Ведьмин век

Глава четвертая

Телефон плакал длинными гудками. Телефон истекал жалобными воплями: подойди ко мне, подойди… Возьми трубку, это так важно, от этого зависит человеческая жизнь…
Назар не слышал. Назар выдернул телефонный шнур из розетки, установив в своем мире тишину и покой. А может быть, он просто спал.
Ивга устало опустилась на влажную скамейку.
В прихожей у Прова тоже стоял телефон. На маленьком телефонном столике; у Ивги хватило сил развернуть столик, поставить его поперек. Торцом в дверь ванной, другим торцом в противоположную стену… Тесная квартирка была у Прова. Узкий коридор.
Там же, в коридоре, она натянула мокрое белье. Глотая слезы, влезла в джинсы и свитер. Не завязывая шнурков на кроссовках, вылетела за дверь; шум воды в ванной оборвался. Ивгу захлестнул страх — почти как тогда, на ночном пустыре, среди неподвижно чернеющих вагонов…
Она побежала. Сумка колотила по заду, будто подгоняя, поддавая охоты; на дорожке перед домом от нее шарахнулась стайка ребятишек. Старик с хозяйственной сумкой еле удержался на ногах; она вскочила в закрывающиеся двери автобуса и целых пять остановок боялась, что Пров ее догонит.
За что она так с ним? Что он ей сделал, кроме хорошего?..
И что будет, если он все-таки ее разыщет? Если станет искать…
Ох, станет. Такое не прощают. В особенности Пров…
Если бы Назар только подошел к телефону. Ивга не стала бы молчать в трубку — она вполне созрела, чтобы говорить. Чтобы униженно просить, она созрела тоже. Чтобы наняться к папе-свекру… тьфу, к бывшему папе-свекру, к профессору Митецу… Наняться в домработницы. Свадьбы не будет, это козе понятно, Ивга больше не гордая, не честолюбивая, вообще никакая… Если Назар не захочет любить ведьму… то пусть защитит хотя бы. Пусть будет… к ведьме… снисходителен…
Косой взгляд проходившей мимо женщины хлестанул, как пощечина. Жалостливо-брезгливый взгляд, подаренный юной бродяжке с мокрыми глазами и красным от слез носом; Ивга ощутила себя налипшим на скамейку плевком. Гадким на вид и возмутительным с точки зрения санитарии; интересно, не захочет ли полицейский патруль, неторопливо прогуливающийся вдоль улицы, расспросить подозрительную девчонку на предмет документов?
Ивга явственно представила себя в приемнике-распределителе. Бездомная безработная ведьма, не состоящая на положенном учете, стучит кулачком по пыльному столу полицейского капитана: «Я позвоню Великому Инквизитору Вижны! Лично! Немедленно! И вот тогда вы ответите…»
Полицейский патруль приближался; Ивга подавила в себе паническое желание бежать. Нащупала в сумке блокнот, раскрыла на первой попавшейся странице, углубилась в изучение собственного скверного почерка. Человек занят делом, человек всего лишь на минуту присел на парковую скамейку, человек — абитуриентка, приехавшая из провинции поступать в институт, слегка потрепанная, но очень-очень прилежная ученица…
Скосив глаза, она видела, как их тени проползли в сантиметре от ее кроссовок. Проползли — но не задели, хороший знак…
— Не трясись, дура. Им до тебя нет дела.
На другом конце скамейки сидела девчонка в платье, похожем на школьное. Рядом источала аппетитный пар вечная тележка с горячими бутербродами.
— Ты бы имидж поменяла, — сказала ей Ивга сквозь зубы.
Девчонка подняла брови:
— Что?
— Имидж, — Ивга презрительно скривила рот. — Купи себе парик и зонтик… Или надень кожаную куртку с нашлепками и заведи мотоцикл. Меня тошнит от твоих «бутербродов»…
Девчонка усмехнулась, нисколько не уязвленная:
— Боюсь, сменить имидж придется как раз ТЕБЕ. Стань сегодня же на учет — тебе помогут в выборе судьбы. Целлюлозная фабрика в пригороде и отеческий надзор Инквизиции вполне соответствуют твоим взглядам на жизнь, правда?
Ивга молчала. Из узких щелочек девчонкиных глаз смотрело опытное, хищное, умудренное существо.
— Чего ты хочешь? — спросила Ивга беспомощно.
Девчонка сморщила нос:
— Рассказать тебе, как берут на учет?.. Сперва тебе велят раздеться догола… Потом разденут твою душу — будешь говорить, как миленькая, слова из ушей полезут… Наговоришь большую-пребольшую кассету… или даже не одну. А потом придет такой лоб, — девчонка дернулась, как от сильной боли, — из тех, которые… Маркированный инквизитор. И полезет немытыми руками — в тебя…
— Это тебя на учет брали? — тихо спросила Ивга.
Девчонка ухмыльнулась. К ней вернулось самообладание; вернее, она его и не теряла. Просто позволила себе немножко эмоций, чтобы Ивга…
— Шла бы ты, — попросила Ивга шепотом. — Пожалуйста. А?
Девчонка помолчала. Привстала, выловила из тележки бутерброд, аккуратно откусила, налепив на нижнюю губу зеленую лапку петрушки.
— Меня поражает, как долго ты думаешь… — зеленая лапка исчезла, подобранная длинным языком. — Как усердно барахтаешься в этом дерьме.
И, не произнося больше ни слова, поднялась и двинулась вдоль улицы; короткий коричневый подол колыхался, то и дело ныряя под еще более вытянувшуюся, мешковатую серую кофту.
х х х
Вечером к Ивге пристали двое странных мутноглазых парней.
Она шла по стремительно пустеющей улице, чувствуя за спиной их неотвязчивые наглые взгляды; чтобы уйти от них, она завернула в ярко освещенный магазин; там, среди высоких стеллажей и неторопливо бродящих покупателей, парни настигли ее снова, встали, не таясь, у входа, и принялись увлеченно разглядывать лоток с малопристойными журналами. Время от времени то один, то другой бросал на Ивгу оценивающий взгляд — будто сравнивая ее достоинства с голым мясом на глянцевых обложках. Понемногу накаляясь, Ивга ощутила, наконец, холодное бешенство.
Сжав зубы, она прошла мимо парней к выходу; от них пахло. Еле ощутимо, сладковато, тошнотворно — Ивга не стала и прикидывать, какая такая начинка содержалась в их сигаретах; странные мутные глаза преследователей перестали ее впечатлять. Обкурившаяся шваль…
— Эй, лисенок!
Ивга невольно дернулась. Таким именем иногда называл ее Назар; теперь ласковая кличка навсегда осквернена чужим смрадным ртом.
Она ускорила шаг.
— Лисенок, не беги так… Хочешь коньячка?
— Пошли вон, — бросила Ивга сквозь зубы.
Ее сердце колотилось, как бешеное, а во рту стоял гадкий привкус. Знакомый привкус страха.
Цепкая лапа больно взяла ее за плечо:
— Надо же, любая сучка нынче выеживается, как та королева…
У Ивги потемнело в глазах.
Дни и ночи позора, унижения, бегства. Перед Инквизицией она бессильна, чугайстры внушают ей ужас — но почему же всякая дрянь…
Дальнейшее она помнила плохо; ночь подмигнула ей тусклым огоньком брошенной под скамейку бутылки, и удобное горлышко само легло в ладонь, и брызнули, разлетаясь, осколки:
— Пошли вон!..
Она хотела добавить слово, давшее бы этим двоим достойное название — но не смогла. Самое грязное ругательство казалось плоским и пресным, а потому она просто шагнула навстречу парням, намереваясь попросту вспороть обоим животы.
— А пошла ты, ведьма пучеглазая…
По мере того, как они отходили все дальше и дальше, все тише и тише становилась изрыгаемая ими брань. Слово «ведьма» не было обличением — просто еще одно звено в цепочке ругательств; редкие прохожие, наблюдавшие за сценой издалека, засуетились, Ивге померещился отдаленный полицейский свисток. Она посмотрела на разбитую бутылку в своей руке. Удобное горлышко щерилось кривыми зубами осколков; Ивга огляделась в поисках урны. Почему-то в этот момент очень важным казалось не насорить на улице; счастье, что урна оказалась рядом, и железная крышка открылась, и полупустое брюхо удовлетворенно приняло Ивгин дар.
«Как усердно ты барахтаешься в этом дерьме»…
По пальцам скатывалась черными каплями кровь. Все-таки порезалась.
х х х
Дверь подъезда была заперта. Ивга долго стояла в подворотне, слушая, как бежит по канавам ленивая дождевая вода.
Куда выходят окна квартиры четыре? На площадь Победного Штурма или во двор, где мокнут под дождем детские качели?..
Ее решимость таяла. Проклятая ночь и проклятые тучи. Проклятый замок на двери подъезда; возможно, за запертой на ночь дверью сидит еще и охранник. Дремлет, смотрит маленький телевизор, греет ноги у электрического камина и поглядывает в сторону квартиры номер четыре…
Из подворотни она перебежала в телефонную будку. Постояла, заворожено глядя на танец капель, сползающих по стеклу. Подняла разом потяжелевшую руку, набрала номер, который даже не надо записывать. Врезался в память.
Никто не брал трубку. Ивга сползла по стене спиной, обняла колени и заставила себя ни о чем не думать.
х х х
Ранним утром дверь подъезда открылась изнутри. Старушка с собачкой, неуловимо похожие друг на друга, обе породистые, ухоженные и серьезные, вышли на ритуальную прогулку.
Ивга дождалась, пока старушка аккуратно подденет на совок собачьи экскременты, перенесет через весь двор и торжественно опустит в специально отведенный ящичек. Ивга дождалась, пока обе, совершив по двору несколько неторопливых кругов, поднимутся на крыльцо подъезда; пропустив собачку вперед, пожилая женщина оставила дверь открытой. Начался новый день.
В подъезде пахло дождем. Охранника не было — вместо него в углу стоял, распирая кадку, мясистый фикус. Который, вероятно, видел старушку девочкой и собачку — щенком…
Ивгины кроссовки оставляли на светлых ступенях мокрые следы. Потолки в доме были столь высокими, что в углах над лестницей вольготно чувствовал себя полумрак; Ивга шла, скользя рукой по лакированной ветке перил. Ступенек оказалось неожиданно много — хотя подниматься пришлось всего-то на второй этаж. К высокой, обитой черным бронированной двери…
Замирающий звук входного звонка. Ивга отдернула руку от кнопки, зеленой, как пуговица на ее старом пальто.
Молчание. Тишина; потом на третьем этаже гулко щелкнул замок, и тут же возбужденно залаяла собачка.
Ивга отпрянула от двери; медленно сунула руки в карманы, подняла голову.
Старушка стояла в пролете, и на лице ее не было ни страха, ни обычной в таких случаях подозрительности. Просто безмерное любопытство:
— А господина Старжа, кажется, нет… Он уехал позавчера. Вы что-то хотели?
— Нет, — Ивга отвернулась.
Старушка, кажется, удивилась еще больше:
— Но вы ведь к Клаву? То есть я хотела сказать, к господину Старжу?..
Наверное, следовало что-то сказать. Минуту Ивга пыталась выдавить из себя хоть слово; потом повернулась и двинулась вниз. Грязная ладонь бессильно скользила по желтому лаку перил.
х х х
Клавдий спал, и во сне ему казалось, что он рыба. Круглая, как шар, и совершенно седая; ему нравилось быть рыбой, но когда самолет стал заходить на посадку, сон оборвался неприятным замиранием в груди.
Двоих он пытал напрасно — они попросту ничего не знали. Третья знала, но вырвать из нее это знание было не под силу даже ему; пятая тоже долго молчала, но под конец сдалась и рассказала все…
Хоть вряд ли это было именно «все». Мавин — профессионал… Мавину придется тяжко поработать, но это именно работа, а не лихорадочное тушение пожара. Пожар, надо думать, они временно затоптали.
«Ты ведь все понимаешь? Что происходит? Ты остановишь это, да?..»
А пес его знает…
Самолет нырял, проваливаясь в воздушные ямы; желудок Клавдия прыгал к горлу, какое счастье, что он уже почти сутки ничего не ел… Впрочем, не надо себя обманывать. Его мутило бы и на твердой земле. Теперь его будет мутить долго, очень долго, всю жизнь…
Надо было заставить Мавина, подумал он зло. Он же куратор, ведьмы, надо думать, тоже его… Вот пусть попотел бы. Наступив на горло собственной чистоплотности и… еще чему-то, и это «что-то» у Клавдия все в синяках. В кровоподтеках; надо было Федору заставить, она баба жестокая…
Он криво усмехнулся. Мавин… не добился бы того признания. Приятно осознавать профессиональное превосходство над подчиненным. Как в том анекдоте про ассенизаторов: «Учись, сынок, не то так и будешь всю жизнь ключи подавать»…
Самолет коснулся бетонки; Клавдий с сожалением ощутил, как чувство полета сменяется суетливым бегом по взлетной полосе. Сейчас он придет домой, отключит телефон и снова станет рыбой. Во сне. Где нет ни тягостного предчувствия, ни ведьм, ни чаши стадиона, которая нависает над головой, огромная бетонная тарелка, человеческая каша, каша, месиво…
Его передернуло. Вот с этим самым чувством он вчера шел в подвал. А сегодня к нему добавилась еще картинка: тысячи людей в панике бросаются к выходам… Женщины, дети, подростки, кровавое варево в бетонной чашке…
Самолет остановился. Хватит, сказал себе Клавдий. Сейчас мы эту мысль выключим…
Он набрал полную грудь воздуха и вообразил все до последней черточки. В подробностях и красках — вплоть до чьих-то раздавленных очков под сиденьем. Потом представил, как по яркой воображаемой картинке ползут трещинки, будто по разбитому стеклу. И как осколки со звоном осыпаются. Облегченный выдох; все.
Шел дождь.
— Как там в Однице, патрон? — приветливо спросил телохранитель.
— Разгар курортного сезона, — Клавдий улыбнулся. — Магнолией пахнет, пес побери… Бери отпуск, Сали, жену за шиворот — и на пляж…
Телохранитель засмеялся, распахивая перед Клавдием дверцу машины:
— Я развелся, патрон…
— Да? — удивился Клавдий. — Ну и правильно… Потому как от этих баб одни неприятности. И чуть не каждая вторая — ведьма…
Рассмеялись уже вдвоем.
Два часа назад Федора провожала Клавдия — до самого трапа. Молча; собственно, по этикету она и должна была его провожать. Потому как куратор Мавин несет службу денно и нощно, а визит Великого Инквизитора был не официальным, а рабочим… Даже чернорабочим. Очень-очень черно.
Федора молчала, а ему было не до нее. Не терпелось остаться в одиночестве. Откинуться на спинку кресла и попытаться зализать раны. Восстановить хотя бы видимость душевного равновесия…
— Держись, Федора. Работай; детям привет…
— Передам.
— Им нравится в Однице? Все-таки море?
— Наверное, нравится.
— До свидания. Я полетел.
— Счастливой дороги… Клав.
Потом, вспоминая и анализируя, он так и не смог понять, с каким выражением она на него смотрела. Как на палача? Да ну, вряд ли, это с его стороны совершенно неуместная мнительность… Как на героя?..
Такой же взгляд он запомнил когда-то в глазах ее дочери. Девчонке было лет пять, мама уезжала в командировку — надолго, и девчонка смотрела устало и безнадежно, недетским взглядом, будто повторяя про себя: ну что я могу поделать против судьбы…
Мама уезжала в командировку, которая называлась «месяц с дядей Клавом на безлюдной турбазе». Ну что мы все можем поделать против судьбы…
Машина выкатила на площадь Победного Штурма, и Клавдий с удовольствием отметил, что отвлекся от запрещенных мыслей. Несколько часов сна — и он будет готов копать дальше. Почему-то он уверен, ведьмы с глубоким «колодцем» плодятся не только в Рянке и не только в Однице… Но — потом. Все потом.
Телохранитель заглянул в подъезд, вернулся и почтительно встал за плечом — ожидая, пока Великий Инквизитор закончит разглядывать клумбу с ирисами и поднимется наверх. Клавдий вяло махнул рукой:
— Иди, Сали… Пока…
На лестнице было холодно и влажно. Клавдий поднялся до половины пролета — и только теперь почуял близкое присутствие ведьмы.
(Дюнка. Апрель)
Он приносил ей хлеб, кефир, запакованные обеды из студенческой столовой; кажется, она ничего не ела. Она разламывала булку и разливала кефир по нескольким стаканам — однако то была лишь иллюзия трапезы; Клав безропотно мыл посуду и приносил новую порцию. Он принял правила игры, более того — он пытался в них поверить.
Он почти полностью забросил занятия, отощал и осунулся. Юлек Митец вторую неделю не желал с ним разговаривать, потому что в ответ на какой-то невинный вопрос Клав жестко отбрил его, оскорбительно и совершенно без причины; еще более обидным оказался для Юлека тот факт, что от «бойкота» страдал, похоже, только он сам — Клаву на эти психологические тонкости было глубоко плевать.
Клав жил, отделенный от прочего мира непроницаемой пленкой. В крохотной квартирке на пятнадцатом этаже дома-муравейника его ежесекундно ждала любимая женщина, которая, вроде бы, мертва; днем и ночью отрешенный от мира Клав пытался решить главный вопрос своей жизни: счастье он испытывает или мучение.
Всякий раз, касаясь ее, он делал над собой усилие. Задерживал дыхание, не желая ощущать исходящий от нее запах воды, и с трудом разжимал губы, отвечая на ее поцелуй. Но проходила минута мучительной борьбы — и тело его, повинуясь инстинкту, распознавало в ее прикосновениях настоящую жаждущую плоть. И тогда, отвечая, согреваясь в его тепле, Дюнкино тело утрачивало холод и скованность; кожа ее розовела, наливались цветом губы, и, лаская высокую шею, он чувствовал сбивчивый пульс. Толчки ее крови.
Тогда память почти без труда возвращала теплое лето, и он покаянно шептал «Дюночка, прости» и обнимал ее так, будто хотел задушить.
Вот уже месяц они жили, как муж с женой.
Он продал букинисту десяток своих любимых книжек и купил ей платье и белье, туфли и тапочки, и даже набор косметики; ему казалось, что вещи из человеческого обихода, в небрежном порядке расположившиеся на видных местах в маленькой квартирке, помогут преодолеть слабый налет бреда, который, хочешь не хочешь, все же лежал на их странной игре. Он даже предложил однажды:
— Давай позвоним твоим родителям?
Дюнка долго смотрела, не отрывая глаз. Потом медленно покачала головой, и Клав пожалел о своей глупости.
Ее волосы никак не желали просыхать. Когда Клав обнимал ее, мокрые пряди холодными змейками касались его плеч; он пересчитал деньги, оставшиеся после последнего визита к букинисту, и купил ей мощный пятискоростной фен.
Кажется, она обрадовалась. Он бездумно сидел в облезлой комнатушке и слушал басовитое гудение, доносящееся из ванной; потом к нему добавился плеск воды.
Он постучался, заглянул; Дюнка улыбнулась и направила струю теплого воздуха ему в лицо. Клаву показалось, что он бедуин, ощутивший дыхание раскаленной пустыни.

 

Ванна была полна; шапка белой пены лезла, будто каша из кастрюли, собираясь перевалиться через край.
— Очень большая пивная кружка, — сказал он Дюнке и обрадовался, когда она засмеялась. — Будешь купаться?
Дюнка покачала головой. Ей не надо купаться, ей хочется высушить волосы…
— Значит, водичка — мне?
Она кивнула, странно довольная. Будто мысль о чисто вымытом Клаве доставила ей немалую радость; он почти обиделся. Не считает же она его грязной свиньей?!
Он ухмыльнулся собственным глупым мыслям. Коснулся теплой — впервые теплой! — Дюнкиной щеки:
— Жди… Я сейчас…
Она вышла, прикрыв за собой дверь.
Клав разделся, в беспорядке побросав вещи на колченогую этажерку. Под тугой пеной было тепло и уютно, даже уютнее, чем он мог себе представить; мгновенно потеряв счет времени, он улегся, устроил затылок на покатом краю старой ванны и прикрыл глаза.
Все вернется. Все уже возвращается; кто знает, сколько жителей этого города годами живут с… ними. С любимыми существами, явившимися из-за грани на их зов? Годами и десятилетиями, кто вправе им помешать? Разве чугайстры… неуместное воспоминание, но разве чугайстры смогут отыскать Дюнку? Никогда…
В глаза Клаву смотрело жерло водопроводного крана. Круглое и черное, будто колодец; вот уже минуту на нем набрякала капля. Росла, подрагивала, ловила тусклый свет плафона… Потом тяжело оторвалась, утонула в пене. Кап…
В тишине ее падение показалось маленькой катастрофой. Отдаленным взрывом; впрочем, нет. Тишины нету, есть сухое потрескивание лопающихся пенных пузырьков, глухое движение воды в лабиринтах труб и еле слышное ворчание… Наверное, Дюнка в комнате продолжает сушить волосы феном…
Клав скосил глаза.
Фен лежал на полочке для шампуней. На той самой, что каким-то чудом удерживалась на двух ржавых шурупах, кренилась, нависая над краем ванны; теперь на ней лежал подарок Клава Дюнке, фен, и тихо ворчал, включенный на минимальную скорость. Не веря себе, Клав проследил путь черного витого провода — тот прочно сидел в розетке.
Как она могла его оставить?! И как он, дурак, мог не заметить включенного фена, он же не самоубийца?.. Или он сошел с ума, и, когда он нырял в пену, никакого фена на полочке не было?..
Давным-давно был какой-то фильм. Смешной и одновременно страшный, они смотрели его вместе с Дюнкой в летнем кинотеатре, где немилосердно кусали комары и вились в потоке света ночные бабочки… Там девушка, которую преследовал убийца, толкнула злодея в ванну и следом швырнула включенную электрическую вещь…
Собственно, фен и швырнула. Редко кто держит в ванной телевизор или настольную лампу. Какой он идиот…
Осторожно, стараясь, чтобы верхушка пенного сугроба не коснулась полочки для шампуней, он взялся руками за скользкий край ванны. В этот момент полочка дрогнула, потому что срок службы двух ржавых шурупов подошел к концу.
Клав замер, ощущая в животе сосущую, томительную пустоту.
Фен, продолжая деловито ворчать, подполз ближе к краю полочки. Белый пластмассовый наконечник потянулся к воде, будто морда изнуренного жаждой животного. Почуяв слабое, но ощутимое дыхание теплого воздуха, пена дрогнула и осела; обнажился пятачок открытой воды, маленькая полынья. Фен медленно, но неудержимо соскальзывал, путь его переходил в падение, и странно, что эта доля секунды длилась для Клава несколько томительных долгих минут.
Ему вспомнились не история его жизни, не мать и не первый поцелуй. Ему вспомнился старый лум, тяжело облокотившийся на кладбищенскую оградку. С больными глазами на умном, хотя и вполне заурядном немолодом лице. Темные ветви старой елки. Все.
Нет!
Никто и никогда не учил его этому жесту. Он выбросил вперед обе руки, отталкивая призрак надвигающейся смерти, и вода в ванне взметнулась волной, будто желая слизнуть падающий фен… или отбросить его прочь.
Непонятно, почему электрическая игрушка на миг приостановила свое падение. Вероятно, зацепилась за что-то тяжелая ребристая рукоятка; Клав уже выпрыгивал, увлекая за собой потоки воды и хлопья пены. Вот под босыми ногами шершавый резиновый коврик, вот мокрая рука хватает за витой шнур…
Он почему-то уверен был, что шнур не поддастся — но вилка вышла из розетки легко и беззвучно, и, увлекаемая слишком сильным рывком, пролетела через всю ванную комнату, ударилась о стену, отскочила и шлепнулась в воду — сразу же вслед за отключенным феном, который все-таки упал.
Клав стоял в остывающей луже. С накренившейся полочки по очереди соскользнули в ванну бутылка шампуня, кисточка для бритья и пузатая мыльница; фен неподвижно лежал на белом дне. Как утопшее чудовище.
Потом спину его лизнул прохладный воздух. Приоткрылась незапертая дверь.
Дюнка стояла на пороге и молчала. Переводила непонимающий взгляд с голого дрожащего парня на ванну в поредевших клочьях пены. И обратно.
— Вот, — Клав неестественно, тонко хохотнул. — А меня чуть не поджарило…
Дюнка молчала. В напряженных глазах ее стояло выражение, которого Клав не понял.
х х х
Ивга очнулась от полусна, когда внизу послышались шаги. Задержав вдох, Ивга вслушивалась в чужое молчаливое присутствие — вошедший постоял рядом с фикусом, а потом отчего-то повернулся и вышел. Она не успела перевести дыхание — когда в подъезд вошли снова, и Ивга ощутила знакомую уже тошноту.
Прижимая к себе сумку, она кинулась наверх. Она рвалась на третий этаж, на четвертый, на чердак — однако после первого же пролета у нее подвернулась нога, и потому пришлось попросту забиться в темный угол. Зная, по крайней мере, что от бронированной черной двери ее разглядеть невозможно.
Присутствие инквизитора сделалось еще тяжелее. Еще ощутимей и жестче; сквозь стук крови в ушах Ивга слышала шаги. Сперва решительные, неторопливые, потом, после паузы — замедленные, будто в раздумье.
— Кто здесь?
Удар. Ивга скорчилась, зажимая рот ладонью. Боль накатила и ушла; сквозь мокрые ресницы она разглядела уходящие вниз ступеньки. А на ступеньках — ноги в темных ботинках. Совершенно сухих, несмотря на дождь.
— А вот не надо было этого делать, Ивга.
Она вдохнула так глубоко, как только могла. Невидимый напор схлынул, оставив только слабую тошноту и озноб.
— Не надо подстерегать за углом. Опасно… Давай, поднимайся.
— Я не хочу на учет, — сказала она, вжимаясь спиной в холодную стену. — Я не хочу в тюрьму. Я не стану там жить, не хочу…
— Ой, Ивга, — в усталом голосе ей померещилось раздражение. — Мне бы твои проблемы.
х х х
Первым делом Клавдий открыл холодильник и тупо уставился в его сытые, пестреющие кастрюльками недра. Есть он не хотел ни капельки, но созерцание еды помогало сосредоточиться и создавало иллюзию деятельности. К тому же человек, возящийся с холодильником, не может казаться страшным. По крайней мере Клавдию так казалось.
Митец-младший был не прав. Невеста его и не думала отсиживаться в объятиях одной из многочисленных, по мнению Назара, подруг. Человек, ночевавший три дня у подруги, не так выглядит. И выражение глаз у него тоже не такое.
— Не время, — сказал он будто бы сам себе. — Вот уж не время неучтенной ведьме слоняться по улицам и ночевать на вокзалах.
Он не видел Ивгу — но сразу ощутил, как она вскинулась. Вообразит, что он читает мысли. Или наводнил город шпионами…
Позавчера он вроде бы ее вспоминал. Ах да, она ведь звонила… И он перезванивал Назару. А Назар…
— Ты долго меня ждала?
Вздох.
— Не знаю… У меня часы стали…
Клавдий вздохнул:
«Стали мои часы, стали,
Имя мое забудь, стали…
Золотой цветок в мире стали
Пробил час, и часы стали…»

Он бессмысленно повертел в руках упаковку ветчины. Интересно, что же с ней теперь делать… С Ивгой, не с ветчиной. Что с ней делать, особенно в свете собственного вчерашнего приказа…
Он вернулся в гостиную. Девушка стояла у дверей, на свободном от паласа пятачке, не снимая мокрой куртки, не опуская на пол видавшей виды спортивной сумки.
— Со вчерашнего дня, — Клавдий подбросил на ладони упаковку ветчины, — вернее, со вчерашнего вечера, резко усложнилась жизнь всех без исключения ведьм… во всех провинциях. То есть она усложнилась раньше… когда начались самосуды. В одной только Рянке… ну да ладно, это служебные сведения. А Вижна, ленивый город, обходилась пока пикетами… — некоторое время он рассматривал этикетку на упаковке. — Почему на ветчине рисуют улыбающихся свиней? Их что, радует перспектива копчения?
— Не больше… чем ведьм, — через силу отозвалась Ивга. — Скоро в супермаркетах… появятся детские наборы «Сожги ведьму». Охапка дров… и красочная этикетка. С улыбающейся… — ее голос сорвался.
— Раздевайся, — сказал он сухо.
Ее напряженные глаза напряглись еще больше; Клавдий криво усмехнулся:
— Я имел в виду — сними куртку… И кроссовки тоже сними.
Бросив ветчину на диван, он прошел к телевизору. Рассеянно щелкнул пультом.
На информационном канале вещал худенький, смуглый, похожий на птицу обозреватель; он говорил не о ведьмах, и в душе Клавдий был ему благодарен. Мир не состоит из одних только ведьм. Даже когда ведьм очень много…
— Ты звонила Назару? — спросил он, глядя, как место смуглого птицеобразного парня занимает женщина со спортивной стрижкой.
Ивга перевела дыхание:
— Я не пойду не учет. Они… Я не пойду!
Клавдий поднял телефонную трубку.
х х х
До крови закусив губу, Ивга смотрела, как цепкая, с узором вен рука набирает короткий номер. Скрежет падающей решетки; цепи и вонь факелов. «У меня в доме ведьма. Пришлите машину…»
Она поступила так, как от нее того ждали. Она сдалась на милость победителя. Как презрительно улыбнется девчонка в серой вытянутой кофте: ну что? Достукалась? Ты ведь этого хотела, нет? Когда сама, без принуждения шла к нему?
— Да погибнет скверна… — устало бросил в трубку стоящий спиной человек, и Ивга вздрогнула, будто бы смерти желали ей. «Скверна — это я».
Инквизитор долго молчал, слушая голос на том конце провода; Ивга ждала, обмерев, как червяк в жестянке рыболова. «Пришлите машину за ведьмой… в течение десяти минут…»
— Да, — глухо бросил инквизитор. — Делиться впечатлениями будем потом, Глюр. Сначала доведи все это до конца… Через три часа мне понадобится полная сводка. Все, а на эти три часа считай, что я умер…
Трубка легла на рычаг.
— Я не пойду на учет… — сказала Ивга неслышно.
— У тебя хорошая внутренняя защита, — сказал инквизитор, глядя в окно. — Как ты себя чувствуешь?
Ивга с удивлением поняла, что тошноты почти нет. Развеялась, исчезла.
— Хорошая защита, — повторил инквизитор рассеянно. — Ивга, ты хочешь спать?.. Я очень хочу. Очень, Ивга; если я сейчас не посплю хоть два часа, все ведьмы во всех провинциях получат шанс отпраздновать мою кончину…
Он потер глаза. Сперва небрежно, потом с силой, с ожесточением, так, что веки моментально покраснели:
— Я буду спать, Ивга. Пойди на кухню, возьми в холодильнике что понравится и съешь… Можешь тоже поспать, на диване. Только, — он вздохнул, — не делай двух вещей. Не касайся входной двери и не входи ко мне в кабинет. Я сразу проснусь, и, как говорилось в каком-то романе, «это испортит мне нервы». Да, и телефонную трубку не поднимай…
Ивга молчала.
Поразительная нереальность происходящего. Жесткий палас под ногами; носки тоже промокли насквозь, но снимать носки перед Великим Инквизитором как-то… несерьезно. Некрасиво, несолидно…
Закрылась тяжелая дверь кабинета. Щелкнула причудливо изогнутая ручка, Ивга где стояла, там и села на палас.
Дождь за окном лил и лил. На экране телевизора, который так и забыли выключить, мелькал суетливый рекламный ролик.
Ивга посидела, скрестив ноги, слушая, как ноют мышцы. Джинсы отсырели насквозь… Сейчас бы к огню, к камину…
К костру.
Ивга вздрогнула. На экране пылал костер, но камера, видимо, любительская, то и дело дергалась, не давая рассмотреть как следует металлический каркас, вокруг которого металось пламя… Это баскетбольная стойка со щитом. И, кажется, к металлической опоре привязан человек… Сетка на кольце уже сгорела. Кричащие люди, похожие на болельщиков… Немо кричащие, потому что отключен звук. Врывающаяся в кадр пожарная машина, другие люди — в форме… Лениво опускающиеся дубинки… Экран гаснет…
Говорящая голова комментатора. Того самого, смуглого, похожего на птицу, с опасливым сочувствием на тощем лице. Ивга огляделась в поисках пульта. Не нашла, подобралась к телевизору, отыскала кнопку, освобождающую звук.
— …подтвердил также, что данный комплекс мер по своей строгости не имел аналогов в последние двадцать лет, а эффективность его такова, что уже спустя два часа после начала профилактических мероприятий в округе Одница было уничтожено пять особо опасных и задержано девятнадцать стандартных ведьм. Вместе с тем Великий Инквизитор счел своим долгом подчеркнуть, что, работая в тесном контакте с ведомством Общественного Порядка, не допустит дальнейшего распространения самосудов как исключительно вредного для Инквизиции, антигуманного и кощунственного явления…
Ивга сидела на пятках. Слишком близкий экран жег ей глаза.
— …основным направлением по-прежнему остается выявление незарегистрированных ведьм. Приговоры Инквизиции отныне будут выполняться в течение суток, причем значительно расширяется список показаний, по которым ведьма подлежит изоляции либо уничтожению…
Нажимая кнопку, Ивга почувствовала мгновенное наслаждение от собственной власти. Некое злорадное удовольствие, когда птицелицый комментатор побледнел и погас, сморщившись, оставив после себя зеленовато-серое зеркало экрана.
Так. Она сидит в квартире Великого Инквизитора, на полу, перед мертвым «ящиком». Спокойно, ведьма, спокойно… Там, под дождем, сейчас хуже. У ведьм все усложняется и усложняется их и без того нелегкая жизнь…
Оставляя на полу влажные следы, она проследовала на кухню. Огляделась, поджала губы, приоткрыла холодильник. Во рту мгновенно стало тепло и полноводно; хорошо, что ее здоровый аппетит пока сильнее всех бед. Пожалуй, она даже не станет ничего разогревать — съест все холодным. Вот только, разве что, чай…
Она обернулась к плите. Чайник посверкивал чистым зеркальным боком, и в нем отражался стоящий в дверном проеме темный человек.
Руки Ивги сделались тяжелыми. И невероятно тяжелым сделался чайник, в котором и воды-то было каких-нибудь два стакана.
— Не могу уснуть, — несколько виновато сообщил инквизитор. — Это скверно, но зато неудивительно.
На нем был черный халат, покроем напомнивший ей средневековый плащ длиною до земли.
— Люди придумали много чудесных таблеток, — сказала Ивга, глядя в пол.
Инквизитор вздохнул:
— Меня — не берет. У меня своеобразный организм, ты не заметила?
Ивга сглотнула, отгоняя призрак тошноты. Инквизитор странно улыбнулся:
— Да… твоей защите позавидовала бы любая воин-ведьма. Давай поедим.
Ивга поняла, что ей внезапно расхотелось есть. Она смотрела, как дрожат, шипя и высыхая, капли воды на зеркальном боку чайника.
— Что вы собираетесь со мной делать?
Инквизитор поднял брови:
— Хороший вопрос…
Ивга впервые осмелилась посмотреть ему прямо в лицо. Усталое лицо, надо сказать. С отсветом белых ночных фонарей, хоть за окном стоит ясный день.
— Хороший вопрос, Ивга, — инквизитор задумчиво вытащил из хлебницы тугую бледную булку. — Так ты Назару звонила или нет?
Она отвернулась.
— Видишь ли… — инквизитор аккуратно, как-то даже по-ресторанному пластал податливый хлеб. — Меня с детства приучили, что личные проблемы каждого из людей — это только его личные проблемы. Понимаешь?..
— Зачем вы сказали им, — прошептала Ивга еле слышно. — Вы меня… заживо… за что, что я вам сделала?!
— Назара очень обидел твой обман, — сообщил инквизитор сухо. — Все открылось бы чуть позже, но гораздо больнее.
— Больнее не бывает.
— Это тебе так кажется, — голос инквизитора шелестнул, как пепел в продуваемой ветром трубе.
И Ивге сделалось холодно. До дрожи.
Чайник повизгивал, закипая. Это у него такой свисток в горлышке, подумала Ивга. Чтобы повизгивал. Как радостный пес.
— Личные проблемы… — пробормотала Ивга зло. — Не надо путать… Личные проблемы и… служебный долг. А вы вроде бы и то и это попытались исполнить…
Инквизитор вздохнул:
— Ты бы присела, Ивга.
— Я постою.
— Сядь.
Она вцепилась в край стола, пытаясь удержаться на ногах, пока небрежно брошенный приказ боролся с ее волей. Вот как они это делают. Вот как… Правду говорила девчонка в ученическом платьице…
Совсем рядом оказался пол. Очень чистый, вылизанный руками добросовестной платной хозяйки. Веселенькие пластмассовые квадратики…
Борьба ничем не закончилась — просто оборвалась. Приказ исчез, и Ивгина напряженная воля, в одночасье потеряв противника, заметалась, ища выхода. Звон в ушах и боль в разбитой о пол руке…
— Извини, я не хотел.
Закусив губу, она поднялась. Нельзя лежать перед ним. Пусть в ногах валяются побежденные.
— Извини, я не хотел… Ты какая-то патологически свободолюбивая. Видишь принуждение даже там, где его, в общем-то, нет…
Ивга смотрела на свою стремительно краснеющую ладонь.
Она хотела сказать, что Великому Инквизитору нельзя не принуждать. Что он так свыкся с ролью, что принуждает даже в мелочах. Беспричинно, бессмысленно, сам того не замечая — принуждает. Но, наверное, в ее положении лучше помалкивать. Слушать, как чирикает серая воробьиха на той стороне подоконника.
Инквизитор ел. Без видимой спешки, но все же очень быстро, привычно быстро, как солдат или рабочий режимной фабрики.
— Ты в школе тесты сдавала?
Ивга вздрогнула.
— Вот тебе тест… Город, полный людей. В городе лежит бомба. Взорвется через час, не то в метро, не то в больнице, не то в детском садике… Единственный человек, знающий, где это произойдет — некая решительная женщина, которая не намерена отвечать ни на какие вопросы… А ты — следователь. Мужчина средних лет. Твои действия?
Ивга тупо молчала. Что он имеет в виду? При чем тут она, она ведь понятия не имеет ни про какую бомбу…
Инквизитор отодвинул тарелку. Вытащил из кармана длинную пачку сигарет, закурил жадно, с некоторым даже сладострастием. Прищурился, глядя на дым:
— Не пытайся пришить себя к этой истории. История — выдуманная. Мной. Только что. Будто загадка. Как бы ты поступила?
— Не знаю, — сказал Ивга глухо.
Инквизитор привычно вскинул брови:
— Ты думаешь, тем людям… взрослым и детям, которым суждено погибнуть через час, от твоего незнания легче?
Ивга почувствовала толчок тревоги. Она слишком верила во власть слов над реальностью; даже придуманная история способна стать явью — в придуманном мире. И разметать взрывом придуманных людей через придуманные шестьдесят минут…
— Надо… узнать, — выдавила она через силу.
— Как? — в голосе инквизитора была безнадежность, будто игра с пугающей скоростью становилась правдой. — Как узнать, если эта… сука молчит?
— Зачем ей это? — беспомощно спросила Ивга.
Инквизитор пожал плечами:
— Не знаю… Не имею понятья. Время идет, мы уже думаем пять минут…
Ивга стиснула ладони:
— А больше никто не знает?
— Никто, — бросил инквизитор, затягиваясь. — Слушай, что ж я задымил, тебя не спросившись… Ты ведь не куришь?
— Не может быть, чтобы никто не знал…
— Может. Они устанавливали бомбу с напарником, напарника убили. Она осталась…
Ивга наконец-то села. На край табуретки, нервно сведя колени:
— Ну… я не знаю. Пытать ее надо, чтобы сказала…
Пальцы инквизитора сжались, сминая горящую сигарету. На стол посыпался пепел, перемигнулся искорками и погас. Ивга испуганно вскинула глаза. Она что-то сделала не так?..
— Я не уверен, — глухо сказал инквизитор. — Не уверен, что это… видишь ли, Ивга. Я вчера весь день занимался тем, что пытал женщин. А общественное мнение в твоем лице меня, выходит, поддержало…
Он криво усмехнулся, не сводя с нее глаз.
— И чего вы от них хотели? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно равнодушнее.
— Я хотел… — он неторопливо вытащил из пачки новую сигарету. — Неважно, в общем-то. Чего я хотел — того добился.
Некоторое время оба слушали, как капает в кране вода. Бьется о никелированную раковину — кап-кап… Ивге вдруг померещилось просторное помещение с никелированными раковинами и металлическими — цинковыми? — столами, а на столах…
— Если тебя инициируют, — инквизитор внимательно наблюдал за сменой выражений на ее лице, — если это случится, то тебя ждет, возможно, блестящая карьера… Если это слово применимо к их иерархии. С твоими задатками ты была бы, наверное, щит-ведьмой… Или даже флаг-ведьмой, потому как нюх у тебя запредельный… А может, и нет. Но все равно не инициируйся, Ивга, прошу тебя. Не причиняй мне лишней головной боли… — он грустно усмехнулся.
— Чего хотят ведьмы? — Ивга вспомнила свою собеседницу, развозчицу горячих бутербродов.
— Много бы я дал, — инквизитор затянулся, — чтобы это понять. Иногда мне кажется… вот, сейчас пойму. Но… для этого надо быть ведьмой. Когда ты станешь… ну, короче, расскажешь мне по старой памяти. Чего они хотят?..
— А вы спросите у них под пыткой, — не удержалась Ивга.
Инквизитор поморщился, открыл было рот — в этот момент в комнате заблеял телефон, и тихим звоном отозвался еще один — в кухне.
Ивга вдруг испугалась. Панически и безнадежно, и совершенно беспричинно — вероятно, просто взбрыкнули нервы, ужаленные резким звуком. Инквизитор пристроил сигарету на краю пепельницы и ленивым движением потянулся к трубке:
— Да…
Лицо его не изменилось, но Ивга поняла, кто звонит. Поняла и покрылась испариной.
— Конечно, меня не было… Я сегодня вернулся на рассвете, с курорта, можно сказать, из Одницы… Да, видишь, какая у меня интересная работа… Перестань. Какие обиды, мы вроде бы с тобой взрослые умные мужики… Не, эта неделя у меня наперед вычеркнута из жизни. Да, ты слышал, да… А?..
Ивга взяла со стола ломоть булки. Бездумно надкусила, вгрызлась, пытаясь утолить свежим хлебом не голод — другое чувство, неопределенное, но оттого не менее сосущее. Жевать, жевать…
Инквизитор слушал, не глядя на Ивгу. Смотрел, как потихоньку дымится на краю пепельницы пропадающая втуне сигарета. Ивга ждала, замерев.
— Видишь ли, — проговорил инквизитор тоном ниже. — Видишь ли… Мне такими вещами не положено заниматься по рангу… Извини, но именно сейчас я ничего не могу тебе сказать.
И он взглянул на Ивгу. Быстро, мельком, но так, что она вздрогнула.
В трубке возбужденно трещал металлический, измененный расстоянием голос. Громкий и напряженный, и, кажется, очень желающий убедить.
— Хорошо, — отозвался инквизитор медленно. — Но почему ты звонишь, а не он? Он вроде как половозрелый парень, нет?..
Ивге стало неприятно. Будто Назара при ней оскорбили.
— Хорошо, — повторил инквизитор, но как-то утомленно, тускло. — Пусть позвонит мне… Или я позвоню, если будут новости. Да?..
Ивга поднялась. Бесшумно вернулась в гостиную. Постояла, оглядывая комнату и не запоминая ее; села в углу на пол, подобрав под себя ноги. Невежливо подслушивать чужие разговоры.
х х х
Он положил трубку и несколько минут сидел, глядя, как исходит пеплом оставленная сигарета.
Вот оно каково папаше — в одиночку, с самого младенчества воспитать единственного сына. Откладывает отпечаток… на личность. Возможно, не на всякую — но на личность Юлека обязательно. Юлек — прирожденный опекун…
Девчонка сидела в гостиной, прямо на полу. Рыжая. Лиса в капкане. Вопросительно подняла глаза — и сразу же спрятала, опустила. Глаза, надо сказать, воспаленные — но вовсе не затравленные; Клавдий коротко вздохнул. Нет ничего хуже, чем неучтенная ведьма.
— Ну вот что, Ивга… Мой друг, а твой в какой-то степени свекор мается, надо сказать, дурью. Ему, естественно, интереснее судьба сына… чем наши с тобой доводы. И кое в чем он прав. Сейчас мы выждем полчаса, ты все хорошо продумаешь и позвонишь… профессору Митецу.
— Нет, — сказала она быстро. — Я не… нет. Я не знаю, что… говорить.
Клавдий с показным удивлением пожал плечами:
— Тогда — что? Что нам с тобой делать?
Девчонка снова напряглась. Ощетинилась, вжимаясь лопатками в угол дивана, и Клавдий в который раз почувствовал тугой комок ее потенциальных возможностей. Хотя… После инициации любая из них может стать как выдающимся воином, так и серенькой рабочей ведьмочкой.
— Позвони, — сказал он примирительно. — Он нервничает. Он тебя ищет… Попытайся понять. Позвони… А я, если хочешь, выйду.
И, не дожидаясь согласия, он прошел в кабинет и прикрыл за собой двери.
Долго, очень долго в комнате было тихо. Потом тихонько зацокали клавиши телефона, и Клав удовлетворенно кивнул, на слух распознав номер. Прикрыл глаза и закинул ногу на подлокотник мягкого кресла.
— Это я.
Голос девчонки звучал глухо, но вполне прилично. Твердо звучал, без колебания и всхлипов; Клавдий нашел в ящике стола леденцовую конфету, повертел в пальцах и сунул за щеку.
— Это я… Да.
Молчание. Интересно, о чем говорит добряк-профессор, потеющий сейчас на противоположном конце провода.
— Я понимаю, что виновата, — голос юной ведьмы сделался громче, теперь в нем ясно слышалось сдержанное достоинство. — К сожалению, у меня не было другого выхода.
Клав разгрыз леденец и тут же с опозданием вспомнил, что терпеть не может ментола. Кажется, он просил домработницу покупать другие — со вкусом, по крайней мере, барбариса…
— Я понимаю, — в голосе Ивги скользнула металлическая нотка. — Думаю, вам надо решить. И Назару надо определиться… Нет, не беспокойтесь. У меня все хорошо.
Гордая провинциалка, подумал Клавдий угрюмо. После трех вокзальных ночей еще станет, пожалуй, врать про какую-то добрую подругу, у которой можно жить в довольстве и безопасности хоть год, хоть десять…
Он вдруг ощутил раздражение. Смутную злость на обоих Митецов, готовых поверить столь удобной для них байке… Да и ведьмочка хороша, с эдакой подростковой болезненной гордостью…
— Я?
Голос девчонки напрягся; оттягивая, по-видимому, ответ, она переспросила еще раз:
— Я?..
Пауза. Заминка; Клавдий точно знал, что и на другом конце провода молчат тоже. Ждут ответа на поставленный вопрос.
— Я… — девчонка замялась. — Я у… господина Старжа. Да…
Вот оно что. Ивга, выходит, собиралась соврать про телефонную будку, из которой звонит. Или, опять же, про верную подругу… Но испугалась, что Клавдий истолкует ее вранье превратно.
— Да, — повторила Ивга, и голос ее прозвучал неожиданно глухо. — Конечно.
Клавдий неслышно встал; дверь его кабинета никогда не скрипела.
Ивга стояла у окна, к нему спиной. Витой телефонный шнур разлегся на паласе, как огромных размеров дохлая пиявка. Ивга стояла, втянув голову в трясущиеся плечи, и трубка в ее опущенной руке непрерывно говорила — чуть напряженным, но в общем-то вполне приятельским тоном.
Он вытащил трубку из ее судорожно сжавшихся, но сразу же ослабевших пальцев. Приложил к уху — пластик был еще теплым и еле-еле пах дезодорантом. Недешевым, насколько мог определить искушенный Клавдий.
— …не делается сразу. Ты ведь понимаешь меня, Ивга? Ты бы не хотела причинять Назару… ну, лишнюю боль?.. Конечно, это не мое дело, но… Такие вещи не решаются за один день. Он обижен, — в голосе скользнул упрек, — но, я думаю, после некоторых размышлений… И, когда он сам будет готов тебе сказать… м-м-м… Ивга? Ты меня слышишь?
Клавдий протянул трубку девушке. Та отворачивалась, упорно не показывая лица — но голос снова был вполне тверд, когда, переведя дыхание, она сказала в трубку:
— Да. Конечно, вы правы.
Клавдий перехватил ее руку, потянувшуюся к телефонному рычагу; запястье было тонким и твердым, как ветка.
— Да, Юль, — небрежно бросил он, снова завладев трубкой. — Как видишь, я свое обещание выполнил… Могу я узнать, о чем вы договорились?
Пауза. По-видимому, профессор Митец не ожидал столь быстрой смены собеседников.
— Н-ну, Клав… Я не знал, что… Короче говоря, мы договорились дать Назару время на размышление. А потом, когда он придет в себя…
— Потом — это когда? — вкрадчиво осведомился Клавдий.
Митец заколебался:
— Ну, неделя… Может быть, две…
— Юль, — Клавдий сам ощутил, как изменился, наполняясь железными нотками, его ровный голос. — Девочка очутилась в дрянной ситуации. Ей некуда идти, она не зарегистрирована. Ведьмы, не прошедшие регистрацию в течение двадцати четырех часов с момента подписания последнего указа, — он мельком глянул на часы, — подлежат принудительной изоляции. Скажи мне внятно, берете ли вы с Назаром Ивгу под опеку? Сейчас? Или мне вызывать наряд, чтобы тащить ее в приемник-распределитель?..
Девчонка затрепыхалась; не глядя, он поймал ее за плечо. Попросил растерянно молчащую трубку:
— Юль, дай мне на секундочку Назара.
— Он спит, — глухо отозвался профессор Митец. — Мальчик трое суток на снотворном. Если ты думаешь, что он не переживает… что ему не больно… в конце концов, ведь именно ты…
Митец заводил себя; Клавдий прикрыл глаза, усилием воли придавая своему голосу спокойствие и мягкость:
— Я все понимаю, Юль. Мы, к сожалению, живем в мире, где, кроме ведьм, есть еще множество неприятных вещей… Я ни в чем никого не упрекаю. Скажи мне спокойно, как другу: вы можете сейчас взять девчонку… вроде как на поруки? Нет?
— Клав, — голос Митеца сделался усталым и просительным. — Ты ведь… можешь что-нибудь придумать. Я умоляю тебя, Клав… Как друга. Придумай что-нибудь…
Клавдий помолчал, слушая, как тяжело, неровно дышит на том конце провода профессор Юлиан Митец.
А Юль-то не в форме. Ранненькая старость, никакого спорта, никаких прогулок, даром что загородный дом… Или его действительно так крепко шарахнуло? По нервам?..
— Хорошо, Юль, — сказал Клавдий почти что весело. — Только думайте быстрее, ладно?
Митец на том конце провода наверняка закивал. Забыв, что его не видят.
— Да, Клав, конечно… Спасибо тебе, Клав, тут такое дело… Щекотливое… Спасибо… Ты уж там… присмотри…
— Ага, — Клавдий не выдержал и тоже кивнул. — Ну, будь здоров.
— Будь здоров, дружище…
Он отнес телефон на место и пинками загнал под столик кольца витого шнура.
— Вы отправите меня в изолятор? — глухо спросила Ивга.
— Не знаю, — честно признался Клавдий. — Мне кажется, тебе там не понравится.
Губы девчонки вызывающе искривились:
— Я не стану так жить… Собственно, не знаю, зачем я к вам пришла. И на что…
Она хотела сказать — «на что надеялась», но говорить плачущим голосом ей явно не нравилось, и потому фраза осталась без конца.
Клавдий вздохнул:
— Видишь ли… Еще неделю назад я со спокойной совестью устроил бы тебя… к знакомым, к приятелям, к друзьям приятелей, к знакомым друзей, письмоводительницей в какую-нибудь неплохую контору, уборщицей в чистенький офис… Да запросто. В этом городе полным-полно людей, которые с удовольствием оказали бы мне эту услугу… Но не теперь. Теперь я не могу тебя просто так отпустить… Ты же знаешь, что происходит… с ведьмами, вокруг ведьм. Да?..
— Да, — сказала Ивга шепотом.
Клавдий удовлетворенно кивнул:
— Я рад, что ты понимаешь.
Ивга подняла на него глаза.
Вот теперь они были затравленные. По всем правилам лисьей охоты отчаянные глаза зверька, которому некуда отступать.
(Дюнка. Апрель)
Догадка укусила его на обратном пути.
Он опоздал на последний автобус, но ему посчастливилось удачно поймать машину. Разговорчивый водитель жил неподалеку от студенческого городка и согласился бесплатно подвезти домой усталого измученного лицеиста:
— Я, конечно, все понимаю, парень… Сам таким был… Но по ночам, знаешь ли, пацану шляться неприлично и опасно, вообще-то…
— Мне уже семнадцать.
— Ну и что? Пацан пацаном…
Клав кивнул, соглашаясь. До общежития было сорок минут на автобусе — добрый и наставительный дядечка довезет его за четверть часа, и как хорошо, что Митец все еще дуется и не надо будет отвечать на вопросы…
На этом его везение закончилось.
У поста дорожной инспекции, контролировавшего въезд и выезд с центрального проспекта, машину остановили. Разговорчивый водитель, нимало не смущаясь, завел с постовым пространный разговор о погоде и качестве дорог на окраинах; тот кивал, изучая предложенные документы и подсвечивая себе фонариком. Поодаль стояли двое; Клав вздрогнул, разглядев короткие меховые безрукавки поверх кожаных курток.
— Будьте добры, откройте багажник…
— Ищут, что ли, кого? — беспечно поинтересовался говорливый шофер.
— Плановая проверка, — негромко отозвался один из чугайстров.
У Клава заныло сердце.
Чугайстры встали по обе стороны от шофера; тот не обратил на них ни малейшего внимания. Равнодушно оглядев содержимое багажника, оба одновременно взглянули в лицо шоферу; тот, по-видимому, испытал мгновенное беспокойство.
— Извините за доставленное неудобство, — уронил тот из чугайстров, что был повыше. — Счастливого пути.
Тот, что был пониже, искоса взглянул на стоящего рядом Клава. Тому показалось, что его подбородка небрежно коснулась ледяная рука. Жест взрослого по отношению к ребенку, жест воспитателя по отношению к воспитуемому — взять за подбородок, смотри, мол, в глаза…
— Парень контактный, — тихо сказал невысокий, оборачиваясь к напарнику.
По спине у Клава продрал мороз.
Шофер, уже открывший было дверцу, нахмурился. Второй чугайстер неторопливо подошел к Клаву и тоже заглянул ему в глаза. На плечо ему неприятно, как-то хищно и одновременно вкрадчиво опустилась стянутая перчаткой ладонь:
— С кем ты виделся сегодня вечером?
— Мое дело, — ответил Клав пересохшим ртом. — С чего мне вам докладывать?
— Твое дело, — спокойно согласился высокий. — Но ты контактный по нави. Не хочу тебя пугать…
Я не пугливый, хотел сказать Клав, но промолчал. Стиснул зубы. Пытать ведь не будут?! Откуда им узнать, где он прячет Дюнку?
— Не хочу тебя пугать, — продолжал высокий, — но навы, как правило, общаются с людьми затем, чтобы убить. Уравнять, так сказать, шансы… Ты в первый раз видел эту девушку? Нет?
— Какую девушку? — спросил Клав, упрямо притворяясь тупицей.
Он живет в свободной стране, этот тип в дурацкой безрукавке не в состоянии причинить ему хоть сколько-нибудь ощутимого вреда.
— Девушку, с которой ты несколько часов назад имел интимную связь, — бестрепетно объяснил высокий. — Переспал, иначе говоря. Или ты это сделал с несколькими подряд?
Клав почувствовал, что краснеет. Это он-то, не без основания полагавший, что у него железные нервы! А вот как все просто — несколько небрежно брошенных слов, и вот он уже стоит голый посреди людной площади…
— Малыш, ты сегодня прошелся по бритве. Нечего теперь обижаться на меня, который всего только и хочет, что тебе помочь. В другой раз везение может не повториться… Вчера мы вытащили из ванной пятнадцатилетнего паренька. Вскрыл себе вены.
Ванна. Ванная. Какое противное слово…
Вот тут-то Клава и достала невозможная, отвратительная мысль. И отразилась у него на лице таким непритворным ужасом, что рука, лежащая у него на плече, ощутимо потяжелела:
— Тихо… Спокойно, все уже позади, ничего…
Включенный фен на краю хлипкой полочки. Но как он там оказался?!
Дюнка так плакала…
«Ты сегодня прошелся по бритве»…
— Вспомнил?
Клав проглотил густую горькую слюну. Неправда. Дурацкое совпадение. Подставка…
«Вспомнил. Я живу с нявкой, мы снимаем квартиру на…»
— Давай, малыш, говори. Никто никогда не узнает, что именно ты нам сказал. Знать будем только мы.
А водитель?! Вот он, стоит рядом, рот полуоткрыт, в глазах удивление с изрядной долей гадливости…
— Спасибо, — Клав неловко ему кивнул. — Я… уже сам доберусь… Вы поезжайте…
Хмыканье. Звонкий хлопок дверцы; Клав дождался, пока машина отъедет:
— Я…
Как гнусно. Как стыдно.
— Я… был… с девчонкой. Я… на улице… в общем, я ей заплатил. Наверное, она шлюха…
Губы его еле двигались. Сейчас он сам верил в то, что говорил, верил для пользы дела — но ощущение было, будто он купается в сточной канаве.
— Я… ну, у нас в лицее есть такая девчонка, Блоха… Мы с ней… ну, и как-то не очень. Я решил… ну, вышло-то случайно. Она сама ко мне подошла, честное слово… На улице… сейчас вспомню… на углу проспекта и Прорывной, возле подземного перехода…
Перед глазами у него встала картина города. Он ясно видел место, где случилась предполагаемая встреча. Чем больше подробностей, тем достовернее…
Чугайстры молчали. Выслушали до конца.
— Адрес? — негромко спросил высокий, когда Клав, опустив плечи, умолк.
— На улице Вечного Утра. Там такая гостиница… вернее, там несколько. Она взяла номер на час…
— За час справились?
Это не удержался от насмешки другой чугайстер, тот, что пониже.
— Сколько? — коротко поинтересовался высокий.
— А?
— Сколько стоил номер?
Клав захлопал ресницами:
— Не знаю… Она сама платила…
Одно из двух. Либо сейчас его посадят в машину и повезут отслеживать номер, в котором он якобы был, и при некоторой дотошности скоро поймают на лжи. Либо махнут рукой — потому что на улице Вечного Утра полным-полно сомнительных гостиничек, сдающих номера на час-другой и никаких документов при этом не спрашивающих. Плати — и вперед…
Чугайстры смотрели друг на друга. Решали. Им трудно было предположить, что мальчишка-подросток умеет так врать. Они не знали Клава.
— Ты все нам сказал?
— Клянусь чем угодно! Хоть на детекторе лжи меня…
Слабые улыбки.
— У тебя есть с собой документы?
Он вытащил из внутреннего кармана завернутый в пленку ученический билет.
— Хорошо, Клавдий Старж, третий виженский лицей… Мы не станем, конечно же, оповещать твоих наставников об этих сомнительных похождениях. Но в другой раз… Кстати, ты не заметил разве, что она — навь, нежить?..
Слово, как небрежно брошенный нож. Как упавший топор.
— Нет, она человек, — сказал он шепотом.
Чугайстры ухмыльнулись одинаково, как братья.
— Самая главная ошибка, — медленно сказал высокий. — Люди часто видят в них людей… И даже боятся выдавать их в наши руки. Мы-де мучители… А они нежить, мальчик. Они навь. Пустые человеческие оболочки, заполненные… э-э-э… мороком. Когда мы убиваем морок, оболочки снова пустеют… Это не люди. Это, как бы объяснить… если бы к тебе пришел убийца в маске красивой девушки. Или, что еще хуже, в маске твоей матери…
Клаву захотелось сесть. Прямо на влажный асфальт.
Клаву хотелось орать: чушь! Что вы городите, убийцы — это вы сами!..
Но он смолчал, заткнув себе рот дешевой удушливой сигаретой.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий