Жена путешественника во времени

СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ

МАРТ 1994 ГОДА
(КЛЭР 22, ГЕНРИ 30)
КЛЭР: Итак, мы женаты.
Сначала мы живем в двухкомнатной квартире двухэтажного дома в Рейвенсвуде. Квартира светлая, полы из твердого дерева крашены в масляный цвет, в кухне полно старинных ящиков и старомодных приспособлений. Мы покупаем вещи, проводим воскресные дни в «Крейт-энд-Баррел», обмениваем свадебные подарки, заказываем диван, который не проходит в дверь квартиры и его приходится отправить обратно. Квартира – это лаборатория, в которой мы проводим эксперименты, проводим исследования друг с другом. Мы обнаруживаем, что Генри ненавидит, когда я в задумчивости стучу вилкой по зубам, читая утром газету. Мы решаем, что я могу слушать Джони Митчелл, а Генри – «The Shags», пока другой этого не слышит. Мы приходим к выводу, что Генри должен готовить, а я буду ответственна за стирку, и никто не хочет пылесосить, поэтому нанимаем женщину для уборки.
Мы окунаемся в рутину. Генри работает со вторника по субботу в Ньюберри. Встает в половине восьмого, готовит кофе, надевает кроссовки и отправляется на пробежку. Когда он возвращается, принимает душ и одевается, я вылезаю из постели и болтаю с ним, пока он готовит завтрак. После этого мы едим, он чистит зубы и убегает на работу, чтобы успеть на электричку, а я возвращаюсь в постель и сплю еще час или два.
Когда я встаю опять, в квартире тихо. Принимаю ванну, расчесываю волосы и надеваю рабочую одежду. Наливаю себе еще кофе, иду в дальнюю спальню, которую превратила в свою мастерскую, и закрываю дверь.
У меня нелегкое время, здесь, в крошечной мастерской, в начале моей семейной жизни. Пространство, которое я могу назвать своим, которое не занято Генри, слишком маленькое, и мои мысли тоже маленькие. Я – как гусеница в коконе из бумаги; вокруг меня сплошные наброски скульптур, небольшие рисунки, похожие на мошек, мечущихся у стекол, бьющих крылышками, чтобы вырваться из замкнутого пространства. Я делаю макеты, крошечные скульптуры, пробники для больших скульптур. С каждым новым днем идеи приходят все менее охотно, как будто они знают, что я буду морить их голодом и стеснять рамками. По ночам мне снятся краски, снится, как я окунаю руки в бак с бумажными волокнами. Мне снятся крошечные садики, в которых я не могу гулять, потому что я слишком большая.
Непреодолимый момент в творении искусства – в творении чего угодно, я думаю, – это момент, когда колебания, нематериальная идея превращается в твердое что-то, в вещь, в вещество, принадлежащее этому миру веществ. Цирцея, Ниоба, Артемида, Афина, все древние волшебницы – им, должно быть, знакомо это чувство, когда они превращали простых людей в волшебные существа, крали секреты магов, выстраивали армии: ах, посмотрите, вот оно, вот оно, новое. Называйте это безобразием, войной, лавровым деревом. Называйте это искусством. Волшебство, которое я могу сделать сейчас, это волшебство замедленное. Каждый день я работаю, но ничего никогда не появляется. Я чувствую себя Пенелопой, прядущей и распускающей полотно.
А что же Генри, мой Одиссей? Генри – мастер другого рода, мастер исчезновения. Наша жизнь в этой слишком маленькой квартире отмечена кратковременными отсутствиями Генри. Иногда он исчезает незаметно; я могу идти из кухни в коридор и найти на полу кучу одежды. Я могу встать утром и найти кроссовки, а в них никого нет. Иногда это пугает. Однажды я работаю в своей мастерской и слышу, как кто-то стонет с той стороны двери; открыв дверь, я вижу Генри, на четвереньках, голого, в коридоре, из головы сильно идет кровь. Он открывает глаза, видит меня и исчезает. Иногда я просыпаюсь ночью, а Генри нет. Утром он расскажет, где он был, как другие мужья могли бы рассказывать своим женам увиденные сны: «Знаешь, я был ночью в библиотеке Зельцер, в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году». Или: «Меня гоняла по чьему-то двору немецкая овчарка, и пришлось залезть на дерево». Или: «Я стоял в дождь под окном родителей и слушал, как поет мама». Я жду, когда Генри расскажет, что он видел меня в детстве, но пока что этого не случилось. Когда я была маленькой, я всегда с нетерпением ждала прихода Генри. Каждое его появление было событием. Теперь каждое его отсутствие – это пробел, минус, приключение, о котором я услышу, когда он появится у. меня под ногами, истекающий кровью или насвистывающий, улыбающийся или дрожащий. Теперь мне страшно, когда его нет.

 

ГЕНРИ: Когда живешь с женщиной, узнаешь каждый день что-то новое. Пока что я узнал, что длинные волосы забивают сток в душе быстрее, чем успеваешь глазом моргнуть; что не рекомендуется вырезать что-либо из газеты, пока твоя жена ее не прочитала, даже если это газета недельной давности; что я – единственный человек в нашей семье, который может есть одно и то же три вечера подряд без недовольной гримасы, и что наушники были изобретены, чтобы спасти супругов от музыкальных пристрастий друг друга. (Как Клэр может слушать «Cheap Trick»? Почему ей нравятся «Eagles»? Узнать не могу, потому что она сразу же оскорбляется, стоит только спросить. Как получилось, что женщина, которую я люблю, не хочет слушать «Musique du Garrot et de la Ferraille»?) Самое тяжелое испытание – это уединение Клэр. Иногда я прихожу домой, и Клэр кажется мне злой; я прервал какой-то поток мысли, ворвался в сонную тишину ее дня. Иногда лицо у Клэр становится как закрытая дверь. Она уходит в глубь своего сознания, захлопнув дверь, и сидит там, вяжет или делает что-то другое. Я обнаружил, что Клэр любит бывать одна. Но когда я возвращаюсь домой из своих путешествий, она всегда облегченно вздыхает.
Когда женщина, с которой живешь, – художница, каждый день – это неожиданность. Клэр превратила вторую спальню в превосходный кабинет, полный маленьких скульптур и рисунков, пришпиленных на каждом дюйме на стенах. Здесь есть мотки провода и рулоны бумаги, торчащие с полок и из ящиков стола. Скульптуры напоминают мне воздушных змеев или модели аэропланов. Я говорю это Клэр однажды вечером, стоя в дверях ее мастерской в костюме и галстуке, вернувшись домой с работы и собираясь готовить ужин, и Клэр швыряет в меня одной из скульптур – она летит на удивление хорошо; и вскоре мы стоим в разных концах коридора и швыряем друг в друга скульптуры, проверяя их аэродинамические свойства. На следующий день я возвращаюсь с работы и вижу, что Клэр сделала стаю птиц из бумаги и проводов (и подвесила к потолку в гостиной). Через неделю на окнах нашей спальни появляются абстрактные голубые светящиеся фигуры, которые солнце проецирует на стены, рисуя облака для птиц. Это так красиво.
На следующий вечер я стою в дверях мастерской Клэр, наблюдая, как она заканчивает рисунок – клубок черных линий вокруг маленькой красной птицы. Внезапно я вижу Клэр в ее крошечной комнатке, заваленной всеми приспособлениями, и понимаю, что она пытается что-то сказать, и я знаю, что должен сделать.
13 АПРЕЛЯ 1994 ГОДА, СРЕДА
(КЛЭР 22, ГЕНРИ 30)
КЛЭР: Я слышу, как в двери поворачивается ключ Генри, и выхожу из мастерской ему навстречу. К моему удивлению, он несет коробку с телевизором. У нас нет телевизора, потому что Генри не может его смотреть, а мне неинтересно смотреть одной. Телевизор старый, маленький, с пыльным экраном, черно-белый, со сломанной антенной.
– Привет, дорогая, я вернулся, – говорит Генри, ставя телевизор на стол.
– Фу, ну и грязь. Ты его нашел на улице? Генри выглядит обиженным:
– Я купил его в «Юник». За десятку.
– Зачем?
– Сегодня показывают программу, которую, мне кажется, нам стоит посмотреть.
– Но…– Не могу себе представить программу, ради которой Генри готов рискнуть перемещением.
– Все в порядке, я не буду сидеть и смотреть на экран. Я хочу, чтобы ты посмотрела.
– Ясно. И что же это? – Я совсем отстала и понятия не имею, что показывают по телевизору.
– Сюрприз. В восемь часов.
Телевизор стоит на полу в столовой, пока мы ужинаем. Генри отказывается говорить и отвечать на вопросы и дразнит меня, спрашивая, что бы я сделала, будь у меня большая мастерская.
– Какая разница? У меня же кладовка. Может, занялась бы оригами.
– Да ладно, а серьезно?
– Не знаю. – Я наматываю спагетти на вилку. – Сделала бы все макеты в сто раз больше. Нарисовала бы на кусках картона размером десять футов на десять футов. Надевала бы ролики, чтобы добраться из одного конца мастерской в другой. Поставила бы большие чаны, японскую сушилку, десятифунтовую мешалку Рейна…– Эти образы захватывают меня, но тут я вспоминаю мою настоящую мастерскую и содрогаюсь.– Ну, может, когда-нибудь.
Мы неплохо живем на зарплату Генри и проценты от моего вклада, но позволить себе настоящую мастерскую я смогу, только получив работу, а тогда у меня не будет времени, чтобы работать в мастерской. Это порочный круг. Все мои друзья-художники страдают от нехватки времени, или денег, или того и другого. Кларисса разрабатывает компьютерные программы днем и занимается искусством ночью. Они с Гомесом решили пожениться в следующем месяце.
– Что мы подарим Гомесу на свадьбу?
– Что? Ой, я не знаю. А мы не можем просто подарить им все аппараты для эспрессо, которые мы получили?
– Мы же обменяли их на микроволновку и хлебопечку.
– А, да. Эй, уже почти восемь. Хватай кофе, пойдем в гостиную.
Генри отодвигает стул и торопится к телевизору. Я несу обе чашки с кофе в гостиную. Он ставит телевизор на журнальный столик, и, повозившись с удлинителем и кнопками, мы садимся на диван смотреть рекламу водяной кровати по девятому каналу. В съемочном зале водяной кровати, кажется, идет снег.
– Черт, – говорит Генри, бросая быстрый взгляд на экран. – В магазине он работал лучше.
На экране вспыхивает заставка лотереи Иллинойса. Генри лезет в карман брюк и вручает мне маленький белый листок бумаги:
– Держи.
Это лотерейный билет.
– Господи. Ты же не…
– Ш-ш. Смотри.
Под громкие фанфары представители лотереи, серьезные люди в костюмах, объявляют номера, написанные на наугад вытащенных розовых шариках, появляющихся один за другим на экране. 43, 2, 26, 51, 10, 11. Конечно, они совпадают с номерами на билете, который я держу в руке. С экрана нам несутся поздравления. Мы только что выиграли восемь миллионов долларов.
Генри выключает телевизор и улыбается:
– Неплохо, да?
– Я не знаю, что сказать.
Генри понимает, что я не прыгаю от радости.
– Скажи: «Спасибо, дорогой, что раздобыл баксы, на которые мы сможем купить дом». Этого будет достаточно.
– Но… Генри… это ненастоящее.
– Конечно, настоящее. Это настоящий лотерейный билет. Если отнесешь его в «Кэтс-Дели», Мини тебя от души обнимет, а штат Иллинойс выпишет тебе настоящий чек.
– Но ты знал.
– Конечно. Разумеется. Просто нужно было посмотреть номер в завтрашней «Трибьюн».
– Мы не можем… Это нечестно.
Генри драматически ударяет себя по лбу.
– Какой же я дурак! Я совершенно забыл, что ты привыкла покупать билеты, не зная, какие номера выпадут. Ну, это мы сейчас исправим.
Он выбегает в коридор, на кухню и возвращается с коробком спичек. Зажигает одну и подносит к билету.
– Нет!
Генри задувает спичку:
– Клэр, это неважно. Если бы мы хотели, мы могли вы выигрывать в лотерею хоть каждую неделю весь следующий год. Поэтому, если тебе это не по душе, ничего страшного.
Билет немного подпален с уголка. Генри садится рядом со мной на диван.
– Вот что я скажу. Почему бы тебе просто не взять его, и если захочешь, мы его обналичим, а если решишь отдать его первому бездомному, которого встретишь, то просто сделай это…
– Это нечестно.
– Что нечестно?
– Ты не можешь свалить на меня такую огромную ответственность.
– Ну, мне-то все равно. Поэтому если ты думаешь, что мы обманули штат Иллинойс на эту сумму, которую они вытянули из работяг, тогда просто забудем об этом. Уверен, что можно найти и другие пути, как заработать на большую мастерскую.
Боже. Большая мастерская. До меня доходит – вот дура! – что Генри мог выигрывать в лотерею хоть каждый день, но он никогда не делал этого, потому что это ненормально. Он решил забыть о своей фанатичной решимости жить как нормальный человек, чтобы я могла получить достаточно большую мастерскую, чтобы кататься по ней на роликах. А я веду себя как неблагодарная дрянь!
– Клэр? Что ты…
– Спасибо, – слишком резко говорю я.
– Это означает, что мы обналичим билет? – поднимает брови Генри.
– Не знаю. Это означает «Спасибо».
– Пожалуйста. – Неловкая тишина. – Эй, а что там по телевизору?
– Снег.
Генри смеется и поднимает меня с дивана:
– Давай пойдем тратить заработанное неправедным путем.
– Куда пойдем?
– Не знаю. – Генри открывает шкаф в коридоре и достает мою куртку.– Эй, давай купим Гомесу и Клариссе машину на свадьбу.
– Кажется, они подарили нам винные бокалы.
Мы несемся вниз по ступеням. На улице великолепный весенний вечер. Мы стоим на тротуаре напротив нашего дома, Генри берет меня за руку, я смотрю на него, поднимаю наши сплетенные руки, Генри кружит меня, и вот мы уже танцуем на Бель-Плейн-авеню. Вместо музыки – шум проезжающих машин и наш смех. Запах цветущих вишен, засыпающих мостовую лепестками, как снегом. Мы кружимся под деревьями.
18 МАЯ 1994 ГОДА, СРЕДА
(КЛЭР 22, ГЕНРИ 30)
КЛЭР: Мы пытаемся купить дом. Выбирать дома – это потрясающе. Люди, которые ни под каким соусом не пригласили бы вас в дом, широко распахивают двери, разрешают заглядывать в кладовые, оценивать обои, задавать прицельные вопросы о водосточных желобах.
Мы с Генри очень по-разному оцениваем дома. Я медленно иду через весь дом, рассматриваю дерево, устройства, задаю вопросы о печах, проверяю состояние труб с горячей водой в подвале. Генри сразу проходит к задней части дома, выглядывает из окна и качает головой. Наш риэлтер, Кэрол, думает, что он лунатик. Я говорю ей, что он фанатик-садовод. Проведя таким образом весь день, мы едем домой из офиса Кэрол, и я решаю спросить о его концепции выбора.
– Какого черта ты делаешь? – вежливо начинаю я.
– Ну,– Генри выглядит пристыженным,– я не знал, хотела ли ты это узнать, но я уже был в нашем будущем доме. Не знаю когда, но я был – я буду – там одним прекрасным осенним днем, скорее даже – вечером. Я стою у окна, выходящего на задний дворик, рядом с маленьким мраморным столиком, который тебе достался от бабушки, и смотрю через задний дворик на окно кирпичного здания, наверное, твоей мастерской. Ты там вытаскиваешь листы бумаги. Они синие. На тебе желтая бандана, чтобы волосы не мешали, и зеленый свитер, и твой обычный резиновый фартук, и все такое. Во дворе растет виноград. Я был там всего пару минут. И я пытаюсь высмотреть этот пейзаж, чтобы знать, что это наш дом.
– Боже. Почему ты не сказал? Я чувствую себя дурой.
– Нет. Не надо. Я просто подумал, что тебе захочется выбрать его обычным путем. В смысле, ты так этим увлечена, тебе правда нравятся эти книги про то, как выбрать дом, и я подумал, что тебе хочется, ну, выбирать, а не оказаться перед фактом.
– Кто-то должен спрашивать про термитов, асбест, сухую гниль и водоотливные насосы…
– Конечно. Поэтому давай продолжать выбирать по отдельности, и я уверен, что в конце концов мы придем к взаимному соглашению.
И наконец это происходит, хотя до этого была пара неприятных моментов. Я прихожу в восторг от настоящего монстра в Ист-Роджерс-Парк, кошмарном квартале на северной окраине города. Это особняк, викторианский монстр, в котором запросто разместится семья из двенадцати человек со слугами. Даже не спрашивая, я понимаю, что это не наш дом. Генри приходит в ужас еще на улице. Задний дворик представляет собой аптечную парковку. Внутри – скелет некогда прекрасного дома: высокие потолки, камины, отделанные мрамором, резное дерево…
– Пожалуйста, – ною я. – Это просто невероятно.
– Да, точнее слова не подберешь. Нас тут раз в неделю будут насиловать и грабить. К тому же тут все надо с нуля поднимать: провода, сантехнику, новые печи, и еще крышу в придачу… Это не он.
Его слово решающее, голос человека, видевшего будущее и не желающего его менять. Пару дней после этого я на него дуюсь. Генри ведет меня в суси-бар.
– Tchotchka . Amorta. Душа души моей. Поговори со мной.
– Я с тобой не разговариваю.
– Я знаю. Но ты просто дуешься. А мне это не нравится, особенно когда в этом нет смысла.
Появляется официантка, и мы быстренько обговариваем меню. Я не хочу ругаться в «Катсу», моем любимом суси-ресторане, куда мы часто приходим поесть. Интересно, на это рассчитывал Генри – и на то, что я подобрею от суси, – чтобы уговорить меня? Мы заказываем салат из шпината, морскую капусту, футомаки, огуречные рулеты и впечатляющий набор разных сырых вкусностей на рисовых треугольниках. Кико, официантка, исчезает с нашим заказом.
– Я не злюсь на тебя. – Это правда, но только отчасти.
– Хорошо, – поднимает брови Генри. – Отлично. В чем же тогда дело?
– Ты абсолютно уверен, что место, где ты был, это наш дом? Что, если ты ошибся, и мы откажемся от чего-то абсолютно потрясающего просто потому, что тебе незнаком вид из окна?
– Там было слишком много наших вещей, чтобы это оказался чей-то еще дом. Я допускаю, что это может быть не первый наш дом – я был слишком далеко, чтобы увидеть, сколько тебе лет. Мне показалось, ты была достаточно молодой, но, может, ты просто хорошо сохранилась. Клянусь, там было очень мило, и разве не прекрасно будет иметь мастерскую во дворе, а?
– Да,– вздыхаю я.– Прекрасно. Боже. Жаль, у тебя нет фотографий с твоих экскурсий. Я бы хотела поглядеть на это место. Ты что, не мог на адрес посмотреть, пока был там?
– Извини. Это было буквально пару минут. Иногда мне кажется, что я бы все отдала, чтобы открыть мозг Генри и просмотреть его память, как фильм. Помню, когда я только училась работать на компьютере, мне было четырнадцать, и Марк пытался научить меня рисовать на своем «Макинтоше». Примерно через десять минут мне захотелось засунуть руки в экран и добраться до того, что там внутри. Мне нравится иметь дело с самими вещами, щупать ткань, видеть цвета. Поиски дома в компании с Генри просто сводят меня с ума. Это как управлять одной из жутких машинок с дистанционным управлением. Я всегда врубаю их в стены. Специально.
– Генри. Ты не возражаешь, если я какое-то время одна поищу дом?
– Думаю, нет.– Он выглядит немного обиженным.– Если тебе этого действительно хочется.
– Ну, в результате ведь мы все равно там окажемся, так? В смысле, изменить ничего нельзя.
– Это точно. Да, не обращай на меня внимания. Но постарайся больше не влюбляться в адские местечки, ладно?
Наконец где-то через полтора месяца я нахожу этот дом. Он на Эйнсли, в Линкольн-сквер, бунгало из красного кирпича 1926 года постройки. Кэрол открывает коробку с ключом и вставляет ключ в замок, и когда дверь открывается, меня охватывает невыразимое чувство, что это он… Я иду сразу к задней стене, выглядываю во двор, и вот она – моя будущая мастерская – и виноград. Я поворачиваюсь к Кэрол, которая вопросительно смотрит на меня, и говорю:
– Мы его берем.
Сказать, что она удивлена, это не то слово.
– Вы не хотите посмотреть остальные помещения? Или с мужем посоветоваться?
– О, он его уже видел. Но да, конечно, давайте осмотрим весь дом.
9 ИЮЛЯ 1994 ГОДА, СУББОТА
(ГЕНРИ 31, КЛЭР 23)
ГЕНРИ: Сегодня день переезда. Весь день была жара; рубашки у грузчиков прилипли к спинам, когда они утром шли вверх по лестнице на наш второй этаж, улыбаясь, потому что думали, что двухкомнатная квартира не займет много времени и к обеду они уже закончат. Улыбки слетели, когда они увидели нашу жилую комнату, тяжеленную викторианскую мебель Клэр и семьдесят восемь коробок с моими книгами. Сейчас уже темно, и мы с Клэр бродим по дому, дотрагиваемся до стен, проводим пальцами по вишневым подоконникам. Босые ноги шлепают по деревянным полам. Пускаем воду в ванну на подпорках в виде лап, включаем и выключаем конфорки на огромной плите «Юниверсал». Занавесок нет; мы выключаем лампу, и через мутные окна на пустой камин льется свет фонарей. Клэр ходит из комнаты в комнату, лаская свой дом, наш дом. Я иду следом, смотрю, как она открывает кладовки, окна, шкафчики. Встает на цыпочки в столовой, дотрагивается кончиками пальцев до узорчатого стекла шкафчика. Затем снимает рубашку. Я провожу языком по ее груди. Дом окружает нас, смотрит на нас, разглядывает, как мы в первый раз занимаемся в нем любовью, в первый раз из многих, и после этого, когда мы лежим на голом полу в окружении коробок, я чувствую, что мы нашли свой дом.
28 АВГУСТА 1994 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ
(КЛЭР 23, ГЕНРИ 31)
КЛЭР: Воскресенье, жаркий липкий влажный день. Генри, Гомес и я болтаемся в Эванстоне. Мы провели утро на Лайтхауз-Бич, резвились в озере Мичиган и поджаривались на солнце. Гомес захотел закопаться в песок, и мы с Генри помогли ему. Съели бутерброды и подремали. И сейчас идем по теневой стороне Черч-стрит, лижем мороженое, одурманенные солнцем.
– Клэр, у тебя в волосах полно песка, – говорит Генри.
Я останавливаюсь, наклоняюсь и бью по волосам рукой, как будто выбиваю ковер. Такое ощущение, будто я притащила сюда весь песок с пляжа.
– У меня в ушах тоже полно песка. И в других местах, – говорит Гомес.
– Я бы с радостью врезала тебе по башке, но остальное придется проделать самому,– отвечаю я.
Поднимается небольшой бриз, и мы ловим его с радостью. Я закручиваю волосы в шишку и сразу чувствую себя лучше.
– Что будем дальше делать? – спрашивает Гомес. Мы с Генри переглядываемся.
– «Книжная аллея»,– хором говорим мы.
– О боже, – стонет Гомес. – Только не книжный магазин. Боже, Матерь Божья, сжалься над своим жалким слугой…
– Значит, «Книжная аллея»,– радостно констатирует Генри.
– Только пообещайте, что мы не будем там дольше, ну, скажем, трех часов…
– Думаю, в пять они закрываются, – отвечаю я. – А уже половина третьего.
– Иди пока пива купи, – говорит Генри.
– Я думал, в Эванстоне сухой закон.
– Нет, кажется, его отменили. Если сможешь доказать, что ты не член молодежной христианской организации, пиво тебе продадут.
– Я пойду с вами. Один за всех и все за одного. Мы сворачиваем на Шерман, идем мимо бывшего «Маршалла Филда», сейчас здесь лавка по доставке пиццы, мимо бывшего «Уорсити-театра», а сейчас тут «Гэп». Сворачиваем на аллею, в которой располагаются цветочный магазин и починка обуви, и вот наконец Книжная аллея. Я толкаю дверь, и мы проходим в тусклый прохладный магазин, как будто вторгаемся в прошлое.
Роджер сидит за своим маленьким грязным столом, болтая с седым джентльменом насчет, кажется, камерной музыки. Он улыбается, увидев нас.
– Клэр, у меня есть кое-что, что вам понравится,– говорит он.
Генри устремляется в другую сторону магазина, где лежат печатные издания и всякая библиографическая мура. Гомес бродит рядом, рассматривая необычные предметы, рассованные по разным секциям: седло в отделе «Вестерны», охотничью шляпу в «Детективах». Берет круглый леденец из огромной тарелки в детском отделе, не понимая, что они там пролежали долгие годы и о них можно пораниться. Книга, которую дает мне Роджер, это голландский каталог декоративной бумаги, причем с приклеенными образцами. Я сразу же понимаю, что это редкая находка, поэтому кладу каталог ему на столик и принимаюсь за стопку интересующих меня книг. Затем задумчиво разглядываю полки, вдыхая глубокий пыльный аромат книг, клея, старых ковров и дерева. Я вижу, что Генри сидит на полу в отделе искусства, у него на коленях открытая книга. Он красный от загара, волосы торчат в разные стороны. Я рада, что он постригся. Так он кажется мне гораздо более самим собой, с короткой стрижкой. Я смотрю, как он задумчиво берет прядь и пытается накрутить ее на патец, понимает, что не выйдет, и чешет ухо. Я хочу дотронуться до него, пробежаться пальцами по смешно торчащим волосам, но вместо этого разворачиваюсь и зарываюсь в отдел «Путешествия».

 

ГЕНРИ: Клэр стоит в главном зале у большой стопки новых книг. Роджер не любит, когда люди шарят по книгам без ценников, но я заметил, что он разрешает Клэр делать в своем магазине все, что угодно. Она склонила голову над маленькой красной книжкой. Волосы пытаются вырваться из пучка на затылке, одна лямка сарафана съехала с плеча, открывая небольшой кусок купальника. Это настолько пикантно, настолько притягательно, что я чувствую невероятную потребность подойти к ней, дотронуться до нее и, если получится и никто не будет смотреть, укусить ее, но в то же время я не хочу, чтобы этот момент кончился; и вдруг я замечаю Гомеса, который стоит в отделе «Тайны», глядя на Клэр с выражением, настолько отражающим мое собственное, что я ясно вижу…
В этот момент Клэр поднимает глаза на меня и говорит:
– Смотри, Генри, это Помпеи.
Она протягивает крошечную книгу открыток, и что-то в ее голосе говорит: «Видишь, я выбрала тебя». Я подхожу к ней, обнимаю за плечи, поправляю лямку на плече. Поднимая через секунду взгляд, вижу, что Гомес отвернулся от нас и сосредоточенно рассматривает тома Агаты Кристи.
15 ЯНВАРЯ 1995 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ
(КЛЭР 23, ГЕНРИ 31)
КЛЭР: Я мою посуду, а Генри режет зеленые перцы. Невероятно розовое солнце садится за январский снег на нашем заднем дворике этим ранним воскресным вечером, мы готовим чили и напеваем «Желтую подводную лодку»:
В нашем славном городке
Жил один моряк седой…

В кастрюле на плите шипят перцы. На строчке: «И друзья от нас теперь не выходят через дверь», я внезапно понимаю, что пою одна, поворачиваюсь и вижу гору одежды Генри на полу и нож на кухонном столе. Половинка перца слегка покачивается на разделочной доске.
Выключаю огонь и накрываю перцы. Сажусь рядом с грудой одежды, поднимаю ее, все еще теплую от тела Генри, и сижу, прижимая вещи к себе, пока тепло Генри не уходит. Потом встаю, иду в спальню, аккуратно складываю вещи и кладу на нашу кровать. Возвращаюсь и стараюсь доделать ужин; ужинаю одна, жду и волнуюсь.
3 ФЕВРАЛЯ 1995 ГОДА, ПЯТНИЦА (КЛЭР 23, ГЕНРИ 31 И 39)
КЛЭР: Гомес, Кларисса, Генри и я сидим за нашим столом в гостиной и играем в «Прочищалку мозгов современного капиталиста». Это игра, которую придумали Гомес с Клариссой. Мы играем в нее на карте от «Монополии». Здесь нужно отвечать на вопросы, получать очки, набирать деньги и эксплуатировать других игроков. Очередь Гомеса. Он трясет кубики, выпадает шестерка, и он оказывается на клетке «Общество». Вытягивает карту.
– Итак, внимание. Какое современное техническое изобретение вы бы сознательно уничтожили ради блага общества?
– Телевизор, – отвечаю я.
– Кондиционер для белья, – говорит Кларисса.
– Датчики движения,– страстно восклицает Генри.
– А я говорю – порох.
– Вряд ли его можно назвать современным,– возражаю я.
– Ладно. Правильные ответы…
– Двух правильных ответов не может быть, – говорит Генри.
– Может. И вообще, что за дурацкий ответ – датчики движения!
– Они меня уже достали в хранилищах в Нью-берри. За эту неделю я два раза оказался заперт в хранилище на несколько часов, и как только я показываюсь, тут же появляется охранник с проверкой. Это меня просто бесит.
– Не думаю, что пролетария должна особенно беспокоить проблема датчиков движения.
Мы с Клэр получаем по десять очков за правильный ответ, Кларисса – пять за творческую мысль, а Генри возвращается на три клетки назад за то, что ставит личные цели выше общественных.
– Тогда я оказываюсь на «Старте». Банкир, дай двести баксов.
Кларисса дает Генри деньги.
– Черт,– говорит Гомес.
Я улыбаюсь ему. Сейчас моя очередь. Я выбрасываю четверку.
– Парк. Я покупаю.
Для того чтобы купить парк, мне нужно правильно ответить на вопрос. Генри достает карточку из пачки «Шанс».
– С кем и почему ты предпочла бы поужинать: Адам Смит, Карл Маркс, Роза Люксембург, Алан Гринспэн?
– Роза.
– Почему?
– Самая интересная смерть.
Генри, Кларисса и Гомес соглашаются и разрешают мне купить парк. Я отдаю Клариссе деньги, и она вручает мне карточку. Генри трясет кости и оказывается на «Подоходном налоге». На этот случай есть особые карты. Все напряжены, в ожидании.
Генри зачитывает:
– «Огромный прыжок вперед».
– Черт.
Все отдаем Клариссе свою недвижимость, и она кладет карточки, включая свои, в «Банк».
– Плакал мой парк.
– Извини. – Генри передвигает фишку по доске и останавливается на «Сент-Джеймсе». – Я покупаю.
– Бедный мой маленький «Сент-Джеймс»,– хнычет Кларисса.
Я вытягиваю карточку из стопки «Свободная парковка».
– Какое соотношение сегодня между японской иеной и долларом?
– Без понятия. Откуда такой вопрос?
– Я придумала, – улыбается Кларисса.
– И какой ответ?
– Девяносто девять и восемь десятых иен к доллару.
– Хорошо. «Сент-Джеймс» остается. Твоя очередь.
Генри вручает кубики Клариссе. Она выкидывает четверку и оказывается в «Суде». Берет карту и зачитывает нам свое преступление: «Инсайдерные торговые операции с ценными бумагами». Все смеются.
– Скорее, это относится к вам, ребята, – говорит Гомес.
Мы с Генри скромно улыбаемся. На этой неделе мы просто чудеса творим на бирже. Для того чтобы выбраться из «Суда», Клариссе нужно ответить на три вопроса.
Гомес берет карточки из пачки «Шанс».
– Вопрос первый: назови двух известных художников, которых Троцкий встречал в Мексике.
– Диего Ривера и Фрида Кало.
– Молодец. Вопрос второй: сколько «Найк» платит своим вьетнамским работникам в день за эти невероятно дорогие кроссовки?
– О боже. Не знаю. Три доллара? Десять центов?
– Так какой ответ?
В кухне раздается невероятный грохот. Все подпрыгивают, и Генри говорит:
– Сидите здесь!
Голос настолько твердый, что мы подчиняемся. Он убегает в кухню. Кларисса и Гомес в ужасе смотрят на меня.
Я качаю головой:
– Я не знаю.
Но это не так. Я слышу бормотание и чей-то стон. Встаю и тихо иду за Генри.
Он стоит на полу на коленях, прижав кухонное полотенце к голому человеку, лежащему на линолеуме. Конечно, это Генри. Деревянный ящик с тарелками стоит на боку; стекло разбито, все тарелки вылетели и разбились. Генри лежит на груде осколков, истекая кровью и засыпанный стеклом. Оба Генри смотрят на меня, один жалко, другой настойчиво.
– Откуда кровь? – шепчу я.
– Думаю, от порезов, – шепчет в ответ Генри.
– Давай «скорую» вызывать,– предлагаю я. Начинаю собирать осколки с груди Генри. Он открывает глаза и говорит:
– Не надо.
Я останавливаюсь.
– Господь милосердный!
В дверях показывается Гомес. Я вижу, что Кларисса стоит за ним на цыпочках, пытаясь заглянуть через его плечо.
– Ух ты, – говорит она, протискиваясь мимо Гомеса.
Генри пытается накинуть полотенце на гениталии своего двойника.
– О Генри, не волнуйся насчет этого, я рисовала миллиарды моделей…
– Я пытаюсь сохранить видимость приличий, – резко бросает Генри.
Кларисса сжимается, как будто он ее ударил.
– Слушай, Генри… – бормочет Гомес. Я не могу думать в таком шуме.
– Так, заткнитесь все, пожалуйста, – требую я, выходя из себя.
К моему удивлению, они замолкают.
– Что случилось? – спрашиваю я Генри, который лежит на полу, морщится и старается не шевелиться.
Он открывает глаза и какое-то время смотрит на меня, прежде чем ответить.
– Через несколько минут я уйду, – наконец тихо отвечает он. Смотрит на Генри: – Дай выпить.
Генри вскакивает и возвращается с полным стаканом «Джека Дэниелса». Я держу голову Генри, и он умудряется выпить почти треть.
– А смысл? – спрашивает Генри.
– Не знаю. Плевать, – отвечает Генри с пола. – Больно, черт. – Он вздрагивает. – Отойдите! Закройте глаза…
– Зачем?.. – начинает Гомес.
Генри трясется на полу, как будто через него пропускают ток. Голова яростно дергается, он кричит: «Клэр!», и я закрываю глаза. Раздается звук, как будто рвется простыня, но намного громче, в разные стороны разлетаются осколки фарфора, и Генри исчезает.
– Боже мой,– произносит Кларисса.
Мы с Генри смотрим друг на друга. «Это было не так, Генри. Это яростно и ужасно. Что с тобой происходит?» По выражению его белого лица я понимаю, что он тоже не знает. Он смотрит, нет ли в виски осколков, и выпивает до дна.
– А стекло почему разлетелось? – спрашивает Гомес, осторожно отряхиваясь.
Генри встает и подает мне руку. Он весь в каплях крови и осколках стекла и фарфора. Я встаю и смотрю на Клариссу. У нее на лице глубокий порез, кровь течет по щеке, как слеза.
– Все, что не часть моего тела, остается на месте,– объясняет Генри.
Он показывает дыру – ему пришлось выдернуть зуб, потому что пломба постоянно вылетала.
– Поэтому, где бы я сейчас ни оказался, им там не придется сидеть и собирать все пинцетом.
– Да, но нам придется, – отвечает Гомес, осторожно вынимая стекло из щеки Клариссы.
По-своему, он прав.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий