Танкист из штрафбата

Глава девятая

В деревне Девочкино, куда уже ближе к вечеру командование определило на постой роту Бражкина, было около десятка избушек. Пламя войны обошло ее стороной, факельная команда вермахта, видно, не добралась, а «тиграм» не суждено было занять этот рубеж в соответствии с их планом наступления.

Иван сначала определил место экипажу Еремеева в явно пустовавшем домике, а своим – в соседней избе, где зорким оком углядел едва курившийся сизый дымок из трубы.

Обыкновенный сруб-пятистенок, с потемневшими до серости, подгнившими по углам бревнами. Когда-то, очень давно, крышу покрыли соломой, она почернела, слежалась и почти вся поросла темно-зеленым ковром мха.

«Такую поджечь трудно, – мимолетно подумал Иван. – Хотя у огнеметчиков трудностей нет».

Он подошел к подслеповатому, но чистенькому окошку с ветхим резным наличником и постучал – самый быстрый способ вызвать хозяев.

Ждать пришлось недолго, в сенцах послышались шаги, лязгнул засов, дверь широко распахнулась, чуть не задев Ивана. На пороге стояла гренадерского роста худая, как стебель ревеня, старуха. Она обвела гостей из-под плотно повязанного платка оценивающим взглядом и сказала без особой радости:

– Пришли, освободители!

Иван поздоровался, но хозяйка сразу перешла к делу:

– Сколько вас?

– Четверо.

– Танкисты? А чего в танке не ночуете? Шучу. Проходите, милости просим, до какого времени выносим?

– До начала фронтального наступления, бабушка. В общем, военная тайна, – сказал Иван.

– Я тебе не бабушка, тоже мне внучок нашелся, а Татьяна Матвеевна, – веско заметила хозяйка.

– А я – Иван.

Он вошел в избу, за ним – остальные.

– Татьяна Матвеевна милостиво разрешила нам стать на постой, – сказал Иван и представил ребят:

– А это экипаж машины боевой: Руслан, Кирилл и Саша.

В первой комнатушке находилась русская печь, стояли деревянный диван, стол-верстак, пара табуреток и металлический рукомойник с тазом на табурете.

Татьяна Матвеевна велела всем непременно вымыть руки, заметив, что вместо мыла у них глина, но зато белая.

– А теперь прошу в залу! – с наигранной торжественностью произнесла она.

Во второй комнате, уютной и теплой, главной неожиданностью стала девушка лет семнадцати на вид. Она несуетливо с достоинством встала с резного деревянного дивана, покрытого белой накидкой. Несомненно, это гибкое и стройное создание было симпатичным, но такой же, как у хозяйки, платок плотно укрывал голову девушки, оставляя только личико.

– Это моя внучка Екатерина, товарищи танкисты, – строго сказала Татьяна Матвеевна, делая ударение на каждое слово, давая понять, что всякие шуры-муры исключены даже в мыслях.

Иван, Руслан и Саня назвали себя по имени, а Киря подошел к девушке, не ожидавшей подвоха, щелкнул каблуками и представился:

– Гвардии сержант Кирилл Сидорский! – И поцеловал ей ручку.

Катя поспешно ее отдернула, а бабушка тут же резко отреагировала:

– Смотри, гвардеец, у меня все сковородки чугунные! И рука тяжелая!

– У нас в деревне так принято, – скромно сказал Кирилл.

– А в нашей деревне девушкам руки не слюнявят, а если имеют намерения, то – серьезные! – отрубила Татьяна Матвеевна. – Давайте, дорогие гости, присаживайтесь за стол. Катя, не стой, накрывай, неси тарелки, чашки.

Катя бросилась исполнять. Ребята тем временем осмотрелись.

В зале, как назвала эту комнату хозяйка, уют создавали цветные занавески на окнах, истертый коврик с оленями на стене. За ширмой виднелась еще одна печь и, наверное, находилась старухина кровать. На стене висели часы с гирьками и дверцей, из которой, видно, в довоенное время выскакивала кукушка. При всей нищете здесь соблюдалась идеальная чистота. Иван подумал, что неплохо было бы снять сапоги, но тут же отмел эту мысль: даже край портянки, высвобожденный на волю, был сравним с химатакой.

Хозяйка вытащила ухватом из печи и поставила на стол чугунок картошки, заметив, «то, что фриц не успел сожрать», а Сидорский достал из вещмешка тушенку, сало, хлеб и сахар.

Катя села на лавку подле бабушки, и когда Кирилл вполне доброжелательно посмотрел на нее, непроизвольно придвинулась к ней.

Сидорский, на правах завхоза экипажа, тут же вскрыл четыре банки и ложкой выгреб содержимое двух из них в тарелки Кати и Татьяны Матвеевны. Голод в глазах ничем не скроешь…

– А вам? – одновременно произнесли Катя и хозяйка.

– А нам… Командир, а как насчет наркомовских?

Сидорский потянулся к вещмешку, вытащил оттуда флягу, вопросительно посмотрел на Родина.

– Давай, по малой! – разрешил Иван.

Кирилл первым делом предложил Татьяне Матвеевне. Она, словно интересовалась у официанта в ресторане, какого года урожая виноград, спросила:

– Что там у вас, Кирилл?

– Спирт, но слегка разбавленный.

Она кивнула – можно. Сидорский разлил по кружкам.

Катя налила себе чаю из алюминиевого чайника.

В возникшей паузе Руслан обратился к Родину:

– Иван Юрьевич, если вы не против, я расскажу древнюю осетинскую притчу. У нашего народа произносить тосты – это особое искусство, есть правила и порядок. И спрашивают разрешения у старшего.

– Не против, – ответил Иван.

– Это притча о тигре, который хотел найти себе достойного противника. Так вот… Тигр расспрашивал всех встречных, есть ли кто сильнее его и как с ним встретиться. Долго искал и не находил. Наконец один из встречных сказал ему:

– Это мужчина, который сильней тебя.

– А где его найти?

– По дороге.

– В таком случае я его найду, – сказал тигр и пошел дальше.

Встретился ему подросток.

– Ты – мужчина? – спросил он подростка.

– Я – будущий мужчина, но пока еще не мужчина.

– А где же мне найти мужчину?

– Иди по дороге и встретишь его.

Идет тигр по дороге, встречает старика:

– Ты – мужчина?

– Был мужчина, но теперь я уже не мужчина.

– А где же мне найти мужчину?

– Иди по дороге дальше и найдешь его.

Идет тигр дальше по дороге, встречает бывалого охотника:

– Ты – мужчина?

– Да, я мужчина, – отвечает тот.

– В таком случае покажи мне, какова твоя сила?

– Слишком близко мы стоим друг к другу, стань немножко подальше! – говорит охотник тигру.

Тигр отошел от охотника и стал поодаль. Тогда охотник говорит ему:

– А теперь повернись ко мне лицом и смотри мне прямо в глаза, но не шевелись.

Взял он лук и вогнал тигру стрелу прямо в лоб:

– Вот тебе моя сила! Большей силы у меня нет! Так выпьем же, друзья, за то, чтобы наши охотники фашистскому «тигру» бронебойным всегда и везде попадали в лоб!

– Руслик, ты просто поэт! Хорошо сказал! – оценил Иван.

– Отличный тост! – добавил Сидорский.

Все воодушевленно потянулись к кружкам. И тут раздался стук, дверь распахнулась, в избу вошел капитан Бражкин. Кружки медленно опустились обратно на стол, экипаж поднялся с мест.

– Здравствуйте, – сказал он, – позволите войти?

Татьяна Матвеевна поняла, что пришел начальник:

– Пожалуйста, проходьте, милости просим к столу.

Бражкин поблагодарил и сел вместе со всеми.

– А вот выпивать, товарищ лейтенант, вы не вовремя задумали. В любой момент могут дать команду на марш, а у вас личный состав – нетрезвый, – заметил он.

– Понял, – тут же отреагировал Иван, кивнул Сидорскому, тот виртуозно слил спирт из четырех кружек обратно во флягу, которая тут же, как у фокусника, исчезла из виду.

А Катя, молодчина, быстро наполнила кружки морковным чаем.

– Хороший тост сказал ты, Руслан, – произнесла с легкой укоризной в адрес Бражкина Татьяна Матвеевна. – И не выпить его нельзя! За то, чтобы вы побеждали в бою, за победу, дорогие вы мои! Как мы вас ждали…

С горечью шли эти слова, из глубины души. Она взяла кружку, встала, за ней поднялись и остальные.

От души чокнулись. Все краем глаза следили за хозяйкой. Она аккуратно, в один глоток выпила спирт, запила водой из чашки, так же незаметно появившейся рядом, как и исчезнувшая было фляга. Потом перевела дух и села, вслед за ней опустились на свои места танкисты и Катя.

Бражкин из вежливости взял кусочек хлеба и небольшую картофелину в мундире. Поблагодарил, встал из-за стола и, сославшись на дела, направился к выходу. Родин пошел проводить.

На улице Бражкин не преминул вставить, впрочем, без запала:

– Родин, ты в своем уме? Кто разрешал спиртягу жрать?

– Ну, это ж наркомовские, по капле, – сделав смущенное лицо, проговорил Иван.

– В армии без команды и бздеть нельзя!

– Есть, не бздеть без команды! – вытянулся Родин.

– Учить, что ли, тебя, дурня, что пьяному – первая пуля и первый снаряд.

– Понял, виноват, товарищ капитан.

– Смотри мне…

Бражкин ушел, а Иван вернулся за стол с легкой усмешкой.

– Пронесло? – поинтересовался Сидорский.

Иван неопределенно махнул рукой, а Кирилл заговорщицки предложил:

– Может, еще нальем, он уже не придет?

– Я тебе сейчас налью сам знаешь куда, – ответил Иван беззлобно.

А Татьяна Матвеевна, заметно повеселев, задорно заметила:

– Эх, мужики, ну, не можете радоваться жизни без выпивки!

– Кто бы говорил, – пробурчал Кирилл.

Она встала, подошла к деревянному сундуку, достала завернутую в холстину гармонь и положила ее на стол.

– Это «ливенка», – сказала хозяйка, погладив гармонь, как живое существо. – Моему мужу Володе в 1914 году перед отправкой на фронт подарил его отец Афанасий Прокопьевич. Ее можно было купить за 22 рубля, а корова тогда стоила, между прочим, 24 рублика.

Хозяйка растянула мехи, слегка путаясь в клапанах, заиграла простенький мотивчик и запела весело и залихватски:

 

По селу тропинкой кривенькой

В летний вечер голубой

Рекрута ходили с ливенкой

Разухабистой гурьбой…

…По селу тропинкой кривенькой,

Ободравшись о пеньки,

Рекрута играли в ливенку

Про остатние деньки.

 

Замолчав, призадумалась.

– Это вроде блатная песня? – спросил Сидорский.

Хозяйка вздохнула и, не глядя на Кирилла, сказала:

– Это, милый человек, Сергей Есенин. Может, слышали, был такой русский поэт.

– Слышали, – за всех ответил Иван. Тонкий томик с поэмой «Анна Снегина» и другими стихами лежал в его командирской сумке. Это было московское, достаточно редкое издание. Книжку он никому не показывал, это единственное, что осталось как память о мирной жизни.

«Эта женщина пережила большое горе или испытания судьбы, – подумал Иван. – И совсем не похожа она на деревенских старушек. Каким злым ветром занесло ее сюда…»

– А по виду вы, Татьяна Матвеевна, совсем не деревенская, а городская, – учтиво заметил Родин.

Хозяйка грустно улыбнулась и вдруг попросила:

– Раз вам нельзя, так налейте мне немного!

Сидорский с радостью вытащил флягу и плеснул в кружку хозяйке.

– На Руси воины, идя в бой за Отечество, обращали свои души, сердца и молитвы к небесному воинству, к святым Георгию Победоносцу, Ивану Воину, Сергию Радонежскому, Александру Невскому. И пусть их духовные силы сохранят вас, ребята, оберегут от смерти в бою, отведут огонь. Спаси и сохрани!

Хозяйка перекрестила каждого, после этого кружки вновь соединились над столом.

После паузы Татьяна Матвеевна ответила на полувопрос Родина:

– Я родилась в Санкт-Петербурге, еще в прошлом веке. Мы жили на Лиговке, там я училась, потом вышла замуж… В общем, долгая история.

Катя, поняв, что на этом воспоминания закончились, подошла к Деревянко и сказала так, чтобы слышали все:

– Саша, ты просил заготовить горячей воды, я два котла поставила в печи. В ведро нальешь. В сарайчике бочка с холодной водой, тазик, там мы и моемся. А баньки у нас уже нет, была, да ушла на дрова.

– Ребята, я тогда пошел? – Саня тут же встал из-за стола.

– Давай, – кивнул Родин.

– Кто первый встал, того и тазик, – бросил Деревянко.

Он налил горячую воду из котла в ведерко и, попутно прихватив вещмешок, пошел в сарайчик.

Сидорский, очищая картофелину, сказал ему вслед:

– Наш пострел везде поспел.

Родин продолжил, чтоб выведать тайну хозяйки:

– У вас, видно, хорошее образование…

– У меня прекрасное образование, – уточнила с иронией Татьяна Матвеевна. – Я окончила Смольный институт.

– Это там, где был штаб революции? – ввернул Кирилл.

– Это потом там был штаб. А до этого давали одно из лучших образований в России для девушек, – пояснила она ему, как школьнику.

– А я окончил Московский автодорожный институт, – сказал о себе Иван. – Хотели меня в автобат определить по специальности. Но это не по мне. Едешь на грузовике, как большая мишень на колесах, с трех сторон тебя, беззащитного, расстреливают, подрывают и бомбят. А на танке – сразу сдачу по полной, из пушки и пулеметов. Верно, Катюша?

– Ага, броня крепка и танки наши быстры, – ответила девушка.

– Вот и взяли меня в танкисты. Курс обучения – и вперед!

Руслик поинтересовался настенными часами с гирьками, почему не ходят. Хозяйка пожала плечами, сказала, что, как немцы пришли, сначала кукушечка откуковала, а потом и часы замерли. Он попросил разрешения глянуть, снял часы со стены. Открыл крышку, попросил тряпку, чтобы аккуратно вытереть механизм.

– Нужно чуточку спирта, – сказал Баграев. – Давай, Киря, плесни немного. А ты, Катюха, принеси плошку с водицей, разбавим до нужной консистенции.

Сидорский налил немного спирта и пошел мыться, прихватив чугунок с водой. Толкнул, но дверь в сарайчике оказалась закрытой.

– Эй, на палубе, открывай! – крикнул он. – Чего закрываешься?

В ответ послышалось:

– Индивидуальная гигиена требует индивидуального омовения!

Через минуту дверь открылась, вышел Деревянко в галифе и рубахе, с блестящим от влаги лицом и сияющими от удовольствия глазами.

– Шикарно! – сказал он и пошел в избу.

Родин посоветовал Руслику сначала самому помыться, а потом уж часы домывать:

– А я после вас.

– Иду, с большим удовольствием! – отозвался Руслик и, вспомнив, спросил: – Саня, у тебя лезвия нет случайно? А то моим уже и картошку не почистишь.

– Нету, Руслик, я еще не бреюсь, – ответил Саня, сел за стол и попросил Катю налить чаю.

Хозяйка поинтересовалась, за что Иван получил медаль «За отвагу» и орден Красной Звезды.

– За уничтоженные танки, орудия и пехоту противника – выбор небольшой, – отозвался Родин.

– Мой муж получил орден в Гражданскую войну, – произнесла, задумавшись, Татьяна Матвеевна.

– А сейчас он где? – осторожно спросил Иван. – Воюет?

– Не знаю… В тридцать седьмом забрали и осудили. Дали 15 лет лагерей.

– Тогда многих забирали… Планы у них, что ли, такие были. Сейчас многих через штрафбаты отпускают, – сказал Иван и осекся. Видел, как штрафников в чистом поле на артиллерию и пулеметы перед нашими танками впереди пускали. Никто не возвращался…

– А в Первую мировую у Володи был Георгиевский крест и звание поручика, – сказала Татьяна Матвеевна с тихой гордостью.

– А как вы познакомились со своим будущим мужем? – спросил Саня, которому тоже хотелось прикоснуться к тайнам прошлой жизни.

Хозяйка, немного задумавшись, вдруг стала рассказывать, все более светлея лицом и молодея на глазах. С Володей Татьяна впервые встретилась на балу, который два раза в год давал Смольный институт для приглашенных молодых людей. Владимир был на последнем курсе Петербургского университета, он пригласил Таню на полонез. Она была приятно удивлена изысканными манерами будущего инженера. В своих девичьих мечтах она отдавала предпочтение людям гуманитарных сфер или же офицерам. Володя рассказывал ей забавные истории из студенческой жизни, имел смелые суждения о правительстве и царственных особах и после второго танца сумел получить обещание еще раз встретиться. Они встречались, и не раз, даже после того, как Володя стал работать инженером на Путиловском заводе. За год до войны они поженились. В 1914 году у них родился сын, и вскоре Володя в составе пехотной дивизии ушел на фронт. Потом Октябрьская революция, Гражданская война. Он воевал на фронте под командованием Михаила Фрунзе в автобронетанковом батальоне, потом на бронепоезде. После войны вернулся на Путиловский завод, который стал носить имя Сергея Мироновича Кирова.

– Так эта гармонь две войны пережила? – удивился Деревянко.

– Нет, только Первую мировую, – ответила Татьяна Матвеевна. – Муж так и сказал: «Пусть ждет меня дома. Слишком много будет для нее две войны…» Вот и уцелела. Все войны рано или поздно заканчиваются миром. Но всякий мир – это первая ступенька к новой войне.

– А так хочется, чтобы эта страшная война стала последней на земле, – задумчиво произнес Иван.

Саня вдруг загрустил, вспомнил свой баян, сгоревший в избе в тот страшный день, когда танки с быками на броне расстреливали их село.

– А можно мне попробовать? – спросил он у хозяйки.

– Попробуй, если умеешь, – усмехнулась она.

А тут как раз и зрителей добавилось: вернулись, помывшись, Руслик и Кирилл.

Руслан взялся за часы. Опустил открученный механизм в тазик со спиртом, приговаривая:

– Часы хорошие, надежные, дореволюционные. Все на месте: колесики – центральное, промежуточное и анкино. Механизм, я вам скажу, друзья, как в танке: мехи левый и правый, рычаг включения боя, валик рычага боя со спиралью.

Щеточки, конечно, в доме не нашлось, Руслик попросил принести тонкую тряпицу и гусиное перо. Все это тут же достала Катя.

– В этом деле главное – не промочить мехи, – увлеченно продолжил Баграев. – Кукушка – не танкист, после спирта петь не станет.

Саня аккуратно взял гармонь, положил на колени, провел пальцами по клапанам – так слепые ощущают незримый мир. Потом нажал вразнобой несколько клапанов, пробуя инструмент на слух.

Татьяна Матвеевна сморщилась, Кирилл поспешил ей на помощь:

– Санек, не мучь гармошку! Положь, откуда взял!

Деревянко с дурашливой улыбочкой растянул мехи и ткнул первые попавшиеся клапана.

Тут уж и командир не выдержал:

– Нет, ну ты глянь на этого Буратину!

Он встал, чтобы забрать инструмент, потому что хозяйка нахмурилась и уже было не до шуток.

Но тут рука командира вдруг замерла. Произошло маленькое чудо: в пальцах механика исчезла корявость, они живо побежали по клапанам, полилась веселая, задорная, как звонкая весенняя капель, мелодия «Турецкого марша». В одном месте Саня чуть сбился, но этого никто не заметил, кроме Руслика и хозяйки. Доиграв до конца, Саня выдохнул, а благодарная публика ответила единодушными аплодисментами.

– Браво! – просияв, оценила Татьяна Матвеевна. – А какой хитрец, как ловко подготовил нас… к высокому искусству.

Саня, приняв самый скромный вид, поклонился:

– Не надо оваций!

– Командир, а как он тебя развел! – с довольной физиономией заметил Сидорский.

– А кто первый клюнул: «Не мучь гармошку», – подначил Иван.

– И где ж вы так научились играть самого Моцарта? – заинтересовалась хозяйка.

– У нас в школе был учитель музыки, Андрей Макарович. Тоже из приезжих…

– Из ссыльных, – обронила без интонаций хозяйка.

– Ну, да… Он играл на трех инструментах. И меня научил. А дома у нас баян был. Только сгорел он вместе с хатой…

А Руслик, подумав о своей гитаре, которую возил, завернутую в брезент, в танке (устроить бы дуэт), спросил:

– А что еще можешь сыграть?

– Могу частушки!

Сидорский привстал, крутанул хищно свой ус и громко объявил:

– А сейчас – частушки! Слова и музыка – народные. Исполняет гвардии рядовой Александр Деревянко!

Саня тоже встал, поправил гармонь и залихватски произнес:

– Значит, это самое… «Ехал Гитлер на Москву»…

Он рванул мехи и грянул куплеты, десятками и сотнями ходившие по окопам:

 

Гитлер вздумал угоститься —

Чаю тульского напиться.

Зря, дурак, позарился —

Кипятком ошпарился.

 

 

Москву-город взять пытались

Немцы-неприятели —

Рокоссовского герои

Их назад попятили!

 

 

Лез к Москве фашист-мошенник

Через надолбы и рвы —

Крепкий русский подзатыльник

Получил взамен Москвы.

 

 

Ехал Гитлер на Москву

На машинах-таночках,

А оттуда, из Москвы, —

На разбитых саночках.

 

 

У московских у ворот

Удивляется народ:

Немцы ходят в наступленье

Только задом наперед.

 

Дружным хохотом встретило застолье простые и незамысловатые куплеты, а звонкий голос Сани звал, подталкивал пуститься в пляс. Тут же мелодия сменилась, и под «Яблочко» Саня выдал новую порцию частушек.

 

Ой, яблочко

Росло за Вислою.

У врага под Москвой

Дело кислое.

 

После первого куплета Сидорский выскочил из-за стола, пошел вприсядку, по кругу, не хуже удалого матроса с корабля.

 

Ой, яблочко,

Да с червоточинкой.

Немцу взять Ленинград

Нету моченьки.

 

 

Ой, яблочко,

Да с Дону катится.

От Ростова фашист

Задом пятится…

 

Кирюха тут же изобразил, как фрицы пятятся, сделав круг вприсядку задом наперед, и с последним аккордом поклонился до пола.

– А вот эти частушки – специально для танкистов-сельчан, – объявил новый номер Саня.

«Конферансье» не преминул уточнить:

– То есть для уроженцев сельской местности!

Саня степенно добавил:

– Для колхозников.

– А зачем противопоставлять городских и деревенских? – пискнула Катя.

– Душа моя, но кто же против кого? – ласково сказал раскрасневшийся от успеха Деревянко, подмигнул и продолжил играть. Легко получилось, красиво и душевно, как на сцене деревенского клуба.

 

Напишу письмо Светланке,

Пусть узнает весь колхоз:

Я подбил три вражьих танка

И фашистский бомбовоз.

 

 

Думал Гитлер наяву:

«В десять дней возьму Москву!»

А мы встали поперек:

«Ты Берлин бы поберег!»

 

 

Эхма! Наша мать —

Горькая Расея.

Научились воевать,

Долбанем злодея.

 

 

Долбанем-долбанем:

Живы будем – не помрем.

Живы будем – не помрем.

Кол осиновый воткнем.

 

На этом месте Деревянко хотел закончить игру, но Кирилл протянул вперед руку, объявил, что просит продолжить на тот же мотив, мол, после «Яблочка» назрело сильное желание прочистить горло, если не спиртным, то ядреными частушками.

Саня кивнул – это можно.

Сидорский сам себя объявил:

– Русская народная, блатная хороводная. Сопрано.

Все замерли, ожидая, как рождения звезды на небесах, что услышат голос мощный и покоряющий. Но лучше бы Киря этого не делал.

 

Мы с миленочком катались

На военном катере.

Катер на бок повернулся,

Мы – к едреной матери!

Ха-ха!!!

 

Наверное, если бы среднеазиатского ишака научили петь, он исполнил бы лучше. Но три ноты сержант Сидорский голосил старательно, мощно и, как ему показалось, выразительно. Он знал, что главное в песне – это слова, а мотив можно любой.

 

Я с ефрейтором в казарме

Службу доблестно несла.

Он ложиться приказал мне,

Честь ему я отдала.

Ха-ха!!!

 

А чтоб доходило, Киря вскочил и стал притопывать, но в пляс не пустился, чтоб не сбить дыхание, ведь в запасе имелось еще двадцать куплетов.

 

Эх, мат-перемат!

Дайте новый автомат.

На переднем энтом крае

Всех фашистов постреляю.

Ха-ха!!!

 

 

Я девчонка боевая

До чего ж достукалась.

Полюбила лейтенанта

И в ремнях запуталась.

Ха-ха!!!

 

Саня понял, что не туда загнули: чем дальше, тем больше веселое похабство может испортить атмосферу, и, перейдя на другой мотив, завершил игру.

Все облегченно выдохнули, потому что хозяйка уже нахмурилась, да и внучку не привели в восторг куплеты сержанта.

– Мой вам совет, – Татьяна Матвеевна усмехнулась, – не пойте, лучше спляшите.

– Да, моя тонкая душа имеет грубый голос, – согласился Кирилл.

Пока Сидорский пожинал лавры танцора и певца, никто не обратил внимания, как Руслик пересел на лавку у стены, закончил сборку и повесил часы на место. Он подтянул гирьки, и тут – о, чудо – послышалось что-то похожее на шипение, потом дверца отворилась, выскочила кукушка и с боем часов прокуковала двенадцать раз.

– Руслик, браво! – Кирилл первым пришел в себя. – Птичка спела лучше меня!

Татьяна Матвеевна и Катя переглянулись и рассмеялись.

– У вас просто золотые руки, Руслан! – растрогалась хозяйка.

А Катя добавила:

– У вас и сердце доброе! Ведь птичка, она для нас – как живая.

Руслан смущенно улыбнулся:

– Добрый доктор Айболит вылечил кукушку.

Катя просто сияла:

– Она будет куковать, и каждый раз мы будем вспоминать вас, Руслан.

Родин поблагодарил хозяйку за стол и угощенье, заметив:

– Однако, ребята, и кукушка напомнила: выставляем ночную охрану – и отбой.

Татьяна Матвеевна, похоже, как самому юному, предложила Сане расположиться на сеновале. Саня не отказался, кто ж откажется от такой благодати.

Катя тут же без напоминаний, взобравшись по лестнице, отнесла наверх серую подушку и ветхое одеяло. Саня полез вслед за ней. В окошко под крышей глядела бледная, как адыгейский сыр, луна, ее света на чердаке вполне хватало, чтобы разобрать силуэты друг друга.

– Я тоже буду здесь спать, – шепотом сказала Катя и чуть громче добавила: – Я всегда здесь сплю. Тут хорошо. Ты вон в том углу, а я – в этом.

– Договорились, – наигранно мужественным голосом произнес Саня. – Ты там, а я – здесь.

– Только ты это… смотри, – серьезным тоном сказала Катя.

– Куда смотреть? – дурашливо завертел головой Саня.

– Сам знаешь куда, – голосом школьного завуча пояснила Катя. – Лежи в своем углу – и никаких…

– …поползновений!

– Вот именно!

– Глупышка, как только подумать могла. Солдат, Катюха, ребенка не обидит!

– И ничего я не глупышка…

Деревянко с удовольствием растянулся на одеяле, сено отозвалось шорохом: неповторимый звук, когда соприкасаются сухая трава, былинки, полевые цветы. Горьковато-сухой, пряный запах разнотравья напомнил далекие, уже почти призрачные, как за туманным окошком, картины детства: косьбу, стога, деревенские дали, сеновал на чердаке.

– Мы с братиком любили на чердаке сидеть, – тихо сказал Саня. – Особенно когда шли дожди, сразу на лестницу и – туда. Капли падают на крышу, тихо и неслышно по соломе. Куры тоже в сарае, от ливня сбежали. А самый мокрый – петух. Последним заходил. Такой смешной, как общипанный.

– Как и положено кавалеру, – улыбнулась Катя.

Саня в темноте почувствовал эту улыбку.

– И пока не высохнет, сидел в уголке, несчастный, потому что на жердь не мог взлететь. А еще у нас кабанчик был…

– А как его звали?

– Никак. Чего называть, если зимой все равно под нож. Расходный материал. Временный состав…

Катя вздохнула, помолчала, а потом решилась спросить, да и как не спросить, ведь Сашка почти ровесник, на год или два старше, а уж столько повидал.

– Саш, а на войне очень… страшно?

– Страшно, Катюха, – ответил механик-водитель, призадумался и добавил: – Страшно, когда не знаешь, что тебя ждет. А в бою уже не так… Как повезет, Катюха! Кто кого. – Катя увидела в блике луны, как Саня усмехнулся нехорошей улыбкой: – Немцы ведь не из железа сделаны, а тоже из мяса и костей. Во время ремонта, когда выковыриваешь из гусеничных траков обломки костей и куски ихнего мяса, знаешь, немного не по себе становится.

Катя содрогнулась, живо представив себе эту картинку, и сказала, как и подобает пионерке и отличнице:

– И совсем не жалко этих гадов…

И тут же, чтобы сменить неожиданно тошнотно-неприятный поворот разговора, поинтересовалась:

– Саша, а ты кроме частушек и «Турецкого марша» можешь еще что-нибудь играть?

Саня подумал, что бы этакое ответить, чтобы девчонка прониклась, что рядом лежит и пока еще не похрапывает гвардеец-танкист, и на груди его полно места для орденов и медалей, и брякнул первое, что пришло на ум:

– «Похоронный марш»! – И чтоб Катюха не обиделась, сразу добавил: – Это для всех фрицев, для фюрера. Это моя мечта: сыграть в самом центре Берлина!

Катя рассмеялась и захлопала в ладоши:

– Вот здорово! А еще? Для души?

– А для души пою романсы… Сейчас уже поздно, но могу прочесть стихами.

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий