Ведьмин век

Глава десятая

…Юноша приехал издалека. От общежития, где он вот уже три дня занимал жесткую абитуриентскую койку, до университета, где ждала его строгая приемная комиссия, было двадцать минут спокойной прогулки, однако он нащупал в кармане монету и спустился под своды метро. Не то чтобы у него были лишние деньги, не то чтобы он особенно спешил — просто не мог отказать себе в удовольствии. Подземное царство еще не сделалось для него нудной обыденностью, оно заманивало и развлекало, оно было — аттракцион.
Спускаясь по широкой лестнице, влажной от множества ног, юноша еще не знал, что провалится на экзамене. И, что невероятно, больше никогда в жизни не найдет в себе мужества войти в метро. И уедет в далекий городишко, где еще много десятилетий никому не придет в голову прокладывать под землей рельсы. И сделается там тихим бухгалтером, и проживет в общем-то спокойно и счастливо — если не считать тех кошмарных ночей, когда в далеком шуме электрички ему будет слышаться перестук подземных колес…
Юноша не знал, что сегодняшнее катание на поезде изменит его судьбу. Он купил квадратный билетик и сунул его в щель турникета.
На станции было многолюдно; серый поезд подошел спустя девять секунд, деловитая толпа влилась в раскрывшиеся двери, юноша не стал оглядываться в поисках свободного сидения — а места, кстати, все как один были заняты — а сразу же пристроился у запертой стеклянной двери, ведущей в кабину машиниста. Ему повезло — в бежевой краске, покрывавшей стекло, неведомые хулиганы успели выцарапать смотровую щель, а значит, абитуриенту удастся подсмотреть, как в свете мощного прожектора бегут навстречу рельсы…
Ласковый голос из динамика объявил следующую остановку. Поезд тронулся; абитуриент задержал дыхание. На мгновение его голову посетила исключительно крамольная мысль: что, если вместо поступления на экономический взять да и выучиться на машиниста поездов метро?..
К середине перегона поезд набрал немыслимую с точки зрения юноши скорость. За окнами тонко пели черные провода — во всяком случае, юноше казалось, что это поют именно они. Тонкими детскими голосами.
А потом стеклянная дверца ни с того ни с сего ударила его по лицу, да так, что на глаза навернулись слезы, а нос моментально наполнился горячей кровью. Поезд затормозил так резко, как никогда не тормозят уважающие себя поезда.
Кто-то упал. На абитуриента навалился здоровенный полицейский, возвращающийся с ночного дежурства, а на полицейского свалилась сухощавая женщина в джинсах. Опрокинулась чья-то сумка, по полу покатились вперемешку яблоки, тюбики помады, коробочки лекарств; ничего этого юноша не видел — весь вагон, казалось, навалился на него, вдавил в стеклянную дверцу, сейчас расплющит в лепешку…
Заплакали, перекрикивая друг друга, дети. Изощренно выругался полицейский, и все мужчины, бывшие в вагоне, отозвались более или менее крепкими ругательствами.
— Метро, так его растак…
— Дрова везет, сволочь?!
— Откуда у него руки растут, у мерзавца?
— На палец наступили, блин! Палец сломали, я это так не оставлю, я ему чего похуже переломаю…
— Тихо, детка, сейчас поедем… Сейчас выйдем, ну его, на автобусе поедем, тихо, тихо…
И тогда абитуриент, все еще не отлипший от стеклянной дверцы, услышал разговор в кабине. Глухим сдавленным голосом говорил машинист, металлическим раздраженным — его многочисленные собеседники из динамика.
— Двадцать седьмой, что у тебя, что у тебя?..
Неразборчивый ответ.
— И на ручном тоже? Не открывается?
— Двадцать девятый…
Отчаянная ругань.
— Двадцать седьмой, слушай меня внимательно…
— На рельсах!.. Ой мама… Мамочка…
— Двадцать седьмой?!
Возбужденные голоса, говорящие разом. Тяжелое дыхание; снова ругань.
— Двадцать седьмой, спокойно. Спокойно, ты меня слышишь?..
— Мамочка… спаси, помилуй… Ой не надо, нет…
Абитуриент слышал переговоры — единственный из пассажиров; провинциал, пятый раз в жизни попавший в метро, он стоял, прижавшись ухом к стеклянной двери, и губы его сами собой ползли к ушам. Вряд ли со стороны это было похоже на улыбку.
Пассажиры начали задыхаться. Поезд стоял, притока воздуха не было, кто-то пытался открыть окна, кто-то обмахивался ладонью, кто-то испуганно уговаривал ребенка; полицейский наконец отодвинул абитуриента от двери и сильно постучал кулаком о железный косяк:
— Да в чем дело, заснул он там? Лень открыть рот, людям сказать, в чем дело?..
Будто отвечая на его раздражение, в динамиках послышался шелест. И сдавленный голос, совсем не похожий на ласковый тенор диктора, объявляющего остановки — сдавленный невнятный голос пробормотал обеспокоенным людям:
— Граждане пассажиры, управление метрополитена приносит извинения за неудобства, возникшие… будут устранены. Минуту терпения… терпе…
И в этот самый момент абитуриент, привалившийся к стене, и полицейский, бессильно сжимающий дубинку, и сухощавая женщина, сидящая на полу, и еще одна, тщетно пытающаяся собрать раскатившиеся из сумки вещи, и еще одна, с плачущим ребенком на коленях, и много десятков пойманных в ловушку мужчин и женщин услышали сперва тихий, а потом все более наглеющий смех.
Так смеются, не разжимая губ. Не откровенный хохот — торжествующий, издевательский, исполненный наслаждения звук, от которого все содержимое поезда — от щенка, перевозимого за пазухой толстого веснушчатого мальчишки, до самого машиниста, носящего гордое звание «двадцать девятый» — все эти люди и звери, включая юного абитуриента, впали в панику, граничащую с помешательством.
Этот тоннель еще не помнил таких звуков. Такого отчаянного крика. Такого звона разбиваемого стекла; самые сильные, наделенные непомерным инстинктом самосохранения, успели выдавить окна, оттеснить женщин и детей и выскочить из замкнутого пространства вагонов — чтобы тут же угодить под колеса, потому что поезд пришел в движение.
Смех не стихал. Он вырывался из всех динамиков, и там, снаружи, от этого смеха цепенели стоящие на эскалаторах люди, и сами эскалаторы под их ногами цепенели тоже; женщины в форменной одежде и полицейские с рациями метались, не зная, кого звать на помощь; толпы, ожидавшие поездов на станциях, сбивались в стадо, стремясь как можно дальше отойти от края перрона — потому что все поезда, оказавшиеся на то время в тоннелях, завели жуткий неудержимый хоровод.
Абитуриент, забившийся в угол — а только в темном углу можно было спастись от десятков тяжелых ног — видел, как пролетают мимо станции. Белая вспышка, перемена тона в песне проводов — и снова крик, и снова грохот, и полная темнота, потому что свет в вагоне давно погас… И вцепившиеся друг в друга люди. И резкий, острый запах чьих-то испражнений; и смех, проникающий даже в зажатые ладонями уши. Смех, вселяющий покорность. Чувство обреченности. Все…
«Инцидент в метро» продолжался двадцать две минуты; потом женский голос, смеющийся в динамиках, презрительно хмыкнул напоследок — и ушел. Отдалился.
Потом, когда части гражданской обороны спустились в тоннели, когда смогли потушить пожары, когда поезда с разбитыми прожекторами удалось подогнать к станциям, когда потянулись наверх носилки с пострадавшими — тогда в потоке едва держащейся на ногах толпы под голубое небо сегодняшнего проклятого дня выбрался юный абитуриент, любитель метро. Он брел по улице, не замечая, что брюки его мокры; его показания, записанные на служебную видеокассету, спустя сорок минут попали на глаза Великому Инквизитору. Попали в числе множества других, одинаково бессвязных и беспомощных.
Завтра юноша вернется домой.
А еще через неделю облысеет, как бильярдный шар. От жестокого стресса.
Хотя, если вдуматься, зачем бухгалтеру волосы?..
х х х
Старик нехорошо себя чувствовал — с самого утра. Праздник оказался под угрозой; однако пятилетний внук, собравшийся было устроить громкий скандал, притих после короткого разговора с матерью. Малыш, чья голова еле-еле поднималась над обеденным столом, впервые в жизни смог сознательно сопоставить в душе «хочу на праздник» и «дедушке плохо», и сделал выбор, и смирился, и притих; старик растрогался. Старик взял себя в руки, положил под язык сильно пахнущую таблетку и повел внука на небывалое зрелище — традиционные гонки воздушных шаров.
Еще вчера поговаривали, что в связи с последними событиями в Вижне гонки будут отменены; еще вчера старик знал, что этого не случится. Слишком большие деньги летают на этом празднике, слишком большие деньги стоят за каждым из рекламных щитов, слишком много уважаемых стран прислали на праздник своих представителей, слишком серьезная вещь традиция, ее просто так не отменишь…
Билеты были куплены заранее. Недорогие, но вполне сносные — не поднимаясь с деревянной трибуны, можно было разглядеть большую часть поля. А уж мальчишка, стоящий у деда на коленях, и подавно видел все на свете, а когда шары поднимутся в небо, зрителями станут и те, кто не купил билета, кто толпится сейчас за оградой, за частой — дань предосторожности — цепью полицейских со щитами и дубинками. Мальчишка на дедовых коленях вертел шеей, не зная, куда в первую очередь смотреть: на парад экипажей, отдающих рапорт Председателю общества воздухоплавателей, или на вооруженных дядек в красивой форме, в касках, со свистками, рациями и пистолетами…
Старик глубоко вздохнул. Свежий воздух, слабый ветерок — ему сделалось значительно лучше. Он почти не ощущает сердца, и хорошо все-таки, что он не позволил себе расклеиться. И как безудержно радуется пацан…
Дали старт.
Канаты, до сих пор удерживавшие на земле все эти немыслимые цветные сооружения, с видимым облегчением лопнули; трибуны завопили, приветствуя любимцев, изливая свою бурную радость в синее безоблачное небо этого дня. Восторг от экзотического зрелища, бравурной музыки и хорошей погоды обернулся всеобщей неопределенной веселостью; мальчишка топтался на коленях деда, вопя и подпрыгивая, зачарованно провожая взглядом пестрые шары, поднимающиеся все выше — да и сам старик, вот уже много дней пребывающий в глухой депрессии, ощутил свежее прикосновение ветра.
— Пошел! Пошел! «Ястреб» выше всех пошел, смотри, деда!..
— Итак, дорогие зрители, начался первый этап гонок, и мы с замирающим сердцем наблюдаем…
— Деда, смотри, а у того красного хвост!.. А там вертолет, смотри, деда, там вертолет летает! А смотри-и…
Небо цвело.
Шары поднимались выше, все выше, время от времени на трибуну падала тень — тогда дед с внуком видели солнце, просвечивающее сквозь тончайшую, разукрашенную всеми красками ткань. Разворачивались, причудливо извивались рекламные ленты — у толпы захватывало дух от изобретательности устроителей. Шары парили, то сливаясь с голубизной, то ярко вспыхивая на ее фоне — бока многих из них меняли свой цвет в зависимости от температуры, ветра, еще кто знает от чего; гремел оркестр, кто-то пустил ракету, и его тут же увели за нарушение правил. О чем-то взахлеб кричал комментатор — старик не слушал его, зачарованный зрелищем. Уж если мне так здорово, так необычно… то какими же глазами смотрит на это пацан?..
В этот момент самый большой и самый высокий шар, представляющий, кажется, огромную обувную фирму и называемый, кажется, «Ястребом» как этот шар вдруг съежился, будто гнилая груша, и внезапно стал терять высоту.
Испуганно закричали трибуны; шар опустился так низко, что из-под расписной корзины шарахнулись зеваки — по счастью, далеко за ограждением, там, где не было трибун, где народа было поменьше; почти коснувшись земли, шар вдруг стремительно раздулся снова, и люди завопили уже от восторга — в очертаниях его ясно проступила клоунская физиономия, с круглым носом и оттопыренными ушами, с весело растянутым ртом.
— Вот это да, — радостно сказал старик. — Раньше такого… гляди-гляди, раньше такого не делали!..
Комментатор, которому тут бы и залиться соловьем, почему-то молчал, зато оркестр гремел все энергичнее; «Ястреб», чье название никак не соответствовало теперь форме шара, поднимался все выше, и раздувался еще, и скоро сделался как два «Ястреба», и люди на трибунах разинули рты, потому что шар, казалось, занимал собой полнеба, прочие казались рядом с ним просто бусинами, мелюзгой.
— Смотри-смотри! — повторил старик. — Раньше такого…
Трибуны удивленно примолкли.
Шары вели себя странно; один вращался, поднимаясь и опускаясь по туго закрученной спирали; другой подергивался, раскачивая корзину, и было видно, как экипаж судорожно цепляется за пляшущие борта. Третий сплющился, сделавшись почти плоским, четвертый вытянулся в сосульку, пятый вертелся юлой, все быстрее и быстрее, ненормально быстро, и рекламные ленты развивались вокруг, как сиденья цепной карусели…
«Ястреб» продолжал расти. Комментатор молчал; старик оторвал глаза от неба.
Посреди зеленого поля стоял Председатель общества воздухоплавателей, и лицо у него было белое, как тарелка. Перекошенное ужасом лицо.
Старик беспокойно заерзал. Обернулся к внуку — и потому не увидел.
А видеть стоило.
За мгновение до взрыва «Ястреб» вспыхнул, как бумага — и сразу же лопнул, разнося по всему небу черно-красные горящие клочья.
Трибунам понадобилось несколько секунд тишины.
Полной тишины, в которой не нужно и кощунственно гремел оркестр; потом и трубы нестройно смолкли, и, будто бы дождавшись паузы, разорвался огнем другой шар — из далекой заморской страны, зеленый с серебром, и огненные клочья посыпались на головы обомлевших людей.
А потом вмешался и ветер.
Ветер подхватил вопль, вырвавшийся одновременно из всех глоток, завернул его смерчем и подбросил вверх — вместе с оставшимися шарами, потерявшими управление, сверкающими, будто елочные игрушки, и такими же хрупкими; о зеленое поле, хранившее память о недавнем параде, тяжело грянулась обгоревшая корзина с экипажем погибшего «Ястреба», взметнулись комья земли и вырванная с корнем трава — и только тогда люди на скамьях вскочили.
Цепь полицейских, потрясенных, как и прочие свидетели ужаса, цепь всех этих увешанных оружием полицейских продержалась пятнадцать секунд. Люди кинулись прочь, немилосердно давя друг друга.
Старику казалось, что он один смотрит вверх. Только он видит, как шары увлекает вихрем — за полминуты они оказались страшно далеко, над городом, над жилыми кварталами, и последовательно, выдерживая ровные методичные паузы, принялись взрываться, превращаться в клочковатые факелы, падать, падать…
Старик ясно представил свой старенький двор. Младшего внука в синей коляске и свою дочь, привычно развешивающую пеленки на плоской крыше; огонь и смерть, валящиеся с чистого неба…
Больше он ничего не видел.
Сильная боль в сердце и наступившая затем темнота лишили его возможности наблюдать…
Великий Инквизитор Вижны, просматривавший потом списки погибших, пропустил фамилию господина Федула, бывшего в свое время блестящим директором третьего Виженского лицея. Неизвестно, что почувствовал бы Великий Инквизитор при виде этой фамилии в скорбном перечне; он не увидел. Слишком длинные оказались списки.
х х х
«Избыток пряности вредит блюду, как юноше вредит порой избыток веселости… Кухарка знает, что меня отвращает запах тмина.
Сударыни мои творят поначалу не убийство даже — балаган. Фарс, от которого кровь стынет в жилах; играют ли они, как кошка с мышью, либо черпают силу в страхе напуганных толп? Ибо сударыни мои сильнее с каждым днем, и люд бежит из городов, забиваясь в леса и ущелья, дичая…
…А кто вам сказал, что мироздание, каким мы его мыслим, останется неизменным навеки?..
Эдак мне никогда не избыть обвинений в крамоле…
Сударыни мои ведьмы не желают преображать мироздание; так волк, живущий в одном загоне с курами, не желает менять окружающую его сущность, он просто питает себя необходимой ему пищей…
Тягостная тень висит над моей душей. Я не знаю, что будет завтра…»
х х х
Вечером началось столпотворение на вокзалах.
Говорили, что некая прорицательница, вот уже полвека безвылазно живущая в сыром подвале на окраине Вижны, с определенностью заявила о надвигающемся «веке ведьм» — что для простого обывателя равнозначно концу света. Говорили, что высшие государственные чины знали об этом давно и подготовили для себя отступление — говорили, что у самого Великого Инквизитора в любовницах ведьма-матка…
Дикторам, увещевавшим с экранов, не верили. Может быть, потому, что на дне их профессионально доброжелательных глаз жила паника; все новости, даже из самых дальних стран, были удивительно похожи на хронику виженского вокзала.
За третьеклассный билет на поезд платили по цене золота. Не перронах ревели увозимые за город дети — почти все они ощутили в эти дни неясный страх, и многие, в том числе воспитанные школьники, просыпались по ночам с криком, на мокрой простынке; по дорогам тянулись вереницы машин и автобусов, летняя Вижна пустела на глазах.
По улицам метался черный дым. Проклятые шары, участвовавшие в традиционных гонках, обрушились на пригород и выжгли целые кварталы; вся пожарная охрана Вижны день и ночь стояла на ушах. Пожары не желали угасать, и, задавленные, возрождались снова; из ожогового центра носились туда-сюда белые санитарные машины.
Пикеты и шествия запрещены были постановлением Государственного совета — а потому людей, явившихся требовать защиты ко Дворцу Инквизиции, разогнали струями воды.
Природа, до сего времени равнодушно наблюдавшая за человеческой суетой, наконец-то решила внести в происходящее собственную лепту: посреди лета, пусть и прохладного и дождливого, грянул вдруг промозглый осенний холод. Ничего не подозревавшие июльские цветы пожухли за одну ночь, прихваченные инеем.
Герцог утвердил постановление Государственного совета о введении в городе чрезвычайного положения. Клавдий Старж подписал приказ об аресте всех без исключения виженских ведьм.
Дорожные бригады, мобилизованные Инквизицией, устанавливали на перекрестках каменные плиты с изображением знака Пса. Из городского центра ритуальных услуг изъяты были все камни, приготовленные для надгробий, и в подвалах Дворца над ними трудились посменно пятеро мощных маркированных инквизиторов; знак был призван ослабить ведьминскую силу. Город, уставленный плитами, очень скоро стал походить на обширное кладбище; Клавдий не обманывал себя насчет эффективности этой меры. Возможно, это создаст ведьмам небольшие сложности — только и всего…
Арестованных ведьм вывозили в крытых грузовиках. Только неинициированных; действующие, как правило, получали приговор в течение суток. Конвоиры требовали премиальных за риск — потому что два случая побега, один за другим, погубили троих человек и покалечили еще четверых; палачи требовали пополнения, бронекостюмов и опять-таки премиальных. «Дешевле раскошелиться сейчас, чем платить потом пенсии нашим семьям».
В ответ на запрос о деньгах министр финансов скрутил тугую оскорбительную фигу. Клавдию пришлось зловеще оскалиться и призвать в свидетели герцога; финансирование было дано, но Клавдий не испытал от этого ни радости, ни удовлетворения.

 

«…Ибо матка, матерь-ведьма, затаилась так близко, что я не могу спать, чуя ее дух… И не далее как сегодня я схвачу ее шею железными клещами, которые уже выковала моя воля…»

 

— Патрон, один человек звонит вам вот уже второй день… по частному делу. Соединить?
— Имя?
— Юлиан Митец…
— Следовало доложить раньше… Соедини.
Щелчок в трубке.
— Да, Юлек, я слушаю…
— Клавдий… Силы небесные, Клав, я уже не чаял до тебя добраться…
— Сейчас тяжело, Юлек. У меня минута времени… Я слушаю.
— Клав, я… ты можешь сказать мне, что происходит? Прямо все с ума посходили, никто не верит этим сводкам, ведьмы… Клав, если не можешь сказать, то хоть намекни… Уехать? За границу? Так, говорят, за границей то же самое…
Клавдий прикрыл глаза. В стекло молотил по-осеннему холодный дождь. Кажется, даже со снегом.
— Нет надобности уезжать… Сиди у себя, только в Вижну не показывайся, избегай людных мест и Назара не пускай… Все обойдется, не трусь.
— Клав, ты серьезно говоришь? Ты уверен?..
— Извини, Юлек, у меня действительно нет времени. Как-нибудь встретимся, запасись вином… Привет.
— Да, Клав… Да, извини… до свидания…
Трубка легла на рычаг.
На душу Клавдия лег камень.
Ему было неприятно, что Юлиан так и не спросил о судьбе Ивги.
Хотя что услышал бы он в ответ? «Я сам позабочусь о ее судьбе, как позаботился о судьбе всех виженских ведьм»?..
х х х
Сперва было нападение на отряд, конвоирующий за город партию неинициированных ведьм. Нападавшие, все как один хоккеисты клуба «Вижна», десять здоровенных парней, вооруженных десятком клюшек и парой дамских пистолетов, наголову разбили конвой и в течение восьми с половиной минут освободили ведьм, причем эти последние провалились потом как бы сквозь землю. Оставшиеся в живых конвоиры клялись потом, что слышали смех, «как в метро», и что коренастые, стриженные под ноль спортсмены отбрасывали тени стройных женщин с длинными волосами; Клавдий морщился, как от боли, подолгу водил ладонью над крупной картой пригородов, выслушивал доклады районных инквизиторов и время от времени бросал опергруппу в отдаленную, ничем не примечательную точку охваченного паникой города.
Дважды или трижды опергруппы находили на указанном месте покинутое, еще теплое гнездо. Нашли еще один зал для инициаций — на сухом дне пустого школьного бассейна; трижды облава оказывалась удачной, и жертвами опергрупп стали две матерых и четыре новоиспеченных ведьмы.
От прежних ведьм — таких привычных Клавдию, коварных и прямолинейных, трусливых и отважных ведьм «мирного» времени — этих пойманных «сударынь» отличало полное безразличие к собственной судьбе. Они лишены были инстинкта самосохранения. Они оставались равнодушны и к посулам, и к пыткам, их совершенно не интересовали сроки собственной казни, и даже новообращенные, прошедшие инициацию несколько дней назад, уже не содержали в душе ничего человеческого. При словах «нерожденная мать» в их глазах на мгновение вспыхивали издевательские желтые огоньки — и это была единственная реакция, доказывающая, что пленницы не глухие.
Клавдий не пытался заглянуть с помощью Ивги в мир их побуждений. Себе он объяснил это тем, что метод «перископа» не оправдал надежд; на самом деле, возможно, виной тому были гадливость, испытываемая им перед этими жуткими душами, и нежелание погружать в них Ивгу. Кто знает, как скажется на девчонке подобное переживание.
Следующим событием было то, что дуэт молодых перспективных инквизиторов хитроумным образом изловил для Клавдия «трамвайщицу». Бывшую стриптизершу ночного клуба «Тролли», за которой сам Великий Инквизитор гонялся на машине с выбитым передним стеклом. Которую он не на шутку подозревал в том, что она…
На эту мысль его натолкнул укачиваемый на руках серебристый шарф. Мать, колыбельная… Матка. Нерожденная мать. Или уже рожденная?..
Она криво улыбнулась — приветствуя врага, уже однажды ей проигравшего; она была небывало мощная щит-ведьма, только и всего. С колодцем восемьдесят пять. С железной защитой, с профессиональным и артистичным бесстыдством ночной танцовщицы.
— Твоя мать отреклась от тебя, Ани.
Нет, он не сбил ее с толку. Ни на мгновение; ответом была снова улыбка, на этот раз презрительная.
— Иначе почему же она позволила тебе попасть в мои руки? Ты ведь умрешь сегодня же, Ани, костер для тебя сложен…
Ни страха, ни замешательства.
— Где твоя мать, Ани? Где твоя великолепная мать? Укажи мне дорогу. Она не будет против.
— Ты так этого хочешь?
Голос ведьмы голос обладал обертонами, от которых беззвучно напряглись стражники в темных углах. Голос проникал под кожу, расслаблял, вибрировал, издевался.
— Ты умрешь, Великий Инквизитор.
— Все умрут.
— Все умрут тоже, но ты умрешь раньше… на костре. Нерожденная мать ждет тебя… будет ждать…
— Так ждет — или только собирается?
— Ты не поймешь… Довольствуйся тем, что видишь глазами. Мне тебя жаль.
В подтверждение своих последних слов она действительно улыбнулась с сочувствием. И замолчала; и — Клавдий знал — до самой смерти не сказала больше ни слова.
х х х
Спустя пять минут после того, как на стол Клавдия лег отчет о казни стриптизерши, случилось еще одно событие.
В кабинет с неприличной поспешностью заскочил референт. Уже по одному лихорадочному блеску его глаз Клавдий понял, что дело исключительное.
— Патрон, там… к вам… Его сиятельство герцог. Э-э-э…
Клавдий с отвращением покосился на переполненную пепельницу. Оглядел комнату, увитую полотнищами дыма, будто сизыми удушливыми бинтами. Ни один герцог Вижны сроду не бывал в этом кабинете, ни один Великий Инквизитор не удостаивался такой чести… Если это, конечно, честь.
Он поднялся навстречу гостю, стараясь точно выдерживать пропорцию между собственным достоинством и подобающим почтением. В его, Клавдия, жилах не набралось бы и стакана столь благородной крови, какая доверху наполняла особу герцога; его сиятельство был высок и сутул, со слегка отвисшими щеками и глубокими ямами глазниц. На дне этих ям, напоминавших Клавдию ловушки в земле, сидели хищные, ядовитые, жесткие глаза.
— Вы слишком много курите, господин Великий Инквизитор.
Многообещающее начало разговора, угрюмо подумал Клавдий. Вроде бы неофициальное. Вроде бы с интонациями удрученного папаши, которому надоели неуспехи сына по математике. Любопытно, а не назначен ли на завтра внеплановый Совет кураторов. Такое уже бывало — тайно от Великого Инквизитора рассылались приглашения, и, представ в один прекрасный день перед собранием бескомпромиссных коллег, глава Инквизиции вдруг обнаруживал, что из-под его зада чудесным образом вылетело высокое кресло…
Герцог задумчиво оглядел кабинет. Прошелся взглядом по трем дознавательным символам; вздохнул. Закашлялся — вероятно, от табачного дыма; Клавдий со вздохом включил кондиционер.
Кто там — его наиболее вероятный преемник? Куратор Ридны, который и так пропустил пять лет — из-за этого выскочки Старжа…
О чем, собственно, эти мысли. И чем же выскочке Старжу так дорога эта тягостная, в общем-то, власть, если на пороге конца света… Да, именно так можно это назвать, если это и будет преувеличением, то совсем незначительным… Если на пороге конца света он так боится за кресло. И готов сражаться за него — зубами и когтями…
— Вы не предложите мне сигарету, господин Великий Инквизитор?
Герцог не курил. Это было известно любому мальчишке; герцог когда-то даже выступал в передаче «Здоровье», это, правда, было лет десять назад, когда сухощавое тело его сиятельства еще годилось для позирования в плавках, на бортике бассейна…
Клавдий вспомнил Ивгу. Что это их всех так потянуло на курево…
Герцогу он не мог отказать, как Ивге. Он поднялся и протянул пачку — и уже по тому, как его сиятельство взял в руки сигарету и как потянулся к огоньку, понял, что когда-то давно герцог дымил, как сталеплавильный завод. Память рук, память жестов. Вот тебе и передача «Здоровье».
— Я ознакомился с вашими отчетами, господин Великий Инквизитор…
Клавдий пожал плечами, будто говоря — делаем, что умеем.
— Собственно говоря, положение дел в столице… хм-м…
Хорошее начало разговора, подумал Клавдий устало. Вялое пережевывание вареных, как вермишель, слов, за которыми стоит нечто большее. Нечто, с чем герцог, собственно, и явился в кабинет с дознавательным знаком.
— У меня есть основания считать, что вскорости положение ухудшится, — сказал Клавдий, стряхивая пепел. — У меня есть основания предполагать, что ни один ныне здравствующий Инквизитор не будет в своих прогнозах оптимистичнее. И откровеннее, ваше сиятельство, ни один Инквизитор не будет тоже.
Герцог затянулся так глубоко, что дым достиг, кажется, самых его ступней, неестественно маленьких, почти как у женщины. Сейчас мы узнаем, с чем ты ко мне пришел, подумал Клавдий почти злорадно. Теперь я навязал тебе тональность разговора, на которую ты, гусь, не рассчитывал; я не стану играть с тобой в твои игры, я твой подданный, но никак не подчиненный. Ну-ка, попробуй, упрекни меня!..
Герцог молчал. Длинная сигарета в его пальцах медленно таяла. Глубоко сидящие глаза смотрели в пол; Клавдий с некоторым беспокойством ощутил, что до сих пор не может понять, из какой колоды герцог взял приготовленный для него козырь. Если это вообще козырь. А не, к примеру, мина.
— В моем отчете, — начал Клавдий медленно, — упущены некоторые соображения, которые я не хотел бы доверять бумаге. Я готов изложить их вам… Но сперва, вероятно, мне следует выслушать те слова, ради которых я был удостоен чести вашего посещения?
Молчание герцога становилось невыносимым. Это уже не пауза, не воспитательная мера, применимая к чиновникам всех рангов, — это почти приговор. Непонятно, что еще можно сказать после десяти минут такого молчания.
Клавдий вздохнул. Вытащил из пачки следующую сигарету. Передумал, отложил в сторону. Оперся подбородком о сплетенные пальцы. Что же, он подождет.
— Полчаса назад записали мое обращение к народу, — сказал герцог медленно, и что-то в его голосе заставило Клавдия вздрогнуть. — Обращение-увещевание, с покровительственной улыбкой и мягкими интонациями… Какое счастье, что я обучен этому с малолетства. Я делаю вид, что ничего не происходит. И так убедительно, что многие верят…
Герцог с трудом оторвал глаза от пола; его сутулые плечи ссутулились еще больше:
— Клавдий… Мы никогда не были друзьями. То, что я сейчас скажу… Оно не для прессы. Оно только для вас… Я чувствую себя капитаном корабля, который под бравурную музыку идет ко дну, в то время как я уверяю команду и пассажиров, что все идет по плану и ситуация под контролем… — он вздохнул. — Мне звонили… уже трижды. Главы сопредельных стран, вы понимаете о ком я… И у них то же самое.
Теперь молчал Клавдий.
Некая тайна, принесенная его сиятельством в кабинет Великого Инквизитора, теперь обнаружила себя и оказалась всего лишь страхом. Особенно тягостным потому, что носитель его трусом отродясь не был.
Герцог вздохнул:
— У меня в бумагах, Клавдий, ворох доносов на вас. Заявления от некоторых кураторов, в которых вы объявляетесь самодуром, доведшим ситуацию с ведьмами до беспредела… что в любовницах у вас некая авантюристичная особа, ведьма, имеющая на вас несомненное влияние… Нет, не смотрите так, у меня и в мыслях нет оказывать на вас давление. Часть моих источников утверждает, что среди всех ваших женщин это некий особенный случай… Что вы ее безрассудно любите и покрываете в то время, когда к прочим ее товаркам применяются самые жесткие меры… Погодите, я закончу. Среди моих источников есть также мнение, что вы ведете двойную игру, Клавдий. Что вы уже отловили эту самую… матку. Вот она, живет в вашей квартире… Что вы держите ее, пока неинициированную, в рукаве, как убойный козырь. Видите, Клав, насколько я откровенен, ведь если это так…
Герцог многозначительно замолчал. Клавдий не выдержал и отвел взгляд.
Вот оно как. И все труднее удерживать на лице маску бесстрастия. Хочется глупо захлопать веками, как игрушечная сова в витрине детского магазина. До чего свежо смотрят на мир источники господина герцога…
Он заметался, пытаясь увидеть чужими глазами Клавдия Старжа, идущего под ручку с Ивгой Лис. Да, странное впечатление, да, противоречивое… При желании здесь можно увидеть и «любовь», и даже «козырь в рукаве»…
— Иными словами, — проговорил он медленно, — вы подозреваете меня всего-навсего… в измене?
Что-то дрогнуло в его голосе. Что-то такое искреннее, что даже герцог смутился, и глубоко сидящие глаза его нервно моргнули:
— Нет. Нет, что вы, Клавдий… Я мог бы всего этого не говорить. Но я поставил вас в известность, это лишний раз доказывает мое доверие к вам, как к руководителю важнейшего ведомства…
— Инквизиция не ведомство, — Клавдий смотрел в потолок. — Инквизиция во все времена была сама по себе, империя Инквизиции… Ваше Сиятельство, признайтесь — вы были страшно огорчены, когда этот пост занял именно я.
Герцог посмотрел на свою руку с догоревшей сигаретой. Посмотрел на стоящую рядом пепельницу; нерешительно вздохнул, будто не зная, как именно соединить эти два предмета.
— Дорогой господин Старж. Был ли я огорчен или обрадован — какое это может иметь значение… теперь?
— Разве никакого? — удивился Клавдий.
Герцог поджал губы:
— Вам мерещится заговор… Да, одно время я прикладывал некоторые усилия, чтобы вас, так сказать, сместить… Но не теперь, когда… Короче, не теперь.
Последовала продолжительная пауза. Двое, сидевшие по разные стороны длинного стола, напряженно смотрели друг другу в глаза.
Первым отвернулся Клавдий.
— Хорошо. Откровенность за откровенность, ваше сиятельство… Эта женщина, которой так много внимания уделяют ваши источники — ведьма с повышенной восприимчивостью. Я использую ее в работе… Она была невестой сына моего друга, и потому я считал себя обязанным… немного ей помочь. Это все; что до матки, то, ваше сиятельство, любой эксперт подтвердит вам, что до самого обряда инициации будущая сущность ведьмы не установима никоим образом. Более того, в первые часы-дни после инициации эта сущность находится в «плавающем» состоянии — рабочая ведьма, к примеру, может запросто дорасти до воина. Из той же Ивги с ее сверхчувствительностью может получиться ординарнейшая из ведьм, слабая, с мелким «колодцем»… Это при том, что я сделаю все возможное, чтобы она никогда не инициировалась. Это при том, что мои личные чувства — даже любовь, если бы она не была вымыслом ваших источников, если бы она действительно существовала, даже самая что ни на есть страстная любовь стареющего мужчины к длинноногой соплюхе — никогда не будет иметь ни малейшего влияния на мои поступки. Это я вам могу со спокойной душой гарантировать; я сказал все, что вы хотели услышать?
— Спасибо, — медленно отозвался герцог. И еще раз, после паузы: — Спасибо… Ваши женщины — ваше личное дело, Клавдий. Ваши методы работы… тоже. Ваша откровенность… за нее спасибо. Теперь скажите мне без лишних слов — что происходит?
Клавдий вздохнул.
Он говорил, откинувшись на спинку кресла, удобно утопив затылок в кожаной подушке; он говорил безостановочно пятнадцать минут, и глаза герцога понемногу приобрели прежний блеск и хватку. Клавдию показалось, что в его череп ввинчиваются два стальных шурупа. Наконец, он замолчал и перевел дыхание.
— Благодарю за урок альтернативной истории, — пробормотал герцог глухо. — Пять неурожайных лет кряду, чума и голод — да, все это обычно приписывают ведьмам… Но и ту смуту четырехсотлетней давности, государственную измену, кровавую распрю между наследниками герцогского трона вы тоже спишете на ведьм?..
Клавдий прикрыл глаза:
— Списать на ведьм все человеческие грехи… Я, ваше сиятельство, испытываю к ведьмам нечто вроде родственного чувства. Нет, не спешите меняться в лице, может быть, никто из людей не ненавидит их так сильно, как я… Но они мне не чужие. Это профессиональное; я скорее стану оправдывать ведьм и обвинять спесивых удельных князьков, потому что эти последние шли по трупам исключительно в угоду своей алчности, в то время как ведьмы… просто слушались своей природы.
Клавдий перевел дух. Герцог не сводил с него глаз; на дне глубоких глазниц лежало удивление.
— Ведьмы слушаются своей природы, как никто. Прошло четыреста лет… Новая матка пришла.
Клавдию показалось, что последние слова его не растаяли, как положено звукам человеческого голоса, а непонятным образом зависли под потолком. Вместе с космами сигаретного дыма. Именно так, наверное, остается висеть в зале суда неожиданно суровый приговор.
И герцог это тоже почувствовал. Помолчал. Нервно дернул отвисшей щекой:
— Гуманисты… зараза. Доигрались… Доигрались в человеколюбие… ведьмолюбие, з-зараза заразовна…
Клавдий не отвел взгляда:
— В истории человечества, ваше сиятельство, были времена и государства, исповедовавшие «вариант-ноль». Мир без ведьм.
Герцог молчал.
— Вы понимаете, ваше сиятельство, о чем я… Ведьм не делалось меньше, зато жизнь в «нулевых» странах становилась невыносимым подобием военного завода. Единообразие, железный режим и вечный страх перед этим режимом. В результате — еще большая кровь, взрыв… Вы знаете лучше меня.
Герцог опустил веки:
— И?..
— Глупо упрекать себя… В «гуманизме». Мы шли по единственно возможному пути… Теперь мы ищем способ уничтожить матку.
— Она на нашей территории? — быстро спросил герцог. — Точно на нашей?..
Клавдий усмехнулся:
— Традиционно на нашей территории. Традиционно. Памяти Атрика Оля…
Снова зависло молчание. Долгое, долгое, бесконечное.
— И вы знаете, Старж, каким образом этот ваш предшественник… совершил свой подвиг?
Клавдий заколебался. Сказать «да» означало соврать. Сказать «нет» означало признаться в бессилии.
Герцог пожевал губами:
— Вероятно, он ходил на нее с серебряным ножичком? Таким, как висит здесь у вас на стенке?
Клавдий невольно поднял голову. Да, справа от входа висел на гвозде серебряный ритуальный кинжал, которым ведьма из Одницы оборвала нить собственных злодеяний. На стадионе, во время концерта, едва не обернувшегося грандиозной мясорубкой. «Много-много парного мяса»…
— Не думаю, — сказал Клавдий тихо. — Скорее, ему удалось нащупать ее нервные центры… И нанести точный удар. С помощью, скажем, архаичного рупор-заклинания.
— Точечный, — сказал герцог задумчиво.
— Что?..
— Точечный… Рупор-заклинание — это хорошо. Но с тех пор прошло четыреста лет…
Клавдий ощутил беспокойство. Страх, живущий в душе герцога, не сделался меньше, но стал куда определеннее; герцог не стыдился своего страха. Герцог смотрел мимо Клавдия, на дознавательный знак.
— Я далек от паники, Старж… Пусть мои слова не покажутся вам воплем паникера. Я, как вы знаете, еще и верховный главнокомандующий… А у современной армии есть средства получше, чем даже ритуальный кинжал. Я дам вам… это будет выглядеть как телефонная трубка. Допуском будет отпечаток вашего пальца в сочетании с кодом; дальше вам останется только ввести координаты — и время. Выследите свою матку, и поскорее, пока наши отчаявшиеся соседи не закидали нас бомбами… Постарайтесь сами держаться… подальше. И хорошо бы это не был населенный пункт… вы меня понимаете.
— Не понимаю, — сказал Клавдий медленно.
Герцог вымучено улыбнулся:
— Понимаете, чего там… Может быть, это обидно, но Инквизиция в нашем мире — не самая сильная сила, Клав. На настоящее время ничего нет лучше хорошей ракеты с подходящей начинкой… Вы передадите на пульт координаты. В назначенное вами время состоится точечный ядерный удар… Вы догадываетесь, что это последняя мера. Испробуйте сперва свои кинжалы и все рупор-заклинания.
Клавдий молчал. Герцог дернул щекой:
— Может быть, вам странно, что я настолько вам доверяю?
Клавдий почему-то вспомнил Хелену Торку. Горящий театр, «вы были добры»…
— Ваше сиятельство может быть уверенным, что я оправдаю это доверие, — отозвался он сухо. — Ровно как и в том, что крайние меры не понадобятся. Я принимаю… предложение, но не для того, чтобы им воспользоваться.
Герцог помедлил и неуверенно кивнул.
Кажется, темный комок страха, побудившего его сиятельство на этот разговор, только теперь немного ослабел.
х х х
— Значит, вы меня все-таки сдаете?..
— Ивга, это ведь не тюрьма и не стража. Ни одна виженская ведьма не имеет теперь права на свободу… Пойми меня правильно.
Она молчала, но ее взгляд был верхом красноречия.
Клавдий много бы дал, чтобы избавить их обоих от этой сцены — но тянуть дальше было никак невозможно. Если он хочет, чтобы к его приказам относились серьезно — он должен как минимум уважать их сам, хотя бы не попирать сапогами. И визит герцога попросту подтвердил давно известное правило: не хочешь, чтобы в доме следили слуги — вытирай ноги о коврик у двери.
Ивга не могла более жить в его явочной квартире, но и заключать ее в тюрьму он тоже не хотел, а потому в приказном порядке освободил в изоляторе одну из комнат для отдыха персонала. Персонал был, вероятно, недоволен; в этой казенной комнате имелось даже некое подобие уюта, там было все, необходимое для жизни — и штатная охрана, в надежность которой Клавдий верил совершенно.
Внося Ивгу в документы как профилактически задержанную, Клавдий испытывал не облегчение — все же освободил от некой неловкости свою профессиональную совесть — а глухое раздражение и темный стыд. И чувство вины — потому что, уже подписывая распоряжение, знал, как будет выглядеть их с Ивгой беседа. И перед глазами у него уже тогда стояло Ивгино лицо, смертельно оскорбленное, с сухими яростными глазами, с рыжими космами, разметавшимися, как костер…
— Ивга, — сказал он так мягко, как только мог. — Когда эти дурацкие времена закончатся… А они ведь закончатся когда-нибудь… Снимем тебе квартиру. С окнами на реку. Будешь жить, как хочешь, ключ будет только у тебя… Если пожелаешь, можем даже над дверью приколотить табличку: «Здесь живет абсолютно свободная ведьма»… Но сейчас нельзя. Надо хотя бы видимость создать, чтобы ни у кого не было повода возмутиться — а почему эта ведьма на особом положении…
— У вас из-за меня неприятности, — сказала она с короткой усмешкой. — Слухи, сплетни, недовольство… Я-то думала, что уж на кого-кого, а на вас повлиять тяжело…
Он сдержал внезапное раздражение. Усмехнулся, показывая, как мало задел его упрек:
— Хочешь, помогу тебе собраться?
— Мне собираться недолго, — сообщила она, глядя в сторону. — Я всю жизнь так… трусики-носочки в сумку, куртка-джинсы, пара кроссовок, билет на поезд — и вперед… Только на этот раз билетом снабжаете вы.
— Хорошо бы ты не обижала напрасно человека, который ради тебя… ладно, молчу, умолкаю.
— Почему умолкаете? — она вскинула голову, заставив ярче вспыхнуть рыжий пожар своих блестящих волос. — Давайте, говорите… Выйдет прекрасный монолог для серийной мелодрамы. «Я так много сделал для нее, она же платит мне черной неблагодарностью…»
Он вздохнул и повернулся к двери, будто собираясь уходить; она догнала его в проеме и вдруг обняла за плечи. Так крепко и так неожиданно, что он замер.
— Клавдий… Мне чего-то муторно. Не оставляйте меня, пожалуйста. Единственный человек, которому… можно, вроде как, верить… Возьмите меня на вечер к себе. Вроде как ребенка берут, чтобы назавтра он веселее в приют топал… Один разочек. Послабление… А? Клавдий, а?..
Он накрыл ладонями ее руки на своих плечах.
Откуда шпионы его сиятельства взяли, что между Великим Инквизитором и его подопечной существует «безумная любовь»? Стандарт мышления — если мужчина в летах и при власти покровительствует красивой девчонке — значит…
Ему вспомнился лисенок из его детства. Несчастный узник за двойной железной сеткой. Вольнолюбивое существо, рожденное в тюрьме и для тюрьмы…
— Ивга, ты на меня сильно обижаешься?
— За что? Да за что же?.. Клав, я же понимаю, я все… Простите меня. Пустите меня… на один вечер, я на диване тихонечко… И даже, если хотите…
Он обернулся.
Она покраснела. Она стояла, мучительно алая, с пунцовыми ушами, со слезами, навернувшимися на глаза:
— Нет… я не то имела в виду… Клав, не смотрите так. Ну простите, простите пожалуйста, я так много видела… мужиков, которых за одно… за это легко купить… Теперь вы обо мне подумаете, что я… А я о вас так никогда не думала, клянусь… Ну что я за дура, ну кто меня за язык…
— Не плачь. Ничего я такого не думаю.
— Правда?..
— Я немножко разбираюсь… в ведьмах. Не плачь.
х х х
Это был самый длинный вечер в Ивгиной жизни.
Первую его половину она провела в совершенном одиночестве, в огромной квартире на площади Победного Штурма, перед темным экраном телевизора. Холодный закат за окнами погрузил жилище Клавдия в нехороший красный свет — к счастью, ненадолго, закат благополучно погас, и Ивга осталась сперва в сумерках, а потом и в темноте.
Тогда она через силу поднялась, нащупала на журнальном столике лампу, щелкнула выключателем и увидела комнату уже в другом, теплом, желтовато-оранжевом цвете; перемена к лучшему не обманула Ивгу. Она вернулась в свое кресло, села и снова уставилась нa темный экран.
Ее жизнь в который раз менялась. Снова резко и нежданно; Ивга еще не до конца понимала, что случится завтра — но интуиция ее, обостренная годами скитаний, не оставляла ни малейшей надежды.
Она сидела, полностью расслабившись в объятиях мягкого кресла, никак не пытаясь обуздать поток медленно тянущихся мыслей. Она отдыхала. Это последняя возможность отдохнуть.
Она думала о тюрьме. Потому что, как бы ни обманывал себя Клавдий — а она понимала, что он себя обманывает — решетка, упавшая за спиной плененной ведьмы, уже никогда не пожелает подниматься. Особенно в Ведьмин век. Особенно если ведьму зовут Ивга Лис.
Возможно, у Ивги потихоньку развивалась мания преследования. Или мания величия, или обе вместе; она сидела перед темным экраном, и в душе ее крепла уверенность, что все тюрьмы, темницы и застенки мира готовы перегрызться между собой, повыбивать друг другу железные прутья и переломать шипы, лишь бы заполучить в свое чрево эту лису, свободного зверя, который не может жить иначе, кроме как на свободе…
За прошедший месяц она стала старше на много-много лет. Не Назар бросил ее и не она бросила Назара — нет, она попросту отказалась от своей мечты, в которой было утро, солнечный луч на полу и звон посуды под руками любимого человека. Мечта ли недостойна ее, она ли недостойна мечты — скорее всего, ни то и ни другое; мечта просто потеряла смысл, сделавшись совсем уж недосягаемой.
Мир, окружавший Ивгу, изменился вместе с ней. Раньше она была просто лисицей, бегущей по осеннему сжатому полю, открытому взглядам и выстрелам; были безжалостные равнодушные охотники, но было и высокое небо, и ельник, где можно спрятаться; теперь охотников стало неизмеримо больше, и поле превратилось в стеклянную шахматную доску, и выбивающаяся из сил лиса видела под собой пропасти и чудовищные провалы, о которых раньше ее слабый ум не мог и помыслить…
Ивга прерывисто вздохнула. Вчера ей снился сон.
Это было мучительное сплетение видений, картин, во множестве добываемых ею из подследственных ведьм. Это были полет над деревьями, кипящее варево, звезда на ржавой игле, распадающиеся лица, невозможно долгие похороны, когда покойник истлевал в гробу, а процессия все шла, шла, шла… Ивга стонала во сне и просила пощады — и пощада пришла.
Ей снилось, что она беременна, но не испытывает от этого тягот — только радость. Ей казалось, что огромный живот ее легок, что нерожденный ребенок разговаривает с ней, и что горло сводит от сладостной, почти невыносимой любви. Ей снилась колыбель, наполненная запахом младенца — умопомрачительным молочным запахом; ей снилась ванночка с плавающим на поверхности цветком. Ей снилась бесконечно разматывающаяся ткань, белоснежная, белая, нежная…
А потом сны наложились один на другой.
Она стояла на холме. Нет, она летела, не касаясь травы босыми ногами; чувство, перехватывающее ее дух, было скорее физиологическим. И извне, cо всех сторон, сверху и снизу она ловила отклики — сперва слабые, потом все ярче, все сильнее… Как будто она факел, окруженный тысячами зеркал. Как будто она мать, к которой бегут, спотыкаясь в траве, забытые и позаброшенные, выросшие в разлуке дети…
Потом она проснулась на мокрой, совершенно мокрой подушке. И со слипшимися от соли ресницами. Вчера…
На кухне оглушительно тикали часы. Ивга спохватилась; поднялась, босиком прошла в коридор, постояла у входной двери. Поднесла к глазам собственные часы на потертом ремешке, старые, много раз бывавшие в починке…
И вспомнила, что это подарок матери. Может быть, единственный. Все, что осталось у Ивги со времен детства.
Часы показывали половину одиннадцатого. Клавдия не было; темный город за окнами молчал, и только время от времени тишину вспарывал звук военного мотора, а темноту — лучи мобильных прожекторов…
Пока Ивга смотрела на часы, они стали. Секундная стрелка в последний раз дернулась и замерла; Ивга вернулась к лампе, покрутила колечко завода, постучала по стеклу.
«Стали мои часы, стали,
Имя мое забудь, стали…
Золотой цветок в мире стали —
Пробил час, и часы стали…»

Она прерывисто вздохнула. Где-то там, в затаившемся городе, в грозно ощерившемся Дворце Инквизиции, сосредоточенно губил ее товарок-ведьм непостижимый человек Клавдий Старж.
На какое-то мгновение ей сделалось нестерпимо жутко при мысли, что он не вернется до утра. Что она так и будет сидеть в полумраке, и ждать, и думать — а он не придет…
Нет, он же знает, что она здесь. Он вернется. Он придет…
Хотя, если вдуматься, что она для него значит? Ее желания, ее страх?..
Инструмент. Зеркальце для перископа; бывшая невеста непутевого парня, оказавшегося сыном старого друга, ну как тут не помочь, ну хоть попытаться…
Она тряхнула головой. Ей не хотелось верить в собственные мысли. В то, чему она сейчас только, вот сейчас дала название…
Этот человек — заброшенный замок, величественный, но полный чудовищ. И такой высокий, что за облаками не разглядеть шпиля; и такой глубокий, что тайне, спрятанной на дне подземелий, никогда не выйти на поверхность…
Ивга криво улыбнулась. Вот где дают знать о себе «художественно-прикладные задатки» — в красивостях, уместных разве что на лубочной картинке…
Этот человек бесконечно далек от нее. Она — случайный прохожий в его жизни; она вызывает жалость, а не сочувствие, любопытство, а не интерес. Этот человек…
Она поднялась и включила полный свет. Постояла, радуясь тому, что вместе с темнотой исчезло и некое царапающее чувство, тоска, готовая довести ее до слез; она улыбнулась собственному отражению в маленьком настенном зеркале. Она уже знала, что никогда больше не переступит порог этого дома, и потому двинулась вдоль стены, ведя рукой по обоям, по гобелену, по книжным полкам, по подоконнику — будто прощаясь.
Дверь в кабинет… Туда она не входила никогда. Не потому, что дверь вечно была заперта — а просто из страха. Будто боясь увидеть на письменном инквизиторском столе чью-то отрезанную голову.
Диван с потертыми подушками… Высокая тумба с одиноким подсвечником на матовой крышке…
Она не думала ничего искать. Будто что-то толкнуло ее под руку — она присела и повернула вниз маленькую железную ручку. Дверца легко открылась, на Ивгу дохнуло бумажной пылью, потому что тумба оказалась доверху набитой картонными, и клеенчатыми, и полиэтиленовыми папками.
Ивга осторожно стала на колени. Преодолевая неловкость, потянула папку, лежащую сверху; развязала тесемки, пробежала глазами по ничего не значащим строчкам — адреса, телефоны, невыразительные незнакомые имена… Бланки заявлений и обращений, доверенность на пользование мотоциклом, судя по дате — десятилетней давности…
Архив? Слишком сумбурно, явно не нужно, случайно…
Ивга вздохнула.
Последней, на самом дне, безжалостно придавленная ворохом бумаг, лежала зеленая клеенчатая папка на кнопках. Протягивая руку, Ивга еще не знала, зачем.
Рывок; картонно-бумажная пирамида качнулась, но устояла.
В папке не было ничего. Только тощая стопка белой чистой бумаги и толстая тетрадка в черной слепой обложке. Ивгин нос дернулся, поймав еле ощутимый, давний, почти неопределимый запах. Неужели духи?..
«Конспект по теории культуры… лицеистки Докии Стерх».

 

«В истории есть множество примеров… когда организация, структура в административном смысле слова… ухитряется испоганить самое прекрасное учение…»

 

Ивга переворачивала страницу за страницей.

 

«Культурологический пласт… во взаимоотношении с религией… Основным смыслом старой байки о Клопе и Мухе является…»

 

Из тетради выпал свернутый вдвое листок. Ивга поспешно подобрала, вложила на место; листок развернулся, почерк писавшего эту записку здорово отличался от почерка «лицеистки Докии Стерх»:

 

«Не в нижней кофейне, а в той новой забегаловке в тринадцать тридцать, я тебе нарисовал, как пройти…»

 

Несложный чертежик.

 

«…Дюночка, каждая минутка твоего драгоценного опозданьица гвоздик мне, сама понимаешь, в какое место… Отпросись, будь добра, с пары… Остаюсь вечно твой — я…»

 

Ивга облизала губы. Ее вдруг охватила дрожь, будто она сунулась в недозволенное — и все же вместо того, чтобы спрятать тетрадь, она пролистнула еще несколько страниц вперед. И наткнулась на новый листок скорее, бумажный огрызок, неровно вырванный из ученического блокнота:

 

«Дюночка, не дуйся, я не виноват. Я люблю тебя, Дюн, не злись. Клав».

 

Ивга закрыла тетрадь. С трудом застегнула проржавевшие кнопки. Поспешно, даже суетливо засунула папку на место, на самое дно пропахшей бумагами тумбы. Щелкнула железной ручкой — и в этот самый момент услыхала поворот ключа.
х х х
Клавдий уснул в кресле. Ивга вошла с горячим чаем на подносе — и остановилась в нерешительности.
Руки Клавдия покоились на подлокотниках. А на лице лежала печать такой неподъемной, такой свинцовой усталости, что Ивга прикусила губу. Поставила поднос на столик, сама подошла и уселась у подножия кресла, на пол.
Ну вот, а она хотела ему сказать… Впрочем, наверное, все к лучшему. Сказать можно и сейчас. Так даже лучше — пусть он не слышит.
— Клавдий… Клав…
Где-то там, далеко-далеко, спали в своем загончике белые гуси. Спали, прижавшись друг к другу теплыми крыльями, и видели во сне, как славно травить и щипать Великого Инквизитора города Вижны.
— Клавдий…
Она взяла его за руку. Рука была тяжелая, расслабленная, ее можно было долго и совершенно безнаказанно держать в ладонях.
— Клав… Простите меня, пожалуйста. Я бы так хотела… Но нельзя. Это… так не бывает. Все, чего я хочу — никогда не бывает… Простите меня, Клав.
Она встала. С сожалением взглянула на остывающий чай; бесшумно вышла в прихожую и вытащила из под вешалки свою собственную, давно уложенную сумку.
«Мне не хотелось бы доставлять вам неприятности — но я не могу в неволе. Сама пришла — сама уйду»…
Она знала, что Клавдий чутко реагирует на звук открываемой двери, и потому предусмотрительно блокировала защелку.
«Мне не хотелось бы причинять вам неудобства. Но я, кажется, скоро сделаюсь вам в тягость… Я чужая, случайная, мне следует быть равнодушной — но вот как раз равнодушной быть никак не могу…»
Снаружи шел дождь. Как в ту ночь, когда Ивга сидела здесь под дверью.
«Клавдий… Ну что же мне было делать?!»
Город молчал.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий