Ведьмин век

Глава третья

Ивга выспалась в метро. Забилась в угол сидения и продремала так часов шесть, и вокруг сменялись какие-то люди, и снилось, что вытаскивают из-под руки сумку, что будят, хватают, куда-то ведут… Она в ужасе открывала глаза — и, успокоившись, засыпала снова, а тусклые лампы горели, пассажиры входили и выходили, за стенами выли тоннели, и голоса их вплетались в ее сон то ревом толпы на площади, то пронзительным детским хором.
Потом поезд остановился на конечной, и угрюмый старичок в форменном мундире велел ей выходить. Был час после полуночи.
Выбирать место ночлега не приходилось; Ивга потерянно постояла под звездами на совершенно безлюдной улице. Пахло ночной фиалкой, успокаивающе шелестели деревья, Ивга не могла сообразить, в каком конце города находится. Вдоль улицы тянулась желтая стена — Ивга пошла вдоль нее просто потому, что больше нечего было делать.
Взгляду ее открылись железнодорожные пути со стадом расцепленных товарных вагонов, почему-то коротающих здесь ночь; пахло машинным маслом и снова-таки ночной фиалкой, ветер приносил откуда-то запах воды, видимо, близко был берег реки или озеро. Ивга подумала, что, отыскав укромное местечко, она сможет славно выспаться; почти сразу же пришло ощущение чужого невидимого присутствия.
Ивга не так хорошо видела в темноте и не так точно угадывала человеческие мысли, но интуиция у нее всегда была сильна, и потому ей сразу же стало ясно, что ночлега здесь не будет. Не стоит здесь спать. Наверняка не стоит…
Будто подтверждая эту ее мысль, чуть в стороне возникли, как призраки, белые глаза фонариков.
Ивга остановилась. Все страхи, которые охочая до испуга людская фантазия приписывает заброшенным безлюдным местам, вспомнились одновременно и слепились в один клубок. Маньяки? Насильники? Людоеды?..
Крикнула женщина. Резко и сильно, как большая птица; фонарики метнулись вперед и рассыпались полукольцом. Ивга почувствовала себя, как в плохом сне — ноги должны бы идти, но не отрываются от асфальта.
Они выскочили Ивге навстречу. Похожие, как близнецы — впрочем, в темноте и на бегу разглядеть их было невозможно. Обе молодые, обе бледные, обе в лохмотьях; у обеих в глазах застыл звериный ужас. Патологический страх, будто бы то, что преследовало их из темноты, было стократ ужаснее смерти.
Ивга отшатнулась; они пронеслись мимо, не заметив ее, едва не сбив ее с ног. От них пахнуло чем-то, чему Ивга не могла дать названия — но сильнее пахнуло страхом, и на какое-то время Ивга потеряла власть над собой.
Бежать. Добежать до метро, хотя бы вырваться на улицу, прочь от страшной желтой стены… Еще немного, только бежать, изо всех сил, вон из кожи…
Те две бежали впереди; когда они нырнули под темную тушу вагона, Ивга поверила, что там спасение. Холодно блеснул рельс в свете одинокого фонаря; обдирая ладони, бросив бесполезную сумку, Ивга тяжело выбралась с той стороны. И снова под вагон, и снова… Лиса среди рощи, обложенной охотниками. Рыжий зверь, уходящий от погони, запутывающий следы, вперед, вперед, вперед…
Яркий свет фонарика отразился в кем-то брошенной консервной банке. Ивга закричала; те, что бежали впереди, закричали тоже. Полностью теряя рассудок, сделавшись животным, бегущим по кромке между жизнью и смертью, Ивга последним усилием бросила тело в узкую щель стены. Там спасение, там человеческие дома, там…
В последний момент ее схватили за ногу. Бледные женщины закричали снова — в два голоса, тоскливо и жутко.
Их было много. Они были везде — кольцом, кольцом, черные одеяния, теряющиеся на фоне ночи, и нелепые безрукавки, посверкивающие искусственным мехом в режущем свете фонарей. Вот они стали кругом, вот положили руки один другому на плечи, вот шагнули вперед…
Крик.
Круг танцующих сомкнулся. Как хищный цветок, изловивший муху и удовлетворенно поводящий тычинками; как бродячий желудок, готовый переварить все живое, по неосторожности попавшее в круг. Инструмент чудовищной казни — танец чугайстров.
Хоровод. Череда сложных движений — то медлительных и тягучих, то мгновенных, стремительных; прядильный станок, вытягивающий жилы. Обод черного, изуверски проворачивающегося колеса; танец чьей-то смерти…
И запах фиалок. Неестественно сильный запах.
Земля встала дыбом.
С каждым движением множились невидимые нити, захлестнувшие жертв. Как пульсирующие шланги, забирающие жизнь. Как черные присоски, вытягивающие душу. Две тени, бьющиеся в долгой агонии, и третья — обезумевшая, беззвучно кричащая Ивга.
Удушающая, пропахшая фиалками ночь. Выворачивающая наизнанку, отскабливающая дымящиеся внутренности с вывернутой шкуры…
— Ведьма…
Кажется, на мгновение ей позволили потерять сознание. Куда-то отволокли за руки и за плечи, по траве, по мелким камушкам, впивающимся в тело. Ночь превратилась в день — ей в лицо ударил свет сразу нескольких фонариков, и она забилась, закрывая лицо руками.
— Тихо, дура…
— Затесалась…
— Потом. Потом…
Ее оставили в покое.
Вот почему эти нявки так орут. Вот что они, приблизительно, чувствуют… И потом остается пустая кожа. Как чулок. С первого взгляда тонкий, искусно сшитый комбинезон. С пластинками ногтей. С белыми шарами глаз. С волосами на плоской голове, плоской, как сдувшийся мячик, и оттого неестественно огромной…
Чугайстры закончили. Ивга только и сумела, что отползти подальше в сторону. Под вагон, где ее тут же и нашли.
— Иди сюда…
Она не сопротивлялась.
— Ты ведьма? Ты что здесь делаешь, дура?
Она бы объяснила им. Ох, она бы объяснила…
— Расклеилась девчонка, — сказал один, на чьем фонарике был желтый солнечный фильтр. — А нечего шляться ночью по пустырям. И удирать тоже нечего, коли не нявка…
Ивга почувствовала, как ее безвольную руку забрасывают на чье-то жесткое плечо:
— Пойдем, девочка… Ты, — это подельщику, — свои проповеди в письменном виде… О правильном поведении для молоденьких ведьм, которые инициироваться не хотят, а на учет становиться боятся. Так ведь? — это Ивге.
Ивга длинно всхлипнула. Обладатель жесткого плеча все слишком быстро понял и слишком емко объяснил; земля качнулась под ногами, и, стремясь удержать равновесие, она вцепилась в меховую безрукавку на его плече.
— Ты не бойся… Мы тебя не тронем. На кой ты нам сдалась, дура… — это тот, с солнечным фильтром. — Другие, может, и воспользовались бы оказией, да нам надобности нет, видишь ли, у нас таких девчонок… Да не таких, а почище и покрасивше, надо сказать…
Кто-то засмеялся. Кто-то беззлобно бросил — «заткнись»… Борясь с оцепенением и болью, Ивга подумала, что обладатель желтого фильтра среди них шут. Шут-чугайстер, так не бывает, но вот же, есть…
— Эй, девочка, а сумка-то твоя? Твоя — или кого-то из тех?
Ивга всхлипнула и прижала сумку к груди.
Их машины стояли по ту сторону стены. Крытый фургон с желто-зеленой мигалкой на крыше и несколько легковушек, больших и маленьких, потрепанных и не очень.
— Тебя подвезти? — высокий чугайстер с круглой, почти наголо остриженной головой распахнул перед Ивгой дверцы фургона.
Под мышкой он небрежно держал свернутый пластиковый мешок на молнии, Ивга знала, что там внутри.
Видимо, это знание отразилось у нее на лице, потому что тот, на чье плечо она опиралась, примирительно повторил:
— Не бойся…
Она замотала головой. Она не сядет в фургон под страхом смерти. Она скорее ляжет под его колеса…
— Давай я тебя довезу, — вдруг совершенно серьезно предложил обладатель желтого фильтра. — У меня «максик», ты ведь простых, цивильных машин не боишься?
Все они, полчаса назад бывшие шестеренками чудовищного механизма, сейчас негромко, совершенно по-человечески разговаривали за ее спиной. По очереди заводились машины; Ивга поняла вдруг, что стоит перед закрывшейся дверцей фургона, и вокруг нет уже никого, и тот, за чье плечо она держалась, договаривается о чем-то с высоким, круглоголовым, и оба говорят о будущем дне, но называют его не «завтра», а «сегодня»…
А небо уже не черное, а серое. Темно-серое, мутно-серое, рассвет…
— Тебе что, некуда ехать? — тихо спросил тот, кого Ивга про себя назвала шутом. — Дома нет? Выгнали, или ты приезжая? Без денег?
Она хотела попросить, чтобы он от нее отстал — но вместо этого лишь жалобно растянула губы, пытаясь изобразить улыбку.
— Пойдем, — он взял ее за руку.
У него действительно был «максик». Маленькая машинка, которую будто бы только что поддал под зад самосвал, и оттого багажник сделался похожим на гармошку.
— Я теперь сутки отдыхаю… Ты не бойся. Я же не зверь… Ты посмотри на себя, красивая ведь девка… Я понимаю, инквизиция вас гоняет, но я — не инквизиция… Да брось ты сумку на заднее сиденье, что ты вцепилась в нее, не отберу…
Желтая стена поплыла назад. Быстрее, быстрее…
Ивга прерывисто вздохнула и закрыла глаза.
х х х
Одница встретила Клавдия душной ночью, цепями огней и бронированной машиной на краю бетонки — черной, похожей издали на мокрый лакированный штиблет.
— Да погибнет скверна, патрон.
Прошло целых полминуты, прежде чем он узнал голос. Глубокий и сильный голос несостоявшейся оперной певицы. Надо же, как она изменилась за прошедшие три года. Не постарела — но изменилась сильно, или виной тому неестественно желтый свет фонарей?..
Тонированные стекла машины делали внешний мир сказочно-зыбким, матовым, призрачным; презирая поздний час, Одница сверкала огнями, ворочала полотнищами реклам, строила приезжему глазки. Клавдий вдруг вспомнил, как лет тридцать с лишним назад впервые приехал сюда с матерью, и тоже ночью, и в аэропорту взяли такси, и волшебный город за окном казался…
— Куратор Мавин приготовил отчет, патрон. И по первому же вашему требованию…
— Я по ночам не соблюдаю этикета, — уронил Клавдий глухо. — Не утомляй меня, Федора, я и без того малость утомленный… Как дети?
Последовала пауза. Поздние машины, которых на ночных улицах водилось изрядно, уважительно шарахались от неспешно ползущего черного броневика; коротко стриженый затылок водителя за синим стеклом ловил отсветы огней и потому казался планетой, вращающейся вокруг сотни светил.
— Дети… хорошо, — медленно ответила Федора. — Все… хорошо.
— Я не знал, что ты в Однице, — честно признался Клавдий.
Федора бледно улыбнулась:
— Вижна не в состоянии уследить за всеми кадровыми перестановками… Это было бы ненормально.
— За три года ты здорово продвинулась по службе.
— Стараюсь…
— А в каких ты отношениях с этим склочником Мавином?
Снова пауза; Клавдий понял, что неверно поставил вопрос. Неправильно сформулировал.
— В достаточно теплых, — отозвалась наконец женщина. — Но не в близких… Если ты это хотел узнать.
Клавдий хотел заверить ее, что «не хотел» — но вовремя удержался. Подобное уверение прозвучало бы и вовсе вызывающе.
— Твой визит не планировался заранее, — сказала женщина с коротким смешком. — Слишком внезапно… Мавин задергался — он ведь тебя боится.
— Да? — искренне удивился Клавдий.
Женщина перевела дыхание. Потупилась:
— Знаешь… Мне было бы проще, если бы мы остались в рамках этикета.
Проще — не всегда означает лучше, хотел сказать Клавдий. Но удержался, избавил язык от многозначительной фразы. Чего доброго, Федора подумает о нем, что он умнее, чем есть на самом деле…
Он криво усмехнулся; женщина напряглась.
— Мы можем вернуться в эти рамки, — сказал он примирительно.
Федора отвернулась:
— Поздно… Теперь это меня оскорбит.
Железный характер, змеиный ум — и мнительность некрасивого подростка. Нет, он никогда и ни в чем не мог ей помочь. И, вероятно, не сможет.
— Как ты думаешь, почему я приехал?
Снова напряжение в ее красивых холодных глазах. Почти испуг; или снова обманывает призрачный скользящий свет?
— Клавдий, — почти скороговорка, — Клав…
Она впервые произнесла его имя. Поспешно и как-то скомкано, будто боясь обжечь язык.
— Клавдий, у нас большие неприятности… У меня, у Мавина… У нас у всех…
— Да?
— Да… Летом смертность в округе традиционно возрастает. Несчастные случаи в горах, на воде… Отравления, молодежные драки… Колоссальный приток туристов… и очень сложно определить… когда за чьей-либо смертью стоит ведьма. Но… за последние две недели мы приговорили десять человек. Приговоры еще не приведены в исполнение…
Клавдий молчал. Федора волновалась; за всю историю Инквизиции всех служивших в ней женщин можно было перечесть по пальцам. Обеих рук и одной ноги. На подобных постах женщины, как правило, отличаются жестокостью и непримиримостью — в душе Федоры хватало того и другого. Но сейчас она волновалась, и Клавдий не хотел ей мешать.
— За последний месяц, патрон, уровень вновь инициированных ведьм вырос в среднем в два раза… «Колодцы» — семьдесят пять, восемьдесят… Небывалая… агрессивность… И — сцепка. Раньше такого не было, всякая ведьма одиночка… Теперь…
— Почему же куратор Мавин не обращался с докладом в Вижну? — прошелестел Клавдий одним из самых страшных своих голосов.
И почувствовал, как отстранилась, сжалась Федора:
— Он… Сперва мы думали, что это ошибка. Потом — что это наш недосмотр, что мы что-то где-то пропустили и теперь расхлебываем… Понятно, докладывать о… собственной несостоятельности…
— Я все понял, — сказал Клавдий обычным голосом. — Не говори Мавину о нашей беседе. Пусть расскажет мне сам.
Машина остановилась перед слабо подсвеченным зданием — памятником архитектуры. Самый старый и красивый Дворец Инквизиции в стране.
— Клав…
Он почувствовал, что его держат за руку.
— Клавдий… Ты ведь все понимаешь? Что происходит? Ты остановишь это, да?
Распахнулась дверца. Водитель почтительно склонился, приглашая господ инквизиторов выйти.
Неприятно пораженный ее слабостью, он хотел ответить что-то успокаивающе-неопределенное — но в этот момент из ночи будто взглянула сузившимися глазами покойная ведьма Магда Ревер. С которой лепестками сползал на пол мятый деловой костюм…
Он увидел Федору нагой. Такой, как помнил — мягкой и женственной, с тяжелой округлой грудью, со слишком широкими по современным меркам бедрами; на правом плече у нее родинка, снабженная дерзким черным волоском. Упругим, как антенна…
Кобель, подзаборный кобель! На глазах у двух подчиненных!..
— Выходи, — сказал он резко.
Слишком резко, Федора отшатнулась, но он не стал заглаживать неловкость. Его борьба с собой длилась долгую минуту и стоила новых седых волос — ладно, теперь он будет жестоким. И с Федорой, и… с ними. Товарками покойной Магды Ревер. Сколько бы их ни сыскалось в благословенном округе Одница.
(Дюнка. Февраль-март)
За неделю до окончания зимы он выпросил у приятеля-гребца ключи от домика на спортбазе.
Под потолком горела лампочка в абажуре из паутины, и тела дохлых мух отбрасывали на фанерные стены непропорционально большие тени. Докрасна раскалялись спирали электрического камина, в углу оранжевой горкой лежали спасательные жилеты, а вдоль стены строго, как часовые, стояли красивые лакированные весла. Клав садился на продавленную кровать и ждал.
Он не знал, откуда она появляется. Ходит ли она через грань или просто прячется в лозняке. Или, может быть, под водой?..
Деревянные ступеньки старого домика тихо поскрипывали под ее босыми ногами. Заслышав этот скрип, он всякий раз ощущал мгновенную обморочную слабость. И вот еще звук капающей воды — кап… кап…
Со скрипом приоткрывалась дверь. Дюнка стояла в проеме, и мокрые, не собранные в прическу волосы лежали у нее на плечах. С прядей-сосулек прозрачными ручейками скатывалась вода. Тускло посверкивала змеиная кожа влажного купальника…
Поначалу ему было очень тяжело. Он плел чепуху, пытаясь за болтовней спрятать страх и мучительный дискомфорт. В такие дни Дюнка молчала, чуть улыбалась сомкнутым ртом и печально, понимающе кивала.
Потом он успокоился. Привык, стал по-настоящему ждать свиданий без слабости в коленках, без обмирания и ночных кошмаров. Дюнка повеселела, и тогда он поверил наконец, что она вернулась.
Он говорил, она слушала. Все разговоры были ни о чем; иногда она клала холодную ладошку ему на плечо, и он сжимал зубы, пытаясь на вздрагивать. И брал ее руку в свою. И рука из ледяной делалась вдруг горячей, и Клав касался ее губами. И бормотал, как заведенный: «Дюнка, я никого, кроме тебя… Дюночка, ты бы не могла вернуться совсем… Пойдем со мной, пойдем, будем жить в городе, хочешь, я брошу лицей…»
Она молчала и загадочно улыбалась. Не то «да», не то «нет»…
А потом она уходила, приложив палец к губам — точеная фигурка, олицетворение вечного молчания. А он оставался в опустевшей комнатушке, ходил из угла в угол, считал до ста; потом выходил наружу, брал из-под крыльца облезлую метлу и тщательно выметал дорожку, потому что кое-где на снегу, на мерзлом песке проступали отпечатки босых ног. Дальше, у камышей, следы терялись; Клав отдыхал, смотрел на проступившие звезды, потом брал на плечо спортивную сумку и уходил к автобусной остановке, чтобы через день приехать опять…
Юлек Митец молчаливо радовался перемене в настроении соседа. Клав наконец-то завел себе девочку — хорошую, «стационарную», порядочную, не то что Линка-профура; Юлек не шутя полагал себя причастным к излечению приятеля — не зря так долго и ненавязчиво склонял его к подобной мысли. Не зря познакомил Клава с красавицей-Мирой, своей собственной бывшей подружкой, и пусть с Мирой у Клава не сложилось — но в конце концов парень нашел-таки свое успокоение!..
Единственное, что не нравилось добродушному Юлеку — постоянный запах табака, прочно поселившийся в их комнате. Клав курил, как целый химический комбинат. Дешевые вонючие сигареты.
Ранней весной Клаву исполнилось семнадцать. Хроническое душевное напряжение, любовь, радость и тайна, которые он постоянно носил в себе, сделали его необычайно привлекательным для девчонок всех мастей и пород; Юлек ворчал, обнаруживая под дверью комнаты очередное игривое послание. Клав только улыбался уголком рта, и жизнелюбивый увалень Митец в глубине души поражался его прямо-таки рыцарской верности. Надо же, какой однолюб, на сторону и подмигнуть боится!..
х х х
Его звали Пров, и на чистой лестничной площадке перед узкой дверью его квартиры пахло влажной пылью и остывшим табачным дымом. Ивга закусила губу — этот запах, да еще узор на коричневом дерматине и причудливо изогнутая дверная ручка напомнили ей тот день, когда Назар впервые привел ее в свою городскую квартирку. Будто бы время, издеваясь, повернуло на следующий круг, и все, случившееся когда-то с Ивгой, теперь повторяется, будто в кривом уродливом зеркале.
— Входи.
В прихожей пахло иначе — клеем, мылом и чем-то еще, неопределимым; Ивга проглотила вязкую слюну.
— Кофе будешь?
При мысли о кофе Ивгу передернуло. Все эти дешевые кофейни с одинаковыми белыми чашечками, темная жидкость на донце, взгляды завсегдатаев — косые и масляные…
Чая бы или молока, тоскливо подумала Ивга, но губы не пожелали разлепиться, и потому она молча покачала головой.
— Есть будешь?
Она кивнула — поспешно, даже суетливо.
— Посиди покуда… И расслабься, расслабься, картинки вот посмотри…
Некоторое время она тупо разглядывала пыльный теннисный мячик, закатившийся за ножку шкафа, потом обнаружила, что сидит на кончике мягкого кресла, темно-лилового, со слегка потертыми подлокотниками. Потом границы мира раздвинулись еще, и она увидела низкий столик с грудой журналов, диван под мохнатым пледом и прямоугольник солнечного света на полу. По границе между светом и тенью, по самому терминатору шла небольшая комнатная муха.
Ивга вздохнула; испугавшись ее движения, муха взвилась под потолок и закружилась вокруг белого плафона, на котором Ивга разглядела косо приклеенное газетное объявление:

 

«Зоопарку требуются на работу сторож, уборщик и слонопротирщик задней части, оплата сдельная…»

 

Ивга облизнула запекшиеся губы и огляделась уже осмысленно. Солнечный луч падал из подернутого кисеей окна — на подоконнике стоял цветочный горшок, и в нем росла пенопластовая пальма с резиновой обезьянкой, прилепившейся к стволу. На верхушке пальмы лежал, как на блюдце, надорванный пакетик красного перца.
Ивга через силу усмехнулась. Пров насвистывал на кухне, шелестел водой из крана, тихонько позвякивал посудой; от всех этих привычных, домашних звуков у Ивги кружилась голова.
Некоторое время она сидела, откинувшись на спинку кресла и зажмурив глаза. Кто бы подумал, что шум теплой воды на кухне обладает такой завораживающей силой. Приглушенные шаги, звон посуды, солнечный луч на полу… Это реально. Это сейчас. Нет ни нявок, ни инквизиции, ни прошлого, ни будущего — шум воды и запах жареного мяса, ее жизнь длится и длится, пока длится утро…
Она улыбнулась уже увереннее. В солнечном луче кружились пылинки; пестрые обои казались еще более пестрыми от россыпи тут и там приклеенных фотографий, картинок и журнальных вырезок. Помогая себе руками, Ивга поднялась.
Зимний каток, на льду танцует женщина, чья одежда состоит из одних только ботинок с коньками да красного шарфа вокруг шеи. Розовая свинья с неподражаемым скепсисом на морде, уставившаяся на экран маленького монитора. Пров, загорелый, в линялых плавках, верхом на гимнастическом «козле», стоящем по брюхо в реке. Следующая фотография на том же «козле» уже четверо, трое мужчин и девочка лет двенадцати, на их вытянутых руках лежит громадный удав, судя по всему, живой и настоящий…
Уголок снимка оказался аккуратно проколот иголкой. На суровой нитке болтались синий автобусный билет, пластмассовое колечко из тех, что выдают школьникам за победу в какой-нибудь викторине, и пакетик шипучего растворимого напитка. Талисманы, имеющие смысл только для их владельца…
Морской берег. Полуосыпавшийся замок из песка, на пороге сидит грустный мальчуган лет пяти, голый, в съехавшем на ухо колпаке звездочета и подзорной трубой на коленях…
Трое, стоящие широким треугольником. В центре его…
Ивга отшатнулась, но оторвать глаз уже не могла.
В центре треугольника лежала на траве женщина со странно деформированным телом. С лицом, вдавившимся внутрь черепа, с вылезшими на лоб глазами. Надувная игрушка, из которой выпустили воздух.
Некоторое время Ивга боролась с собой — хотела вздохнуть, но вздох не получался, будто горло забили ватой. Прошедшая ночь никуда не делась. И никуда теперь не уйдет.
Следующий снимок — неожиданно большой, широкоформатный. Пожилой человек на асфальте, в луже крови. Скрепкой приколота желтенькая служебная бирочка:

 

«Смерть наступила… в результате падения с высоты… как следствие контакта с навью…»

 

Мужчина средних лет в мокром спортивном костюме, на крышке сточного люка.

 

«Смерть наступила… в результате утопления… как следствие контакта с навью».

 

Ванна, полная темно-бордовой воды. Желтое лицо — не разобрать, парень или коротко стриженная девушка.

 

«Смерть наступила… как следствие контакта с навью…»

 

Медведь, играющий на лютне. Что-то яркое, летнее, какие-то мячи и тенты, смеющиеся дети, блестящие брызги…
Опустевшее тело нявки. Оболочка, которую можно скатывать, будто коврик. Голова, как продавленный мяч…
— Хватит глазеть. Завтракать пойдем-ка…
Пров стоял за ее плечами. Ивга невольно дернулась от звука его голоса; широкая твердая ладонь примирительно легла ей на талию:
— Тихо, тихо… Сейчас микстурки тебе накапаем. Потому как нервная ты сверх всякой меры… Нервная ведьма — это печально. Все равно как крокодил-вегетарианец.
Ослабевшая и покорная, она пошла за ним в кухню; на сверкающем белизной столе дымились мясным духом две тарелки, изукрашенные ломтиками помидоров.
— Руки-то помой…
В ванной, справа от большого зеркала, она увидела маленький аквариум. На песчаном дне его лежали расколотая амфора, несколько речных ракушек и презерватив в упаковке. Две красных рыбки равнодушно проплывали мимо таблички:

 

«В случае крайней необходимости разбить стекло молотком».
х х х
— В последнее время я перестал их понимать, — куратор Мавин в четвертый раз за прошедшую минуту снял очки, чтобы протереть стекла. — Они потеряли… не то чтобы осторожность… Чувство меры. Какие-то основные охранительные инстинкты. Я не понимаю, ради чего они совершают… то, что совершают. Ради собственной выгоды?.. Какая там, к лешему, выгода… Безрассудная жестокость, которая заканчивается, как правило, в наших допросных подвалах. Непонятное страшит, а нынешних ведьм я не понимаю совершенно…
— Раньше, выходит, ты мог похвастаться, что понимаешь их? — Клавдий прищурился, смачно выпуская под потолок сизую струйку дыма.
Мавин пожал плечами:
— Мне нравилось так думать, патрон. Это помогало мне… в работе.
За окнами кураторского кабинета светало. Клавдий подумал, что следует немного поспать. Прежде чем влезть в плавки и отправиться на золотой пляж, вымечтанный пляж, раскаленную губу ласкового теплого моря…
— Я и плавок-то не захватил, — сказал он вслух.
Федора потупилась, Мавин вымучено улыбнулся:
— Разгар сезона… Странным образом совпавший с… я бы назвал это «временем неожиданных наследниц». Скажем, умирает от сердечного приступа уважаемая дама, не старая еще хозяйка парикмахерского, к примеру, салона… И является наследница, как правило, из глухого поселка. И… ну что ей надо?! После короткого упадка салон снова оживляется, причем клиентура остается во многом прежней… И — вал пациентов для психиатрической клиники. Несколько инфарктов, несколько немотивированных убийств, внезапный выигрыш в лотерею, какая-то маникюрщица, скажем, внезапно начинает петь и взлетает на вершину эстрадной славы… И тогда мы идем их брать. Как правило, слишком поздно. Ведьмачье гнездо уже расползлось, пустило щупальца; парикмахерши, они почему-то особенно…
Мавин осекся, будто не в состоянии подобрать слова.
— Вплетают клиенткам «жабьи волоски», — бесцветным голосом сообщила Федора. — Опять же, остриженные ногти, волосы… По заказу? Чьему? Кто закажет сумасшествие горничной из скромного мотеля, которая на один визит в шикарный парикмахерский салон копит деньги полгода? Зачем?..
Клавдий поднял брови:
— Но ведь маникюрша отчего-то запела?
— Маникюрша… — Федора раздраженно поморщилась. — Мы проверяли ее десять раз. Она — побочный продукт. Или чья-то злая шутка.
Мавин вздохнул:
— А ведь в Однице не так мало парикмахерских, патрон. И разного рода салонов, где рядом с невинной татуировкой сплошь и рядом рисуют на коже наивных клиентов клин-знак и насос-знак. И увеселительных заведений, где… — Мавин засопел. — Я уж молчу о тысячах гостиниц, ресторанов, массажных кабинетов, частных клиник, площадок для выгула собак…
Клавдий утопил окурок в громоздкой и безвкусной мраморной пепельнице:
— Мавин, я всегда думал, что ты знаешь округ, в котором работаешь. Более того — когда ты брался за эту работу, ты знал, на что идешь; теперь ты сообщаешь мне с обиженным лицом: огонь, оказывается, больно жжет, а оса кусает…
Мавин снова снял очки, открывая взору Клавдия болезненно-розовый след оправы на переносице:
— Тем не менее в Однице спокойно, патрон. Внешне, по крайней мере, спокойно; ради этого мы… ладно. Но эпидемия, к примеру, случилась в Рянке, а не…
— Не зарекайся.
Мавин встретился с Клавдием глазами — и вдруг побледнел так, что даже розовая полоска на переносице слилась с кожей:
— Что? У нас? В Однице? Что?!
— Мне надо сделать одно дело, — Клавдий задумчиво пересчитал сигареты, оставшиеся в пачке. — Я очень должен говорить с вашими смертницами. С теми десятью приговоренными, которые еще не казнены… Не надо так смотреть, Федора. Мне понадобится допросная и… И, возможно, я буду их пытать.
(Дюнка. Март)
Юлек не знал, что в самый день своего рождения Клаву довелось пережить новый шок.
Нехорошее предчувствие проклюнулось уже на автобусной остановке, где он по обыкновению соскочил с рейсовика, чтобы по безлюдной весенней тропе полчаса шагать до спортбазы. Никаких внешних причин тому не было — ни звука, кроме отдаленного вороньего кара, ни запаха, кроме обычного духа мокрой земли, ни постороннего следа на осевшем ноздреватом снегу — но Клав напрягся, и во рту моментально сделалось сухо.
Привычный путь он преодолел почти вдвое быстрее. У ворот спортбазы стоял микроавтобус — желтый, с цветной мигалкой. Клаву показалось, что ноги его по колено увязли в земле.
Сволочи!..
Он уже почти видел тесный хоровод, в центре которого корчится девичья фигурка в купальнике змеиного цвета. Он уже почти ощущал под стиснутыми кулаками теплую, окровавленную плоть ее палачей. И он всеми силами рванулся туда, вперед, где, один против многих, он все равно сумеет защитить…
Он не сделал и шага.
Вдох. Выдох. Медленно сосчитал до десяти и двинулся вперед спокойно и неторопливо, и на лице его никто, никакой наблюдатель не прочитал бы ничего, кроме удивленного пацанячьего любопытства.
Чугайстры не танцевали. Их было четверо, они расхаживали по берегу тронутого льдом залива, курили и перебрасывались деловитыми репликами; даже не успев прислушаться, Клав понял, что танца не было. У станцевавших, уморивших свою жертву чугайстров совсем другие лица. И движения, и походка.
А значит, Дюнка…
Клав почувствовал, как к бледным онемевшим щекам приливает горячая, шипучая кровь. Дюнка… есть. С ней ничего не случилось. Ее не поймали…
С днем рождения, Клав. Сегодня ты счастливец.
Его давно заметили. Он выждал еще — ровно столько времени, сколько потребовалось бы бойкому пареньку на преодоление естественной робости. Потом несмело шагнул вперед:
— Добрый день… Тут что-то случилось, а?
Снова эти взгляды… Клав думал, навсегда избавился от страха перед ними. Оказывается, он ошибался.
— Привет, — старший из группы был невысок и черняв, по-видимому, южанин. — Позволь узнать твое имя и что ты здесь делаешь?
— Я Клавдий Старж, третий виженский лицей, вот, хотел бы заняться греблей…
— Прямо сейчас? Лед на воде, мальчик. Впору хоккеем заниматься…
В следующую секунду лицеисту Старжу полагалось раскалываться. Бледнеть и краснеть под пристальным взглядом, по капельке выдавливать из себя страшную правду…
Ему хотелось признаться. Так же, как, бывает, хочется есть, как хочется справить нужду…
Хорошо, что он выглядит даже младше своих лет. Чугайстер знает, что ни один мальчишка под таким взглядом не соврет. Тут взрослому непросто удержаться.
И Клав захлопал ресницами, имитируя смятение. Он занимается обычным делом — убирает домик, ремонтирует спасжилеты… Смотрит, опять же, все ли замки на месте… В прошлом году вот холодильник из тренерского домика сперли… А штатного сторожа нет…
— Ты один сюда ходишь? Или, может быть, с другом? С подругой?
Он замотал головой, так что волосы выбились из-под капюшона. Никто в такую даль не хочет переться, ему и нравится, что не мешает никто…
— Когда ты приезжал в последний раз? Кого ты здесь встречал? Кого видел?
Он охотно закивал: были всякие. Один пацан шлялся, видно, стянуть чего-то хотел… Ну, рыболовы приходят. Чаем его угощали из тер…
Его грубо оборвали. Велели заткнуться, поворачиваться и идти вон. И больше здесь не появляться. Здесь, по всей видимости, навье
Семеня и оглядываясь, он вышел за ворота спортбазы. На полпути к остановке свернул с дороги, забрался в невысокий молодой ельник, сел на сырую холодную хвою и закурил.
Они хотели убить Дюнку. Заставить умереть снова. Но она ушла; он почему-то точно знает, что Дюнка спаслась, что ей уже ничего не грозит.
На этот раз.
х х х
Ивга лежала на диване, поверх мохнатого пледа. Лежала, прижимаясь плечом к стене, не снимая ни свитера, ни видавших виды брюк; Пров сидел здесь же, у нее в ногах, и его расслабленная поза ни к чему не обязывала. Спокойствие и доброжелательность, никакого нажима — и в то же время Ивга не сможет подняться, пока Пров не выпустит ее… Возможно, Ивга приписывает ему коварство, которого здесь нет и в помине. Просто от страха. Хотя чего бояться, если ты не нявка?..
— Чего ты боишься? — негромко спросил Пров, будто поймав ее на мысли.
Она повертела головой на подушке:
— Ничего…
«Микстурка», которую она безропотно выпила, повинуясь его мягкому приказу, действительно не была ни наркотиком, ни снотворным. Какая-то травяная, приятно расслабляющая смесь. Впрочем, ей все равно. Ей нравиться быть в его власти. Цепенящая покорность — и полнейшее безмятежное спокойствие. Так спокойна хорошая, добротная вещь.
— Помыться хочешь?
Ивга приподняла тяжелые веки:
— А?
— В душ пойдешь? Извозилась же вся, как поросенок…
Ивга через силу улыбнулась:
— Да… Если рыбки… в ванной… не испугаются.
Она запоздало сообразила, что фраза получилась с намеком, и в ужасе покраснела. Жгуче, до слез.
— Рыбки привычные, — сказал Пров с усмешкой.
Рука его легла Ивге на подтянувшийся живот.
Ивга заревела.
Она не знала, какое из своих несчастий оплакивать первым. Сильнее оказалась горечь оттого, что на ее долю никогда не выпадет спокойное утро со звоном посуды. Что не будет падать солнце из приоткрытого окна, и Назар… да, Назар не позовет ее завтракать. Ивга отдала бы жизнь за одно такое утро. За многократно осмеянное счастье — быть, как все…
— Я ведьма, — сказала она Прову, глотая слезы.
Тот серьезно кивнул:
— Не повод, чтобы проливать слезы.
— Ты… не брезгуешь? Тебе не противно?..
Пров смотрел на нее долго и так внимательно, что впору было прятаться под пушистый плед.
— Ты меня боишься, — он задумчиво провел пальцем под нижней губой. — А тебя когда-нибудь боялись?..
Ивга всхлипнула.
Пров неуловимым движением подался вперед. Больно придавил к дивану прядь волос, и она поняла, что от него пахнет мятой. Не то от зубной пасты, не то от жевательной резинки.
— Сейчас будем мстить твоему… который профессорский сын, — его рука осторожно высвободила пострадавшую Ивгину прядь. — Прямо сейчас… Дурак он, правда?
— Правда, — прошептала она, с замиранием глядя в черные, с неподвижными зрачками глаза.
— Заплачет он, когда узнает, как мы ему отомстили?
— Заплачет… — повторила Ивга шепотом.
И увидела бледное, со стиснутыми губами лицо Назара.
Все это всерьез.
— Ты же вроде бы устал… после дежурства, — выдохнула она, судорожно цепляясь за собственную нерешительность.
— Я уже отдохнул. Ступай, покорми рыбок… Полотенце возьми зеленое. Корм в коробочке возле зеркала…
Рыбки ели жадно.
Дверь ванной не запиралась — зияла дырой от замка; Ивга нерешительно повертела в ней пальцем. Чего уж там… Она ведь не на заклание идет. Не на смерть. Не в круг танцующих чугайстров, не в пластиковый мешок на железной молнии… Не в подвалы Инквизиции. Не в душную контору, где ведьм берут на учет, и процедура, как говорят, преотвратная…
Собственно, Назар, чего ты ждал? Ты видишь, какой у меня скудненький выбор. Не хочу ни на учет, ни на костер… На панель, кстати, тоже неохота. Хотя… Господа, посетите экзотический бордель «Шабаш в постели». Секс на помеле, господа, вы будете очарованы, проводя досуг с нашими темпераментными ведьмами…
Она соскучилась по горячей воде. Жадно соскребывала с себя ночи в залах ожидания, смывала запах метро, и назойливый запах дезодоранта смывала тоже — надоел. Измучил за эти три дня, она купит себе другой, пусть на последние деньги, но сегодня же, сегодня…
Она хотела соскоблить с себя кожу. Как змея. Обновиться, отбросив прежнюю, ненужную, тусклую и дырявую жизнь. Будто старый чулок. И, к примеру, без оглядки полюбить доброго человека Прова…
Без оглядки. На те сутки, что остались ему до нового дежурства.
Молния на пластиковом мешке. Молния, молния, красные рыбки, жадно хватающие комочки остро пахнущего корма. Страшные останки нявки на истоптанной траве. Струи горячей воды…
Пров деликатно стукнул в дверь:
— Ты не утонула? Эти, пираньи, не скушали?..
Зеленое полотенце оказалось размером с простыню. Ивга стояла перед Провом, укутанная, как памятник за секунду до открытия. Судорожно сжимая в опущенной руке влажную от пара одежду.
— Подожди, — Пров шагнул в ванную, на ходу расстегивая брюки. — Я их тоже того, покормлю…
Несколько мгновений Ивга стояла в темном коридоре, слушая шум воды.
х х х
Они примчались к стадиону спустя полчаса после начала концерта, когда трибуны вовсю подпевали и аплодировали, когда толпа, стремящаяся проникнуть за ограждение без билета, слегка рассеялась, а само ограждение, цепь парней в униформе, слегка расслабилось и подобрело. Над полем плавали цветные дымы, и по ним носились, ныряя и выныривая, мощные огни неистовых прожекторов.
— Ты никуда не пойдешь, — сказал Клавдий Федоре.
В микроавтобусе, полном вооруженных людей, было непривычно тихо. Как в зале суда за секунду до вынесения приговора. Как в больнице…
— Патрон, — Мавин кашлянул, на стеклах его очков прыгнули блики. — Великий Инквизитор не… здесь оперативная работа. Локальная операция на моем участке, за которую отвечаю я и только…
Клавдий кивнул, соглашаясь. Дождался, пока Мавин облегченно вздохнет, и сообщил холодным официальным тоном:
— Исходя из чрезвычайной ситуации я считаю свое личное участие уместным и необходимым для общего дела. Оперативная группа, — он обвел взглядом сидящих в автобусе, — поступает под мое непосредственное начало. Да погибнет скверна…
Мавин молчал. Клавдий постоял перед ним секунду — чтобы закрепить эффект — а потом открыл дверцу и спрыгнул на асфальт.
Площадь перед стадионом была загажена до невозможности. Переступая через смятые пластиковые стаканчики, обрывки газет и цветную кожуру ярких южных фруктов, Клавдий двинулся в обход огромной каменной чаши, чаши под вечерним играющим небом, тарелки, полной бурлящим человеческим варевом…
Варево. Суп. Опоздал?!
Со стороны сцены надзор был утроен. Группками стояли оставшиеся не у дел поклонники, хмуро поглядывали охранники, увешенные кобурами, будто напоказ. При виде Клавдиевого значка опасные стражи расступились — слегка испуганно, будто толпа деревенских мальчишек.
Над стадионом прыгала песня — и неплохая, надо думать; жаль, что Клавдий никогда уже не прочувствует ее прелести. Подобно хирургу в балете, видящему на месте танца лишь напряженные мышцы и пляшущие сухожилия, сейчас он слышит вместо музыки назойливый шум, глухие ритмичные удары. Не совпадающие с ритмом сердца. Мешающие сосредоточиться.
Не останавливаясь, он вытянул правую руку в сторону и вниз. Те, кто следует за ним по пятам, далеко не дилетанты. Ох, как давно ему случалось в последний раз выезжать на операцию, как давно…
Второй заслон, в штатском. Магическое действие мигающих инквизиторских значков; вытянувшиеся лица. Какие-то девочки из подтанцовки, полуголые, в прозрачных брючках на потное тело; дама в длиннополом пиджаке, с профессионально твердыми складками в уголках поджатых губ:
— В чем дело, господа? Вы…
— Соблюдайте спокойствие. Верховная инквизиция.
Третий заслон. Мордоворот, которому плевать на значки и приличия; Клавдий не хотел бы марать о него руки именно сейчас. Когда он чует ведьму. Все более и более явственно. Там, за закрытой дверью…
— А ну, назад! Стоять, говорю!..
Мордоворот угрожает чем-то… Кажется, пистолетом. Хватит ума выстрелить… В эдакой толчее…
Клавдий шагнул в сторону. Пусть мордоворотами занимаются те, кому это положено по рангу; он, Великий Инквизитор, чует ведьму. Он и забыл, что ведьмы не родятся в допросных кабинетах, готовенькие, в колодках; он не помнит, как выглядит хорошая свободная ведьма…
Он не стал касаться ручки. Просто подал знак — кто-то из тех, кто шел следом, прыгнул, как белка, и ударился в дверь плечом. Податливая фанера, а с виду такая неприступная…
Грохот. Тонкий вскрик; все тонет в ритме длящейся и длящейся песни.
Комната роскошна. На бархатных диванах живописно разбросаны какие-то тряпки; глубокие зеркала послушно отражают бесконечный ряд светильников. Женщин две — одна стоит в углу на коленях, закрывая лицо руками; другая замерла за спинкой вертящегося кресла, и в руках у нее коробочка с гримом, а глаза…
Клавдий отшатнулся. Ему показалось, что два невообразимо длинных, остро отточенных лезвия одновременно проходят у него под ушами и с двух сторон вонзаются в шею. Стоящая перед ним ведьма была невероятно сильной. Чудовищно.
— Назад, инквизитор.
Снова тонкий крик. Кричит женщина, стоящая на коленях в углу.
— Назад. Или на трибунах окажется много-много парного мяса.
Клавдий молчал. Не время тратить силы на разговоры.
— Ты слышишь меня, инквизитор?..
Песня оборвалась.
Эффектно, на взлете, на высокой ноте, резко, как подстреленная; стадион взорвался аплодисментами, и в этот момент Клавдий кинулся.
Губы ведьмы страшно искривились. В лицо Старжу ударил направленный луч страха — панического, тошнотворного. Он успел выкинуть перед собой руки — зрачки ведьмы сделались вертикальными, как у кошки:
— На… зад…
Снова поток страха — как удар бича. Но уже слабеющего бича, готового вывалиться из руки.
— Назад… инквизитор…
В руках ее тускло полыхнул металл. Серебро. Изогнутый язык серебра.
Вздох. Ведьма запрокинулась назад — грациозно, по-своему красиво; потом, резко согнувшись пополам, кинулась на пол.
Удар рукоятки о паркет. Все.
Та, что стояла на коленях в углу, тихонько заскулила. Там, наверху, на сцене, ударила музыка, и ритмично загнусавили сразу несколько неокрепших девичьих голосков.
Клавдий жестом остановил людей, столпившихся в дверях. Подошел к лежащей ведьме. Провел над ней ладонью, будто желая и не решаясь погладить. Рука ничего не ощутила — будто на паркете было пусто.
Клавдий взял лежащую за плечо и с усилием перевернул лицом вверх.
Кровь ведьмы казалась черной, как кровельная смола. Клавдий только теперь понял, что на лежащей надет синий халатик гримера. И между двух кокетливых нагрудных кармашков торчит рукоятка серебряного ритуального кинжала, дарящего мгновенную и гарантированную смерть. Прекрасная участь для любой ведьмы. Славный уход.
— Что… здесь… господа, вы…
Клавдий обернулся. Отодвинул локтем потную, перепуганную звезду, в ужасе топчущуюся на пороге собственной гримерки. Как покойница говорила? «Много-много парного мяса»?..
Флаг-ведьма, пророчица. «Одница, округ Одница, да, да, да!..»
Что там она еще пророчила, а?..
За дверью, перед фронтом испуганной толпы администраторов и служек стоял куратор Мавин, и глаза его горели холодно и хищно.
(Дюнка. Апрель)
— …Так куда вас везти, ребята?
Пассажиров было двое. Парень лет шестнадцати и девчонка, закутанная в длинный черный плащ; поднятый воротник закрывал ее лицо до самых глаз.
— Проезд Мира? Ого, в этот час в центре такие пробки…
— Мы не спешим.
Машина неспешно глотала километры. Клав сидел, вжавшись спиной в кожаное сидение, крепко сжимая в руке холодную Дюнкину ладонь.
Теперь все будет по-другому. Он не позволит за ней охотиться, он никому ее не отдаст. Многолюдная Вижна — не пустая лодочная база, попробуй выследи среди миллиона следов единственный Дюнкин след…
Он снял квартиру в центре. Выпотрошив для этого заветный счет, заведенный три года назад с мечтой купить спортивную машину. Клетушка на пятнадцатом этаже тесного, как улей, дома, где даже соседи знают друг друга лишь мельком и случайно; теперь у них с Дюнкой будет настоящая спокойная жизнь. Будто бы ничего этого и не было…
Он вздрогнул, сжимая руку сильнее. Ему было страшно. Он боялся за Дюнку — но вот горе, Дюнку он боялся тоже. Его мозг пытался — и не мог осилить это противоречие: Дюнка умерла… Дюнка вернулась… Она в могиле… Она мертва — и вот она, сидит рядом…
Усилием воли он запретил себе задумываться. О жизни нельзя думать слишком усиленно — пропадет охота жить. Не будем предвосхищать грядущие беды, будем решать проблемы по мере их поступления…
На Дюнкиной спине пятном проступила влага. Это мокрый купальник пропечатывается сквозь тонкий плащ…
— Тебе не холодно?
Отрицательный жест головой. Теперь ей никогда не бывает холодно. И пальцы у нее ледяные, как зима…
Будто ощутив его настроение, она чуть повернула голову. Легко сжала его ладонь — чуть-чуть:
— Клав… Не… покидай… меня.
х х х
Комнатушка была размером с автобус. Над улицей нависал балкон, полукруглый, с неровными проржавевшими перилами. У Клава, который вышел покурить, сразу же закружилась голова, потому что под ногами, на расстоянии четырнадцати этажей, текли друг другу навстречу два безостановочных потока — сверкающий металл, разноцветные фары, раздраженные, доносящиеся в поднебесье гудки… И ночи — как не бывало. Грязноватый, неестественный свет.
Дюнка сидела на продавленном диване. Она скинула плащ и снова осталась в проклятом купальнике змеиного цвета.
— Сними его, — попросил Клав шепотом. — Давай его… сожжем.
Против ожидания, она послушно кивнула. И стянула с плеча лямку. И другую тоже; Клав смотрел, не догадавшись отвести глаза. В той жизни он не видел Дюнкиной наготы. И не может судить теперь, изменилась она с тех пор или нет…
Ее грудь казалась белой в сравнении с остальным телом. Ах да, загар… Не бронзовый, а пепельно-сероватый. Или путает свет, пробивающийся с улицы?..
Дюнка привстала, стаскивая змеиную ткань с бедер. Клаву захотелось зажмуриться. Купальник превратился теперь в мокрую тряпочку, жгутом скрутившуюся на ее коленях.
Его бросило в жар. Он невольно взялся рукой за пряжку собственного пояса; Дюнка сбросила купальник на пол и поднялась:
— Клав…
Волосы на его голове встали дыбом. Он чуть не вскрикнул — так больно столкнулись в нем два одинаково сильных, одинаково безжалостных знания.
Любимое тело. Его девушка. Его женщина. Впервые…
Мокрые волосы-сосульки. Ледяные ладони. Босые следы на промерзшем песке. Удушливый запах цветов на могиле, и ее лицо — это самое лицо! в широкой траурной рамке…
Он видел ее в гробу. Как теперь…
— Клав… не… прогоняй… меня…
— Я не прогоню, — вытолкнул он сквозь пересохшее горло. — Но…
— Не бойся… Клавушка, не бойся… Я же тебя люблю… Обними меня, Клав, я так долго…
Он впился зубами в нижнюю губу, так, что потекла по подбородку теплая струйка крови:
— Дюночка, не сейчас…
— Клав. Клав…
Не могу, подумал он беспомощно. Не… могу.
Дюнка стояла рядом, и ее руки были холодные, как рыбки. Будто бы она слишком долго просидела в речной воде.
И правда, долго. Ох как долго…
Он заставит себя поверить, что время отступило на десять месяцев назад. Что сейчас жаркий июнь, что завтра предстоит экзамен, что Дюнка попросту перекупалась и продрогла. Он заставит себя забыть похоронную процессию и этот ужасный цветочный запах. Запах кладбищенской глины… Он забудет. Сейчас.
— Клав…
— Сейчас, Дюночка. Сейчас…
У этого поцелуя был привкус крови из прокушенной губы.
— Клавушка…
Он стиснул зубы. Он уже знал, что решится.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий