрел мне прямо в глаза.
— Разиил, ты помнишь времена до появления человечества — те времена, когда в наличии имелись лишь воинство небесное и сам Господь Бог?
— Да, и лучше тех времен не было ничего. Если не считать войны, конечно. Но если ее не считать, то времена стояли замечательные.
— И вы, ангелы, тогда были сильны и прекрасны, как само божественное воображение, и голоса ваши пели хвалы Господу и славу ему до самых закраин вселенной, однако ж Господь зачем-то счел нужным создать нас — человечество, слабое, испорченное и нечестивое, так?
— Да, тогда-то все и пошло коту под хвост, если тебя интересует мое мнение, — ответил Разиил.
— А ты знаешь, зачем Господу понадобилось нас создавать?
— Нет. Не ангельское это дело — вопрошать волю Божию.
— Затем, что вы — олухи царя небесного, вот зачем. Вы же безмозглы, как сама небесная механика. Ангелы — просто симпатичные насекомые. «Дни нашей жизни» — это кино, Разиил. Пьеса. Там все не настоящее, понял?
— Нет.
Он в самом деле не понял. А я уже уяснил, что в нынешнее время стало традицией рассказывать всякие смешные байки о глупости людей со светлыми волосами. Угадайте, откуда она пошла.
Наверное, мы все рассчитывали, что, раз убийцу изобличили, все вернется на круги своя, но римлян, похоже, гораздо больше заботило полное искоренение сикариев, чем какое-то жалкое воскрешение. Сказать по правде, воскрешения в те годы были не такой уж редкостью. Как я уже упоминал, мы, евреи, своих покойников закапывали в землю быстро, а где спешка — там и ошибки. Время от времени какой-нибудь бедолага лишался чувств в лихорадке, а приходил в себя — лежит готовенький к похоронам, весь полотном обмотан. Одно хорошо: на похороны собиралась вся семья, а на поминки еды готовили прорву, поэтому никто не жаловался. Разве что сами покойники, коли не очухаются. А если и жаловались — ну, в общем, я уверен, Господь им внимал. (В мое время чуткий сон был немалым достоинством.) Поэтому на следующий день римляне, как ни изумил их ходячий мертвец, устроили облаву на подозреваемых заговорщиков. На заре всех мужчин из семейства Мэгги уволокли в Сефорис.
Узников не освободили бы уже никакие чудеса, но и распятий в последующие дни не объявлялось. Прошло две недели, о мужчинах по-прежнему ни слуху ни духу — ни что стало с ними, ни в каком они состоянии, — и Мэгги вместе с матерью и тетками отправились на Шабат в синагогу и воззвали к фарисеям за помощью.
На следующий день фарисеи из Назарета, Яфия и Сефориса пришли к римскому гарнизону и ударили челом Юстусу: пусть освободит узников. Уж не знаю, что они ему говорили, да и чем вообще можно римлян разжалобить, но на следующий день, чуть забрезжил рассвет, мужчины из семейства Мэгги, шатаясь, приволоклись в деревню — избитые, отощавшие, завшивевшие, но по крайней мере живые.
Никаких пиров, никаких праздников в честь возвращения узников устраивать не стали. Мы, евреи, потом еще несколько месяцев вообще ходили на цыпочках, чтобы римлян не раздражать. Мэгги как-то отдалилась, и мы с Джошем больше не замечали у нее той улыбки, от которой раньше у нас спирало дыхание. Похоже, нас она избегала: завидев на площади, спешила прочь, а на Шабат не отходила от родственниц, так что и поговорить с нею не удавалось. Но прошел месяц, и Джошуа, совершенно наплевав на обычаи или повседневную учтивость, заставил меня удрать с работы и за рукав потащил к дому Мэгги. Та, опустившись на колени у двери, растирала жерновым камнем ячмень. По дому бродила ее магь, а отец с ее старшим братом Симоном (по прозванью Лазарь) трудились в кузнице неподалеку. Мы слышали их голоса. Мэгги, похоже, так увлеклась, что не заметила, как мы подошли. Джошуа возложил руку ей на плечо, и она улыбнулась, не поднимая головы.
— Вы же дом в Сефорисе строите.
— Мы решили, что гораздо важнее навестить занемогшего друга.
— Это кого, интересно?
— А ты как думаешь?
— Я уже не больна. Меня исцелило касание Мессии.
— Это вряд ли, — сказал Джошуа.
Наконец она взглянула на него, и улыбка ее испарилась.
— Я не могу больше с вами дружить, — сказала она. — Все изменилось.
— Потому что твой брат — сикарий? — спросил я. — Не говори глупостей.
— Нет, потому что моя мать заключила с Иебаном сделку. Иначе он бы не убедил других фарисеев идти в Сефорис и просить за наших мужчин.
— Какую сделку? — спросил Джошуа.
— Я помолвлена. — Мэгги снова уставилась на жерновой камень, и в ячменную муку капнула слеза.
Нас как громом хватило. Джош снял руку с ее плеча и шагнул назад. Посмотрел на меня так, будто я мог что-то исправить. Я и сам чувствовал, что вот-вот разревусь, но мне удалось выдавить:
— С кем?
— С Иааканом, — всхлипнула Мэгги.
— С сыном Иебана? С этой жирной гадиной? С этой бандитской рожей?
Мэгги кивнула. Джошуа зажал рот ладонью и отбежал на несколько шагов. Его вырвало. Меня так и подмывало к нему присоединиться, но я присел на корточки перед Мэгги.
— Когда свадьба?
— Я должна выйти за него через месяц после Песа-ха. Мать его заставила ждать еще полгода.
— Полгода! Полгода! Но это же целая вечность, Мэгги. Да за полгода Иаакан может сдохнуть тыщей гнуснейших способов — причем это лишь те, что мне сразу в голову приходят. Да его может кто-нибудь римлянам как бунтовщика выдать. Не будем говорить кто, но кое-кто может. Такое не исключено.
— Прости меня, Шмяк.
— Чего ты у меня прощенья просишь? Ты ни в чем не виновата.
— Но я же знаю, каково тебе, вот и прошу.
Я на секунду чуть не попутал. Глянул на Джоша — может, хоть он чего подскажет, — но Джош был занят: метал свой завтрак в пыль.
— Но ты же любишь Джоша, — наконец вымолвил я.
— Тебе от этого легче?
— Да не особенно.
— Ну вот, значит — прости.
Она потянулась было пальцами к моей щеке, но тут в дверях возникла ее мамаша.
— Мэгги, домой — сию же минуту! Мэгги кивнула на блюющего Мессию:
— Присмотри за ним.
— С ним все будет в порядке.
— И сам смотри осторожней.
— За меня тоже не беспокойся, Мэгги. Не забывай, у меня на крайний случай есть запасная жена. А кроме того — полгода. За полгода много чего может случиться. Мы ж не навсегда расстаемся.
Надежды в моем голосе было больше, чем в сердце.
— Отведи Джоша домой, — сказала она. Потом быстро чмокнула меня в щеку и убежала в дом.

 

Джошуа совершенно не понравилась мысль убивать Иаакана. Даже молиться не стал за то, чтоб на того пало какое-нибудь зло. Если уж на то пошло, Джошуа к Иаакану даже как-то подобрел, не то что раньше. Больше того: он пошел и поздравил сына фарисея с помолвкой, а я от такого деяния совсем озверел. Меня предали. Мы с Джошем сошлись в оливковой роще, куда он ходил теперь молиться среди корявых древесных стволов.
— Ты трус, — сказал я. — Ты мог бы покарать его, если б захотел.
— Ты тоже мог бы, — ответил он.
— Да. Но ты можешь низвести на него кару Господню. А я — только подкрасться сзади и шарахнуть камнем по черепу. Есть разница.
— И ты хочешь, чтобы я убил Иаакана — за что? За то, что тебе не повезло?
— Меня устраивает.
— Неужели так трудно отказаться от того, чего у тебя никогда не было?
— У меня была надежда, Джош. Ты же понимаешь, что такое надежда, правда? — Туп он порой бывал непроходимо — или так мне казалось. Я не понимал, насколько больно ему внутри, насколько хочется что-нибудь сделать.
— Мне кажется, надежду я понимаю. Только я не уверен, что мне позволено надеяться.
— Ох, вот только не надо мне этих речей. «Все на коне, один я в говне». У тебя всего столько, что на твой век хватит.
Джошуа развернулся ко мне, и глаза его вспыхнули огнем.
— Чего — всего? Что у меня есть?
— Ну, э-э… — Мне хотелось сказать ему что-то про очень нехилую мамочку, но такого, похоже, он бы сейчас не оценил. — Э-э, ну вот Бог у тебя есть.
— У тебя тоже. Как у всех остальных.
— Правда?
— Еще бы.
— Но у римлян же нет.
— У римлян тоже бывают евреи.
— Ну тогда у тебя есть… м-м… эта самая сила целить и воскрешать.
— Ага, и та не всегда срабатывает.
— Ну ты же Мессия, а это что? Это уже что-то. Если ты народу скажешь, что ты Мессия, народ начнет тебя слушаться.
— Я не могу им этого сказать.
— Это еще почему?
— Я не умею быть Мессией.
— Тогда сделай что-нибудь хотя бы с Мэгги.
— Он не может, — раздался глас из-за дерева. Из-за ствола лилось золотое сияние.
— Кто там? — крикнул Джош. Из-за оливы шагнул ангел Разиил.
— Это Ангел Господень, — шепнул я Джошу.
— Я знаю, — ответил он, точно хотел сказать: чего на них смотреть, мы одного уже видали.
— Он ничего не может, — повторил ангел.
— Это почему? — спросил я.
— Потому что не может он познать ни единой женщины.
— Не могу? — Никакой радости в голосе Джоша не прозвучало.
— Не может в смысле «не должен» или в смысле «не получится»? — стоял на своем я.
Ангел поскреб в золотом затылке.
— А я чего-то не уточнял…
— Так это ж самое важное, — попенял я.
— Короче, с Марией Магдалиной сделать он ничего не может, это я знаю точно. Мне велели сходить и ему это передать. И еще — что ему пора идти.
— Куда идти?
— Я не интересовался.
Наверное, стоило перепугаться до смерти, но мне шлея под хвост попала. Я шагнул к ангелу и ткнул его в грудь.
— Ты — тот же самый, что нам уже являлся объявить о пришествии Спасителя?
— На то была воля Господа, чтоб я принес вам эту благую весть.
— Я просто уточнить на тот случай, если все вы, ангелы, — на одно лицо. Значит, сначала ты на десять лет опаздываешь, а потом тебя отправляют с известием снова?
— Я здесь для того, чтобы сказать Спасителю: ему пора идти.
— Но куда идти, ты не знаешь. — Нет.
— А вот эта золотая требуха вокруг тебя, сияние вот это — это что?
— Слава Господня.
— Ты уверен, что это не твоя глупость протекает?
— Шмяк, повежливее, он все-таки посланник Господа.
— Черт возьми, Джош, да от него же никакого проку. Если нам ангелы небесные должны являться, пусть хоть соображают, что делают. Стены там сдувают или еще чего-нибудь, ровняют с землей города, ну не знаю. Но пусть договаривают до конца.
— Извините, — сказал ангел. — Может, вам город какой с землей сровнять?
— Лучше сбегай узнай, куда Джошу идти надо. Как тебе такое?
— Это можно.
— Так иди.
— Сейчас вернусь.
— Попутного ветра, — сказал Джош.
В мгновение ока ангел нырнул за другое дерево, и золотое сияние в оливковой роще погасло, а теплый ветерок стих.
— Как-то слишком ты на него наехал, — сказал Джошуа.
— Джош, вежливость редко приносит плоды.
— Но ведь можно попробовать.
— А Моисей был вежлив с фараоном? Ответить Джош не успел: в роще снова зашелестел теплый ветерок, а из-за дерева шагнул ангел.
— Отыскать свою судьбу, — сказал он.
— Чего? — спросил я.
— Чего? — спросил Джошуа.
— Ты должен идти и отыскать свою судьбу.
— И все, да? — сказал Джош. — Да.
— А как насчет «познания женщины»? — спросил я.
— Мне уже пора.
— Хватай его, Джош. Ты подержишь, а я двину. Но с дуновением ветерка ангел испарился.
— Мою судьбу, значит? — Джошуа уставился в свои ладони.
— Надо было дубасить, пока не признается, — сказал я.
— Не думаю, что помогло бы.
— О, возвращаемся к стратегии вежливости. Моисей что…
— Моисей должен был сказать: «Отпусти народ мой, пожалуйста».
— И все было бы иначе, да?
— Могло и получиться. Точно-то мы не знаем.
— Так что там с твоей судьбой?
— Спрошу у святая святых, когда на Песах пойдем в Храм.
И случилось так, что весной все евреи из Галилеи отправились с паломничеством в Иерусалим на праздник Песах, а Джошуа пустился на поиски своей судьбы. По всей дороге в Святой город растянулись семейства, верблюды, повозки и ослы, груженные провиантом. Блеяли овцы, которых вели на праздничную жертву. Дорога в тот год пересохла, и над ней куда хватало глаз вздымались тучи красно-коричневой пыли.
Поскольку мы с Джошем в семьях были старшими, нам поручили не спускать глаз с малышни. Проще всего было связать их всех вместе, что мы и проделали. Выстроили по росту двух моих братьев и трех братьев и двух сестер Джоша, а я у каждого на шее завязал свободный узел. Он сдавливал горло, только если кто-нибудь выходил из строя.
— А у меня развязывается, — сообщил Иаков.
— У меня тоже, — поддакнул мой брат Шемаия.
— Но развязывать вы ничего не будете. Потому что это часть праздника Песах. Вы играете в Моисея, ведущего вас в Землю обетованную, поэтому должны идти вместе с малышами.
— Но ты же не Моисей, — сказал Шем.
— Нет. Я не Моисей. Хорошо, что заметил, наблюдательный ты наш. — Веревку я привязал к ближайшей повозке, доверху заваленной кувшинами с вином. — Моисей — вот эта повозка. За ней и идите.
— Эта повозка — никакой не…
— Это символ. А теперь заткнись к чертовой матери и топай за Моисеем.
Выполнив таким образом свой долг, мы с Джошем отправились искать Мэгги и ее семью. Мы знали, что они вышли в путь за нами следом, поэтому пустились назад — проталкивались через скопище паломников, уворачивались от кусачих ослов и верблюжьих плевков, — пока не заметили примерно в полумиле на склоне ее ярко-синюю накидку. Мы решили просто посидеть на обочине и дождаться Мэгги, а не воевать с паломниками, как вдруг вся колонна резко расступилась, люди отхлынули волнами. Из-за холма показался красный гребень центуриона, и мы всё поняли. Наши пропускали римскую армию. (На Песах в Иерусалиме соберется чуть ли не миллион евреев — миллион евреев будет праздновать свое освобождение от ига, а с римской точки зрения, это взрывоопасно. Из Кесарии должен прибыть римский наместник в сопровождении целого шеститысячного легиона, а остальные гарнизоны Иудеи, Самарии и Галилеи тоже отправят в Святой город центурию-другую.)
Свой шанс мы не упустили — кинулись к Мэгги и добежали до ее семейства одновременно с римской колонной. Центурион, командовавший кавалерией, на скаку пнул меня кованым сапогом, на волосок промахнувшись мимо головы. Спасибо, хоть не знаменосец со знаком когорты, а то мне бы досталось по башке римским орлом.
— Сколько мне еще ждать, пока ты выдворишь их с нашей земли и установишь царство нашего народа, Джошуа? — Мэгги стояла, уперев руки в бока, стараясь напустить на себя суровость, но синие глаза выдавали ее — она едва сдерживала смех.
— Э-э, и тебе шалом, Мэгги, — ответил Джош.
— А ты, Шмяк? Уже научился быть дурачком или опять в учебе отстаешь?
Глаза ее смеялись, а в каком-то локте от нее проходили римские солдаты. Господи, как же мне ее не хватает.
— Учусь, — ответил я.
Мэгги опустила на землю кувшин и раскинула руки, обнимая нас обоих. Мы не видели ее уже несколько месяцев, не считая мимолетных встреч на площади. В тот день от нее пахло лимонами и корицей.
Пару часов мы шли вместе с Мэгги и ее семьей — болтали, перешучивались и всячески избегали того, что не отпускало наши помыслы. В конце концов Мэгги спросила:
— Так вы придете на мою свадьбу?
Мы с Джошем переглянулись — у обоих словно языки вырвали. Я видел, что Джошу подобрать слова не удается, а Мэгги уже начинала сердиться.
— Ну?
— Э-э, Мэгги, не то чтобы твое семейное счастье нас не радовало, но как-то…
Она не медлила — сразу заехала мне по зубам тыльной стороной руки. Кувшин у нее на голове даже не шелохнулся. Просто божественная грация у девчонки.
— Ай!
— Семейное счастье? Ты совсем свихнулся? Да муж мой — жаба, каких мало. Меня от одной мысли о нем тошнит. Я просто надеялась, что вы придете и поможете мне пережить этот день.
— Ты мне губу расквасила.
Джошуа взглянул на меня, и глаза его расширились.
— Ой-е-ёй! — протянул он и склонил голову набок, точно прислушивался к ветерку.
— Что — ой-ё-ёй?
Тут и я услышал гам спереди. На мостике собралась внушительная толпа — все орали и махали руками. Поскольку римляне давно прошли, видимо, кто-то свалился в реку, понял я.
— Ой-ёй, — снова сказал Джош и припустил к мосту.
— Извини, — пожал плечами я и, бросив Мэгги, кинулся следом.
На берегу речки (на самом деле — не глубже ручейка) мы увидели парнишку примерно нашего возраста. Волосы у него дико торчали дыбом, глаза сверкали еще более дико, а сам он стоял по пояс в воде. Под водою же он кого-то держал — и орал при этом во всю глотку:
— Ты должен покаяться и искупить вину, искупить и покаяться! Грехи твои тебя осквернили. Я очищу тебя от скверны, что таскаешь ты с собою, как кошель свой.
— Это мой троюродный, Иоанн, — сказал Джошуа.
В речке по обе стороны от Иоанна выстроились наши братья и сестры, по-прежнему связанные, но в цепи сородичей недоставало одного звена — моего брата Шемаии. Вместо него перед Иоанном кипел, бился и пускал пузыри мутный фонтан. Зеваки подбадривали Крестителя воплями, а тот удерживал Шема под водой уже с некоторым трудом.
— Мне кажется, он топит Шема.
— Не топит, а крестит, — поправил меня Джош.
— Мама, конечно, будет счастлива, когда Шем смоет с себя грехи, но если в процессе он утонет, у нас будут неприятности.
— Верно подмечено. — И Джош ступил в воду. — Иоанн! Прекращай эту бодягу!
Иоанн глянул несколько озадаченно:
— Братец Джошуа?
— Да. Иоанн, отпусти его.
— Но он согрешил, — ответил Иоанн, как будто это все объясняло.
— Я сам займусь его грехами.
— Ты думаешь, ты у нас один такой, а? Дудки. Мое рождение тоже ангел вострубил. И было предсказано, что я поведу за собой. Ты не единственный.
— Об этом мы поговорим в другой раз. Отпусти его, Иоанн. Он очистился от скверны.
Иоанн убрал руки, мой братец поплавком выскочил на поверхность, а я сбежал по склону и поскорее уволок всех подальше от реки.
— Погоди, остальные еще нечисты. На них скверна греха.
Джошуа шагнул между Крестителем и своим братом Иаковом, следующим в очереди на окунание.
— Ты ведь не скажешь об этом маме, правда?
Иакова колотило между ужасом и яростью — он пытался развязать намокший узел на шее. Ему явно хотелось отомстить старшему брату, но лишь тот мог уберечь его от Иоанна, а отказываться от защиты было немудро.
— Если мы разрешим Иоанну крестить тебя сколько влезет, ты уже ничего не сможешь маме рассказать, правда, Иаков? — Это я так пытался помочь.
— Не скажу, — выдавил Иаков. Он опасливо глянул на Иоанна — тот лыбился на нас так, будто в любую секунду мог схватить кого-нибудь и очистить от скверны. — Он что — наш брат?
— Троюродный, — сказал Джошуа. — Сын Елисаве-ты, двоюродной сестры нашей матери.
— А когда ты с ним познакомился?
— Я не знакомился.
— Тогда как ты его узнал?
— Узнал, и все.
— Он псих, — сказал Иаков. — Вы оба психи.
— Ага, это у нас семейное. Может, повзрослеешь и тоже психом станешь. Ты ничего не скажешь маме.
— Не скажу.
— Хорошо, — сказал Джошуа. — А теперь вы со Шмяком ведите малышей дальше.
Я кивнул и бросил опасливый взгляд на Иоанна.
— Иаков прав, Джош. Он действительно псих.
— Я все слышал, грешник! — заорал Иоанн. — Тебе, наверное, тоже надо очиститься.

 

В тот вечер Иоанн с родителями разделили с нами ужин. Странно: предки Иоанна оказались старше Иосифа, даже старше моих деда с бабкой. Джошуа сказал, что рождение Иоанна было чудом, о котором действительно объявил ангел. Мать Иоанна Елисавета талдычила об этом весь ужин так, будт о случилось это лишь вчера, а не тринадцать лет назад. Когда старушка умолкла, чтобы перевести дух, вступила мама Джоша — и тоже про божественное провозглашение, только насчет собственного сына. Время от времени встревала и моя мама — испытывая потребность тоже как-то явить свою материнскую гордость, которой вовсе не ощущала:
— Знаете, про Шмяка ангелы ничего не говорили, но примерно в то время, когда его зачали, саранча нам весь огород поела, а у Алфея целый месяц живот пучило. Наверное, тоже какой-то знак. С другими мальчиками у меня так не было.
Ах, маменька. Я уже говорил, что она одержима бесами?
После ужина мы с Джошем развели отдельный костерок — подальше от остальных, надеясь, что нас отыщет Мэгги. Но отыскал нас Иоанн.
— Ты не помазанник, — сообщил он Джошуа. — К моему отцу приходил Гавриил. А у твоего ангела даже имени нету.
— Мы не должны о таком говорить, — сказал Джошуа.
— Ангел сказал моему отцу, что сын его приготовит путь Господу. А сын — это я.
— Прекрасно. Тебе я иного и не желаю, Иоанн, — только стань Мессией.
— Правда? — удивился Иоанн. — Но твоя мама, кажется, так… так…
— Джош может воскрешать мертвых, — сказал я. Иоанн перевел на меня безумный взгляд, и я на всякий случай отодвинулся — вдруг ударит.
— Ничего он не может, — сказал Иоанн.
— Может. Я сам два раза видал.
— Не надо, Шмяк, — сказал Джошуа.
— Ты лжешь. А лжесвидетельствовать — грех. — Однако Креститель, похоже, скорее запаниковал, чем разозлился.
— У меня не очень хорошо получается, — признался Джошуа.
Глаза Иоанна чуть не вылезли из орбит — но, видимо, больше от изумления, нежели от злости.
— Ты это взаправду? Воскрешал мертвых?
— А также исцелял недужных, — прибавил я.
Иоанн схватил меня за рубаху и притянул к себе так, словно пытался прочесть мои мысли.
— Ты ведь не лжешь, правда? — Он перевел взгляд на Джошуа: — Он не лжет, да?
Джош покачал головой:
— Думаю, что нет.
Иоанн отпустил меня, протяжно выдохнул и снова сел на землю. В его глазах, набухших слезами, поблескивало пламя. Он смотрел в пустоту перед собой.
— У меня гора с плеч. Я уже просто не знал, что делать. Я не умею быть Мессией.
— Я тоже, — сказал Джошуа.
— Эх, я надеюсь, ты и впрямь можешь мертвых воскрешать, — сказал Иоанн. — Потому что мою матушку это просто прикончит.

 

Следующие три дня мы шли с Иоанном — сквозь Самарию, в Иудею и наконец в Святой город. К счастью, рек или ручьев по дороге попадалось немного, поэтому крещения удалось свести к минимуму. Настрой у Иоанна был правильный — он действительно хотел избавить наш народ от грехов. Просто никто не верил, что Господь возложит ответственность за это на тринадцатилетнего мальчишку. Чтобы Иоанн был счастлив, мы с Джошем позволяли ему крестить наших младших в каждом водоеме по пути — то есть до тех пор, пока сестренка Джоша Мириам не расчихалась и Джошу не пришлось совершать экстренное исцеление.
— Ты и вправду можешь исцелять! — воскликнул Иоанн.
— Да ладно, насморк — пустяки, — сказал Джошуа. — Капелька соплей — фигня перед силой Господа.
— А ты… не попробуешь на мне? — спросил Иоанн, задрал свою хламиду и оголил причинные, сплошь покрытые болячками и зеленоватой коростой.
— Прикройся, прошу тебя, прикройся! — завопил я. — Опусти рубаху и сейчас же отойди!
— Какая гадость, — сказал Джошуа.
— Я что — нечист? У отца я спрашивать боялся, а к фарисею пойти не могу, поскольку у меня самого отец священник. Наверное, это оттого, что я в воде все время стою. Можешь меня исцелить?
(Тут я должен сказать, что именно тогда младшая сестренка Джошуа Мириам, судя по всему, впервые увидела причинное место мужчины. В то время ей было всего шесть лет, но зрелище настолько ее перепугало, что она так никогда и не вышла замуж. Последнее, что о ней известно: Мириам остригла волосы, надела мужскую одежду и переехала на греческий остров Лесбос. Но все это случилось намного позже.)
— Давай, Джош, — сказал я. — Возложи на недуг свои длани и исцели его.
Джошуа пасмурно глянул на меня и перевел взгляд на брата своего Иоанна. Теперь в его глазах читалось только сострадание.
— У моей мамы есть бальзам, можешь намазаться, — предложил он. — Давай поглядим сначала, подействует он или нет.
— Я уже пробовал бальзам, — хмуро ответил Иоанн.
— Этого я и боялся, — сказал Джошуа.
— А натирать оливковым маслом не пробовал? — спросил я. — Вылечить, наверное, не вылечит, но хоть отвлечешься.
— Шмяк, я тебя умоляю. Иоанн недужен.
— Извини. Джошуа сказал:
— Иди сюда, Иоанн.
— Господи-исусе, Джошуа, — вмешался я. — Ты же не собираешься его трогать, а? Он нечист. Пусть идет к прокаженным.
Джошуа возложил руки на голову Иоанна, и глаза Крестителя закатились. Я подумал, что он сейчас упадет, и он покачнулся, однако остался на ногах.
— Отец, ты послал этого отрока уготовлять путь. Так пусть же он телом своим будет чист так же, как духом.
Джошуа отпустил троюродного брата и шагнул на-, зад. Иоанн открыл глаза и улыбнулся.
— Я исцелен! — вдруг завопил он. — Меня исцелили. Он начал было приподнимать хламиду, но я поймал его за руку:
— Не стоит, мы поверим тебе на слово. Креститель рухнул на колени и распростерся перед Джошуа, ткнувшись физиономией ему в ступни.
— Ты поистине Мессия. Прости меня, что я сомневался. Весть о твоей святости я разнесу по всей земле.
— Э-э, как-нибудь потом, только не сейчас, — сказал Джошуа.
Не поднимаясь, Иоанн схватил Джоша за лодыжки.
— Не сейчас?
— Мы пытаемся держать это в секрете, — сказал я. Джош потрепал троюродного брата по макушке.
— Да, лучше пока об исцелении никому не рассказывать, Иоанн.
— Но почему?
— Нам еще пару вещей нужно выяснить до того, как Джош начнет быть Мессией, — сказал я.
— Каких? — не унимался Иоанн. Казалось, он снова готов расплакаться.
— Ну, например, где Джошуа потерял свою судьбу и позволено ли ему… э-э… творить мерзости с женщинами.
— Если с женщиной, это не мерзость, — поправил меня Джош.
— Нет?
— Не-а. Овцы, козы, да любое животное возьми — это мерзость. А с женщиной — тут что-то совсем другое.
— А если с женщиной и козой одновременно — это что? — спросил Иоанн.
— В Дамаске это пять шекелей, — сказал я. — А если захочешь им помочь — шесть.
Джошуа двинул меня в плечо.
— Извини. Бородатый анекдот. — Я ухмыльнулся. — Не смог удержаться.
Иоанн закрыл глаза и потер виски так яростно, словно пытался выдавить из черепа какое-то понимание.
— Так ты, значит, не хочешь, чтобы люди знали о твоей силе, потому что не понимаешь, сможешь возлечь с женщиной или нет?
— Ну да. А кроме того, я понятия не имею, как быть Мессией, — ответил Джош.
— Ага, и это тоже, — добавил я.
— Надо спросить у Гиллеля, — сказал Иоанн. — Отец говорит, он мудрейший из священников.
— Я спрошу у святая святых, — объяснил Джошуа. (А святая святых — это ковчег Завета, такой ларец, где хранили скрижали, врученные Господом Моисею. Никто из моих знакомых ее никогда не видел — ее держали во внутреннем покое Храма.)
— Но ведь это запрещено. В палату с ковчегом только священник может входить.
— М-да, задачка нам предстоит еще та, — сказал я.

 

Город напоминал огромную чашу, до краев наполненную паломниками, которых затем выплеснули в бурливое море остального человечества. Когда мы пришли, все мужчины уже выстроились до самых Дамасских ворот, ожидая очереди принести своих агнцев на заклание в Храм. Весь город окутало чадом — целых десять тысяч жрецов Храма забивали ягнят и жгли на алтаре их кровь и жир. Повсюду горели очаги: женщины готовили баранину. В воздухе висела хмарь — восторг и ужас миллионной толпы и примерно такого же стада. Гнилое дыхание, пот и моча воняли на полуденной жаре, в ней мешались блеянье ягнят, рев верблюдов, детский плач, женские завывания, рокот невообразимого множества голосов: воздух загустел от звуков, запахов, Господа Бога и самой истории. Вот здесь Авраам услышал слово Божье о том, что народ его станет избранным, здесь иудеи освободились из египетского плена, здесь Соломон выстроил первый свой Храм, по этим улицам бродили иудейские пророки и цари, и здесь хранился ковчег Завета. Иерусалим. Именно сюда пришли я, Христос и Иоанн Креститель — чтобы уяснить себе волю Божью, а если повезет, то и позекать на аппетитных девчонок. (А вы что думали — нас только религия с философией парили?)
Семьи наши встали лагерем за северной городской стеной, под фортами Антонии — крепости, которую Ирод выстроил в честь своего благодетеля Марка Антония. Две когорты римских солдат, сотен двенадцать, не меньше, наблюдали со стен за храмовым двором. Женщины мыли и кормили детвору, а мы с Джошуа помогали отцам подтаскивать ягнят поближе к Храму.
Как-то на душе неспокойно, когда эдак тащишь животное на верную смерть. Нет, жертвоприношения-то я и раньше видел, да и пасхального ягненка ел, но так, чтобы самому участвовать, — это впервые. Я тащил животину на собственных плечах, а она сопела мне в шею, как вдруг посреди всего этого шума, вони и суеты вокруг Храма выпала такая минутка — тишина, и только ягненок дышит, да сердчишко у него колотится. Наверно, я как-то сильно с шага сбился, потому что отец повернулся и что-то мне сказал, вот только слов я не расслышал.
Мы прошли в ворота и оказались во внешнем дворе Храма, где торговали жертвенной птицей, а менялы обменивали шекели на монеты всего мира. Пробираясь по этой огромной площади, запруженной тысячами мужчин и ягнят, дожидавшихся возможности попасть в Храм, к алтарю, на бойню, ни одного человеческого лица я не разглядел. Я видел только лица ягнят — одни спокойные и бессмысленные, другие животные закатили глаза и блеяли от ужаса. Некоторых уже оглушили. Я скинул нашего ягненка с плеч, взял на руки, как младенца, и стал пробираться назад, к воротам. Видимо, отец с Иосифом кинулись за мной вдогонку, но их лиц я тоже не различил — вместо глаз у них была сплошная пустота, и я видел только глаза ягнят, которых они тащили. Дыхание во мне замерло;
я не мог выбраться из Храма. Я не соображал, куда идти, — но уж точно не к алтарю. Однако едва я собрался припустить бегом, чья-то рука поймала меня за рубаху, дернула и развернула. Я очутился лицом к лицу с Джошем.
— Такова Божья воля, — произнес он. Затем возложил руки мне на голову, и дыхание снова вернулось ко мне. — Все в порядке, Шмяк. Воля Божья. — И Джошуа улыбнулся.
Своего агнца он опустил на землю, но тот не убежал. Я уже тогда мог бы догадаться.
На тот Песах я не притронулся к ягненку. На самом деле с того дня я вообще не ем баранину.
Назад: Глава 6
Дальше: Глава 8
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий