Агнец

Книга: Агнец
Назад: Часть II ПРЕВРАЩЕНИЕ
Дальше: Глава 10

Глава 9

Надо было разработать план, а уж потом бежать из номера. Теперь я это понимаю. А тогда выскочить за дверь в объятья милой свободы само по себе казалось планом. Добрался я до вестибюля. Нет, вестибюль отличный, прямо как во дворце, но в смысле свободы маловат. Прежде чем Разиил втащил меня обратно в лифт, чуть не вывихнув мне плечо, я заметил в вестибюле чрезмерное количество стариков. Вообще-то, по сравнению с моим временем, стариков тут везде чрезмерное количество — ну, не в телевизоре, конечно, а во всех остальных местах — навалом. Народ, вы что, умирать разучились? Или всех молодых людей загнали в телевизоры и в мире не осталось ничего, кроме седин да морщин? Вот в мое время, если встретил сорок лет и зим, пора думать о том, как двигаться дальше, молодым место уступать. Если тянешь до пятидесяти, плакальщики на тебя уже гаденько косятся при встрече, словно ты их разорить надумал. Тора утверждает, что Моисей дожил до ста двадцати. Мне кажется, дети Израилевы шли за ним только ради того, чтоб посмотреть, где он свалится. И наверняка ставки делали.
Если мне удастся сбежать от ангела, зарабатывать на жизнь профессиональным плакальщиком я не смогу, раз публика тут настолько неучтива, что отказывается помирать. Да и в любом случае придется учить новые погребальные песни. Пробовал заставить ангела смотреть МТВ, чтобы я освежил свой музыкальный лексикон, но даже с даром языков научиться разговаривать на хип-хопе я не в состоянии. Почему, например, царапать и ломать может кто угодно, а читать чушь — нет? Почему «лять» всегда женского рода, «мамашка» — всегда мужского, а «сука» может быть всякого? Сколько челов бывает в тусе, что такое «пырбаба ёперный бабай», почему овца — отстой, бычье — отстой, а овцебы-чье вдруг бывает ништяк, и нужно ли мне быть глючным салом, чтобы стать бомбой, или для этого достаточно просто быть глупым? Не буду я отпевать ничьих дохлых мамашек, пока не пойму.
Путешествие. Странствие. Поиск волхвов.
Сначала мы отправились на побережье. Ни Джошуа, ни я раньше моря не видели, поэтому, как только мы перевалили гору у самой Птолемаиды и перед нами раскинулась безбрежная синь Средиземноморья, Джош упал на колени и вознес хвалы отцу своему.
— Отсюда край света можно увидеть, — сказал Джошуа.
Я прищурился от слепящего солнечного света и попробовал действительно высмотреть его край.
— Похоже, он закругляется, — сказал я.
— Чего? — Джош обшарил взглядом горизонт, но никакой кривизны, кажется, не заметил.
— Край света выглядит скругленным. Наверно, он и есть круглый.
— Кто круглый?
— Свет. Мне кажется, мир — круглый.
— Конечно, круглый. Как тарелка. Дойдешь до края — можно упасть. Это любой моряк знает, — изрек Джошуа с непререкаемым авторитетом.
— Да не как тарелка круглый, а как шар.
— Не говори глупостей. Если бы мир был круглый, как шар, мы бы с него соскальзывали.
— А если он липкий? — возразил я.
Джошуа поднял ногу и осмотрел подошву сандалии. Перевел взгляд на меня, потом — на землю.
— Липкий?
Я исследовал собственную подошву, надеясь, вероятно, обнаружить клейкие сопли, вроде плавленого сыра, что удерживали бы меня на земле. Когда твой лучший друг — Сын Божий, устаешь проигрывать ему все споры.
— Если этого не видно, еще не значит, что мир не липкий.
Джошуа закатил глаза.
— Лучше пошли купаться. — И он ринулся с горы вниз.
— А как же Бог? — спросил я. — Его же ты не видишь. Джош остановился на полпути и простер руки к сиянию аквамаринового моря:
— Правда, что ли?
— Паршивый аргумент, Джош. — И я побежал по склону за ним, крича на ходу: — Если не будешь стараться, я больше не буду с тобой спорить. А может, липкость — как Бог? Сам же знаешь, как он бросает наш народ и продает его в рабство каждый раз, когда мы перестаем в него верить. Может, и липкость такая же. Перестанешь верить, что она есть, — сразу в небо улетишь.
— Хорошо, что тебе есть во что верить, Шмяк. Я ныряю.
Джош побежал по пляжу, скидывая на ходу одежду, а потом голым прыгнул в волны прибоя.
Позже, до тошноты наглотавшись соленой воды, мы направились по берегу к Птолемаиде.
— Я не думал, что оно такое соленое, — сказал Джошуа.
— Ну да, — подтвердил я. — По виду и не скажешь.
— Ты еще сердишься на меня? Что мне твоя теория круглой и липкой земли не понравилась?
— Я и не рассчитывал, что ты поймешь, — ответил я, стараясь, чтобы прозвучало солидно и по-взрослому. — Ты ведь у нас девственник и все такое.
Джош остановился, схватил меня за плечо и развернул к себе.
— Всю ночь, которую ты провел с Мэгги, я молился отцу своему, чтобы изгнать мысли о вас. И он не ответил мне. Это как засыпать на терновой постели. С тех пор как мы ушли оттуда, я пытался забыть, а ты снова и снова швыряешь мне это в лицо.
— Ты прав, — ответил я. — Я не учел, какие девственники чувствительные.
И тут еще раз — но далеко не последний — Князь Мира заехал мне в глаз. Костлявый кулак каменотеса рассек всю правую бровь. Ударил он гораздо сильнее, чем раньше. Помню белых чаек в небе надо мной, перышки облаков. Помню, как пена прибоя плескала мне в лицо, забивая уши песком. Помню, как думал: надо бы встать и двинуть Джоша по башке как следует. Помню, думал: но вот встану я и Джош ударит меня снова. А поэтому я еще немного полежал и подумал.
— Ну и чего ты хочешь? — наконец спросил я — распростертый перед ним, мокрый и весь в песке. Он возвышался надо мной, сжимая кулаки.
— Если ты постоянно будешь мне напоминать, то расскажи все в подробностях.
— Это можно.
— И ничего не упускай.
— Ничего?
— Я должен знать, смогу ли я понять грех.
— Ладно, только можно, я встану? У меня все уши песком забило.
Он помог мне подняться на ноги, и, входя в приморский город Птолемаиду, я обучал Джошуа сексу.
По узким каменным улочкам, меж высоких каменных стен.
— Ну, во-первых, все, чему учат нас ребе, не вполне точно.
Мимо людей, что сидели у своих домов и чинили сети. Детишки торговали померанцевым соком в чашках, женщины развешивали рыбу на просушку от одного окна к другому.
— Например, ты же помнишь ту часть, когда Лото-ва жена превращается в соляной столп, а его дочери напиваются пьяными и прелюбодействуют с ним?
— Ну да — это после уничтожения Содома и Гоморры.
— Ну так вот: там все не так плохо, как кажется, — сказал я.
Мимо финикиянок — они пели и толкли муку из сушеной рыбы. Мимо испарительных прудов, из которых детишки вышкрябывали соль и ссыпали ее в мешки.
— Но прелюбодеяние — грех, а прелюбодеяние со своими дочерьми… ну, это… не знаю, это двойной собачий грех.
— Да, но если на секундочку отставить это в сторону и сосредоточиться на двух молоденьких девчонках. .. В таком аспекте все выглядит совсем, совсем неплохо.
— А.
Мимо торговцев фруктами, хлебом и маслом, пряностями и благовониями — они громко расхваливали качество и волшебство своих товаров, причем с гарантией. В те дни волшебство на продажу выставлялось грудами.
— А Песнь Песней — это уже гораздо теплее. Можно понять, зачем ему понадобилась тысяча жен. Вообще-то, раз ты у нас Сын Божий и все такое, не думаю, что тебе трудно будет окучить столько девчонок. Ну, то есть, когда разберешься, что тебе делать.
— А много девчонок — это хорошо?
— Ну ты и простофиля, скажу я тебе.
— Я думал, ты будешь конкретнее. Какая связь между Мэгги и Лотом с Соломоном?
— Я не могу рассказать тебе о нас с Мэгги, Джош. Просто не могу — и все.
Мы как раз проходили мимо кучки продажных женщин, собравшихся у дверей постоялого двора. Лица их были размалеваны, юбки разрезаны с боков так, что видны блестящие от масла ноги. Девки призывали нас на разных языках и производили пальцами разные танцы, пока мы шли мимо.
— Что они, к чертовой матери, долдонят? — спросил я у Джоша. Ему языки давались легче. Мне показалось, говорили на греческом.
— Они говорят что-то о том, как им нравятся еврейские мальчики, потому что без крайней плоти мы лучше понимаем язык женщин.
И он посмотрел на меня так, словно ждал опровержения или подтверждения.
— Сколько у нас денег? — спросил я.

 

На постоялом дворе гостям для ночлега сдавали комнаты, стойла и закутки под самой крышей. Мы сняли два соседних стойла — роскошь, конечно, в нашем положении, но крайне важная для образования Джоша. В конце концов, мы и в странствие-то пустились разве не для того, чтобы он всему научился и занял свое законное место Мессии?
— Я не уверен, что мне можно смотреть, — сказал Джошуа. — Помнишь, как Давид бегал по крышам и вдруг засек Вирсавию в ванне? Оттуда весь клубок греха и размотался.
— Но слушать-то — не проблема.
— Мне кажется, все-таки это не одно и то же.
— А ты уверен, что сам не хочешь попробовать, Джош? То есть ангел же так ничего внятного и не сказал, можно тебе с женщиной или нет.
Честно говоря, я и сам немного боялся. Мой опыт соития с Мэгги — едва ли подходящая квалификация для общения со шлюхами.
— Нет, давай ты сам. Просто описывай, что творится и каково тебе при этом. Я должен понять грех.
— Ну ладно, если настаиваешь.
— Спасибо, что ты для меня так стараешься, Шмяк.
— Не просто для тебя, Джош. Для всего нашего народа.
Вот так у нас и оказалось два стойла. Джош будет в одном, а в другое я приведу продажную девку по собственному выбору и оттуда наставлю своего друга в тонком искусстве прелюбодеяния.
На улице я принялся выбирать ассистентку по педагогике. Постоялый двор оказался восьмишлюшеч-ным, если гостиницы вообще чем-то измеряются. (Я уже понял, что теперь постоялые дворы меряют звездами. Вот сейчас мы — в четырехзвездочной гостинице. Обменного курса шлюх на звезды я не знаю.) Как бы то ни было, у входа стояло восемь шлюх. По возрасту они колебались от чуть старше нас до гораздо старше наших матерей. Кроме того, на выбор предлагался ассортимент форм и размеров. Общим у них было одно: все крайне размалеваны и хорошо смазаны.
— Они все такие… гадкие на вид.
— Они — шлюхи, Шмяк. На вид они и должны быть гадкими. Выбирай.
— Пойдем-ка лучше поглядим на каких-нибудь других шлюх.
Мы стояли за несколько дверей от продажных женщин, но они прекрасно знали, что мы прицениваемся. Я подошел и остановился перед одной особенно высокой шлюхой и спросил:
— Прошу прощения, ты не знаешь, где тут можно найти какую-нибудь другую партию шлюх? Не принимай это на свой счет, но просто мы с моим другом…
И тут она расстегнула блузку, обнажив полные груди, блестевшие от масла и чешуек слюды, откинула полу юбки и подступила ко мне, длинной ногой скользнув мне за спину. Я почувствовал, как жесткие волосы у нее между ног трутся о мое бедро, нарумяненный сосок вжимается мне в щеку, — и в тот же миг крепчайший сухостой восстал из моего тела.
— Вот эта нам как раз подойдет, Джош.
Остальные шлюхи взвыли сиренами восторга, когда мы уводили от них свою добычу. (Как вы знаете, сирена — это звук, который издает «скорая помощь». Вам может показаться нездоровым, что у меня эрекция возникает всякий раз, когда такая машина проезжает под окнами, только если вы не знаете историю «Шмяк нанимает шлюху».) Звали ее Сефь. На полторы головы меня выше, кожа — цвета спелого финика, в карих глазах — золотистые искорки, а волосы такие черные, что в слабом свете стойла отливали синевой. Устроена она была для шлюхи идеально: широкая там, где шлюхам полагается ширина, и узкая там, где им надо быть узкими, лодыжки и шея тонкие, совесть прочная, сама — бестрепетна и целеустремленна, как только ей заплатят. Сефь родилась в Египте, но выучила греческий и немного латынь, дабы смазывать поршни своего ремесла. Наша ситуация требовала более творческого подхода, нежели она рассчитывала, но, тяжело вздохнув, она пробормотала что-то типа: « Ебешься с евреем , так подвинься, чтоб и его вине места хватило». А потом сама втащила меня в стойло и закрыла воротца. (Да, в стойлах держали настоящий скот. Напротив Джоша, например, жил осел.)
— Ну? И что она делает? — спросил Джошуа.
— Снимает с меня одежду.
— А теперь?
— Снимает с себя одежду. Ой, есусе. А-ай!
— Что? Вы уже прелюбодействуете?
— Нет. Она трется всем своим телом обо все мое тело. Легонько так. А если я шевелюсь, лупит меня по физиономии.
— И как тебе?
— А ты как думаешь? Когда тебя лупят по физиономии, ощущение такое же. Недоумок.
— Я не о том. Как тебе ее тело? Чувствуешь себя грешником? Похоже, что о тебя трется сам Сатана? Ты сгораешь на медленном огне?
— Ну, примерно. Ты все правильно понимаешь.
— Врешь.
— Оу ай!
Затем Джошуа сказал что-то по-гречески, чего я не совсем уловил, а шлюха ему ответила — ну, как бы.
— Что она сказала? — спросил Джош.
— Не знаю. Видишь ли, я не очень силен в греческом.
— Я тоже. Я не понял, что она сказала.
— У нее рот занят. Она приподнялась.
— Уже нет, — сказала она по-гречески.
— Эй, а я понял!
— Она держала тебя во рту?
— Ага.
— Какая гнусность.
— Но ощущение вовсе не гнусное.
— Правда?
— Ага, Джош, и я должен тебе сказать, это поистине… о господибожемой!
— Что? Что случилось?
— Она одевается.
— Вы уже нагрешились? И всё?
Шлюха сказала что-то по-гречески, и я опять не понял.
— Что она говорит? — спросил я.
— За те деньги, что мы ей дали, с тебя хватит.
— И как — теперь ты понял, что такое прелюбодеяние?
— Не очень.
— Ну так дай же ей еще денег, Джошуа. Мы останемся здесь, пока ты не научишься всему, что должен знать.
—Ты хороший друг, раз согласен так ради меня страдать.
— Не стоит благодарности.
— Нет, правда, — сказал Джошуа. — Больше самого себя возлюбил ты друга своего.
— Хорошо сказано, Джош. Запомни — потом пригодится.
И тут заговорила шлюха:
— Ты хочешь знать, паренек, каково мне это все? Как работа. Если хочешь, чтобы что-то получилось, —плати. Вот каково мне это все.
(Это мне Джошуа потом перевел.)
— Что она сказала? — спросил я.
— Ей потребна плата за грех.
— И сколько?
— В данном случае — три шекеля.
— По рукам. Уплати же ей.

 

Сколько бы я ни пытался — а я пытался, — похоже, никак не удавалось втолковать Джошу то, что он хотел знать. За следующую неделю я сменил еще примерно полдюжины шлюх и спустил большую часть наших дорожных средств, но он все равно не понимал. Может, предположил я, как раз этому среди прочего должен научить Джоша волхв Валтасар. А сказать по правде, мне стало жечь краник, когда я писал, и очень хотелось сделать перерыв в обучении моего друга тонкому искусству прегрешенья.

 

— Если мы направимся в Селевкию морем, это меньше недели, а оттуда день пешего пути до Антиохии, — сообщил Джошуа, поговорив с моряками, которые выпивали на постоялом дворе. — А посуху — от двух до трех недель.
— Значит, морем, — сказал я. Смелое решение, если учесть, что я в жизни не ступал на корабельную палубу.
Мы нашли широкое римское торговое судно с задранной кормой — оно отплывало в Таре. А по пути заходило во все порты, включая Селевкию. Капитаном был жилистый востролицый финикиец по имени Тит Инвенций. Он утверждал, что в море вышел в четыре года и пару раз сплавал до края света — пока у него яйца не отвалились, хотя какая связь, я так и не понял.
— Что вы умеете? Чем занимаетесь? — спросил нас Тит из-под своей широченной соломенной шляпы.
Он наблюдал за рабами, грузившими в трюмы кувшины вина и масла. Глаза у Тита были как черные бусины — они прятались в морщинистых пещерах. Еще и не так сощуришься, если всю жизнь на солнце смотреть.
— Ну, я — каменотес, а вот он — Сын Божий, — ухмыльнулся я. Мне взбрендило, что так мы будем выглядеть разнообразнее, чем просто два каменотеса.
Тит сдвинул соломенную шляпу на затылок и смерил Джошуа взглядом:
— Сын Божий, значит? И как доход? Джош хмуро глянул на меня.
— Я знаю каменное и плотницкое дело, и у нас обоих — сильные спины.
— На борту мало пользы от каменотесов. А в море раньше выходили?
— Да, — ответил я.
— Нет, — ответил Джош.
— Он в тот день болел, — сказал я. — А я выходил в море.
Тит хохотнул.
— Отлично. Значит, поможете кувшины грузить. В Сидон я везу партию свиней, и если вы не дадите им взбеситься или подохнуть в этой жаре, может, от вас какая польза и будет. Но я и плату с вас возьму.
— Сколько? — спросил Джош.
— А сколько у вас есть?
— Пять шекелей, — ответил я.
— Двадцать шекелей, — ответил Джошуа.
Я ткнул Мессию под ребра так, что его скрючило.
— Десять шекелей, — сказал я. — По пять с носа — я вот что имел в виду.
Такое чувство, что торговался я с самим собой, и притом не очень успешно.
— Стало быть, десять шекелей плюс любая работа, которую я вам найду. Но если сблевнете мне на палубу, полетите за борт, ясно? Десять шекелей — или идите пешком.
— Воистину, — сказал я и поволок Джоша по причалу туда, где рабы таскали кувшины.
Отойдя от капитана Тита подальше, Джошуа сказал:
— Надо сообщить ему, что мы евреи. Мы же не можем возиться со свиньями.
Я схватил за ушки огромный кувшин с вином и потащил его к судну.
— Это ничего. Они ж римские свиньи. Им все равно.
— А, ну тогда ладно. — И Джош тоже подхватил кувшин себе на спину. Тут до него дошло, и он снова опустил его на плиты. — Не, погоди — ничего не ладно.

 

Следующим утром, с приливом, мы отплыли: Джошуа, я, команда из тридцати человек, Тит и полсотни предположительно римских свиней.
Пока мы не отчалили — а Джош и я сидели на одном длинном весле — и не вышли из гавани; пока не высушили весла и за нашими спинами над палубой брюхом прожорливого джинна не надулся огромный квадратный парус; пока мы с Джошем не забрались на высокую корму, где Тит управлял одним из двух длинных рулей, и я не оглянулся к земле и не понял, что не просто не вижу города, а не замечаю вообще ни единого проблеска суши на горизонте, — до тех пор я и понятия не имел, что во мне глубоко затаился страх мореплавания.
— Мы слишком далеко отошли от земли, — сказал я. — Очень и очень далеко. Ты бы рулил поближе к земле, Тит. — И я показал в общем направлении суши, на тот случай, если Тит не уверен, куда ему следует рулить.
Ну ведь логично, как вы считаете? То есть я же родился в безводной местности, на континенте, где даже реки — просто влажные канавы. Народ мой родом из пустыни. Море пересекал единственный раз, и то пешком. Плавать по нему… ну, в общем, противоестественно.
— Если б Господь хотел, чтобы мы плавали по морям, мы бы рождались… э-э, с мачтами, — сказал я.
— Глупее ты ничего не мог ляпнуть, — сказал Джошуа.
— Плавать умеешь? — спросил Тит.
— Нет, — ответил я.
— Умеет, — сказал Джошуа.
Тит схватил меня за шиворот и швырнул с кормы в море.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий