Танкист из штрафбата

Глава третья

С восходом солнца все три танка взвода Ивана Родина, рыкнув дизелями, заползли в свежеотрытые окопы.

К позициям взвода торопливо шел капитан Бражкин.

– Взвод, становись! – подал команду Родин.

Экипажи заняли свои места, выстроившись в шеренгу перед своими машинами. Люди порядком измучились, поспать поочередно удалось не более часа.

Родин доложил и пошел сопровождать командира. Ротный осмотрел окопы и, в принципе, остался доволен, ограничившись лишь небольшими замечаниями по маскировке. Начальник, обходящийся без замечаний, лишает подчиненных очень важного – чувства боевой настороженности. А без него солдату нельзя, как и без вечного чувства голода.

Бражкин знал, чего сейчас, после ночных земляных работ, ждут от него командиры взводов, да и весь подуставший личный состав роты: надо ли оборудовать запасные позиции? Понимали, дашь слабинку, махнешь на авось, понадеешься, что пронесет, так сразу же, по закону жестокой войны, враг обрушится и размажет тебя, как кусок масла на раскаленной сковородке.

– К 18 часам оборудовать по две запасные позиции на танк, – сказал Бражкин (все как один посмотрели на мозоли на ладонях) и продолжил: – Круговую оборону никто не отменял. Вопросы есть?

– Есть вопрос! – Родин, как в школе, поднял руку. – Тут речушка в ста метрах отсюда. Разрешите, экипажи поочередно освежатся, то есть помоются?

– Разрешаю, поочередно, и чтоб охрана была! – произнес ротный и пошел к опорному пункту второго взвода.

– За мной, ребята! – весело крикнул Иван.

Настроение поднялось – за работой упрели, как кони на пашне, несмотря на холодную ночь, пот катился градом. Поскидывали гимнастерки, оставшись в нательных рубахах, гурьбой пошли за командиром.

– Ребята, меня подождите! – встрепенулся Деревянко. – Я только полотенце и мыло возьму.

– Хорошее дело! – отозвался Руслик. – А то мы уже и забыли, когда последний раз получали.

Саня развязал рюкзак, достал оттуда вафельное полотенце и брусок темно-серого мыла, полученные от старшины учебной части, и бросился догонять экипаж.

На берегу Иван первым разделся донага и с уханьем бросился в реку, за ним с криками и охами окунулись Кирилл и Руслан. Ледяная осенняя вода обожгла, пробрала до костей, дыхание перехватило. И минуты не прошло, все вылетели на берег. Иван схватил рубаху и растер до красноты тело. Кирилл и Руслан разогрелись приседаниями.

– А ты чего? – спросил Иван у Деревянко. – Сачкуешь?

Саня тем временем скинул куртку, оставшись в рубахе, закатал штаны и, зайдя по щиколотку в воду, ограничился плесканием и умыванием.

– Холодно, застужусь, – намыливая лицо, пояснил он. – Да и плавать я не умею.

– А я тебя сейчас научу, – прогудел Сидорский. – Скидывай комбез – и в воду!

Видно, что не шутил, – с серьезным лицом направился к Сане. Тот шустро выскочил на берег, поднял с земли кусок мыла и кинул Кириллу:

– Лови!

Сидорский машинально поймал.

А Саня со смехом добавил:

– Шею намыль себе!

Сидорский обомлел от такого нахальства.

– Ах ты, салажонок, да я тебя сейчас всего намылю!

И широким шагом попер на Саню с явными намерениями окунуть его в речку. Кирилл ухватил было Деревянко за грудки, но тот, вдруг откинув голову, резко припечатал лбом сержантский нос и тут же с силой толкнул обидчика в грудь. Сидорский оступился и рухнул голым задом на куст бодяка. Колючки впились, он дико заорал, подпрыгнул, будто под ним рванул взрывпакет. Все засмеялись, момент отмщения был упущен. Кирилл, ругаясь, принялся вытаскивать колючки, а командир мрачно заметил:

– Еще не воевал, а у нас из-за тебя уже первые потери. Посмотрим, что будет на вождении.

Глава четвертая

Дошли до своего танка, Родин скомандовал экипажу:

– По местам!

Саня плюхнулся на сиденье механика-водителя, чувствуя волнение и легкую дрожь, в просторечии мандраж, справиться с которыми можно только в полном единении с боевой машиной. Настал момент, о котором он грезил и мечтал в последние месяцы. Этот огромный сложнейший механизм для уничтожения врага и всего движущегося на поле боя молча ждал, как и экипаж, занявший во главе с Родиным свои места.

«Ну, посмотрим, что ты из себя представляешь…»

Азарт вытеснит страх, когда все тело, руки и ноги сливаются с боевой машиной.

– Заводи! – подал команду Родин.

Деревянко мысленно перекрестился (видел, как это делала у суровых образов погибшая под гусеницами бабушка Пелагея), вспомнил почему-то с острой жалостью сгоревшую в пожарище ладанку с Николаем Чудотворцем, бабушкой же подаренную, выдохнул, поправил танкошлем и, не торопясь, стал по инструкции пробуждать танк.

Сначала по надписям на моторной перегородке открыл топливный распределительный кран, затем воздушный кран на группу баков. Проверил, выключен ли мотор поворота башни, не дай бог, забудешь. Включил «массу» (пару раз забывал это сделать в учебке). Ручным насосом качнул давление в топливных баках, открыл кран для выпуска воздуха из топливной системы и держал его, пока не потекла струйка топлива без пузырьков воздуха, потом закрыл кран. Все как у человека: с жилами, артериями и венами кровеносной системы. Ручным насосом добавил нужное давление в масляной магистрали. Проверил рычаг кулисы, стоит ли на «нейтралке».

Все до автоматизма: рукоятка ручной подачи топлива – и кнопка стартера дает обороты валу двигателя.

Саня слегка нажал педаль привода топливного насоса – и вот дизельное сердце танка оживает, стучит непередаваемым железным грохотом поршней.

А чтоб это сердце дышало и работало без аритмии, механик-водитель через распределительный кран запустил в топливные баки атмосферу.

Деревянко и сам порывисто глотнул воздуха. Ведь в «тридцатьчетверке» он сидел впервые в жизни (в учебке ездили на «валентайне»), и теперь, черт возьми, должно получиться!

Родин переключился на внутреннюю связь:

– Вперед!

Но треск стоит такой, что Деревянко может и не услышать. Поэтому командир привычно бьет механика-водителя, который сидит прямо под ним, сапогом по голове – вот это ощутимый сигнал: «Вперед!»

Санька резко выключил главный фрикцион, выждал две-три секунды, врубил вторую передачу, потом плавно включил главный фрикцион и тут же добавил обороты двигателя. Машина, лязгая гусеницами, послушно тронулась с места. «Пошла, родимая!» Ждать на войне некогда, тут же разгон и переключение на следующую передачу.

Деревянко захлестнула безудержная радость! «Тридцатьчетверка» грозной массой месила простирающееся под ней поле, ломала чахлые кустарники. Еще одна передача – и на оперативный простор. «Валентайн» или «шерман» и в подметки ей не годятся!

А реальный враг, может, в нескольких километрах отсюда уже готовит танковую атаку, с пехотой в мышиных мундирах, нет, уже в шинелях…

Деревянко видел фрицев только в кинохронике – пленных, с испуганным видом. Подумав о врагах, Саня с досадой вспомнил, что надо двигаться, через каждые 50 метров меняя направление, зигзагами. Да и командир что-то прохрипел в ТПУ, не разберешь в грохоте и лязге, и еще дважды увесисто стукнул по голове сапогом.

Саня, по-своему поняв команду, пошел чертить по полю ломаную линию, ныряя в воронки, зная, что дважды снаряд в них не попадает.

Но тут вдруг получил по голове такой силы удар от командира, что если бы не танкошлем, на его бритом черепе навсегда остался бы отпечаток каблука.

Саня понял, что надо остановиться, уже без ТПУ услышал жуткий крик:

– Стой!

Причем орали все: командир, Киря и Руслик.

– Глуши! – приказал Родин. – Вылазь!

Деревянко, ни черта не понимая, что случилось, вылез на броню. Еще минуты три назад он втайне ожидал, что по итогам вождения получит если не благодарность, то хотя бы поощрительное командирское похлопывание по плечу. А тут…

Выбрались на броню и Сидорский с Баграевым. В их удрученном молчании было что-то зловеще-странное.

– Ребята, товарищи, что случилось? – Саня обводил экипаж растерянным взглядом.

После паузы Родин пояснил:

– Деревянко, ты – идиот! Идиот, который заехал на минное поле.

– К-какое… минное поле? – упавшим голосом спросил Саня.

– Под нами… Ты не видел таблички с надписями «мины»? – продолжал убивать вопросами Иван.

– Нет… – с ужасом ответил Саня. (Вот так вырвался на оперативный простор!)

– А теперь скажи, голуба, почему ты не поехал направо вдоль позиций, как я тебе сразу скомандовал, а попер прямо? – уже без злости спросил Родин, понимая, что выпутываться из этой гиблой ситуации придется ему, как командиру.

А ведь комбат на карте с ориентирами четко показал всем командирам участок, где немец засеял поле минами – противопехотными и противотанковыми. И теперь по вине этого придурка…

– Не знаю, – убито ответил Саня. – Можете меня расстрелять… Я честное слово не видел этих табличек. Если бы видел, разве бы поехал?

– А черт тебя, дурака, знает, – мрачно ответил командир. – Ну, что делать будем? Саперов не дождемся. Их передали куда-то в распоряжение командира корпуса или еще выше, комбат говорил… Второй раз так уже не повезет, по закону вероятности точно нарвемся на мину. Ладно, поехали, и так, и этак – трибунал. Все на броню, я за механика.

– Товарищ командир, – Деревянко буквально ожил, – разрешите, я сяду за рычаги? Я помню, как ехал, все четко, у меня память идеальная! И дуракам-то везет!

Не раздумывая, Родин согласился:

– Садись. И шуруй по своим следам, только не торопись!

Сидорский и Баграев переглянулись и рассмеялись.

Деревянко поплевал на ладони (ну, родимая, не наступи), и уже через несколько секунд машина пошла по своим следам в обратный путь.

Баграев по традициям предков, чтивших на земле Осетии своего покровителя Георгия Победоносца, в мыслях обратился к небесному воину за защитой и оберегом.

Сидорский, лежа на трансмиссии рядом с Русликом, думал, что погибать сейчас никак нельзя, впереди ждет освобождения его родная Белоруссия, растерзанная фашистским зверем, ждет его деревня, отец и мать, бабушки и дедушки; об их судьбе он ничего не знал.

У Родина, сидевшего на башне, мысли были гораздо приземленнее. Если нарвемся на мину, шансов уцелеть меньше всего у механика-водителя, остальные, в лучшем случае, отделаются контузиями и переломами. А ему, как командиру, – верный трибунал за глупость, головотяпство и преступную халатность, приведшие к потере танка и гибели членов экипажа. На ровном месте… Или сразу шлепнут, или в штрафной батальон к матушке-пехоте.

Жизнь и судьба всего экипажа в буквальном смысле были в руках Сани Деревянко. Никогда еще: ни в колхозе на гусеничном тракторе, ни в учебке на «валентайне» или американском танке «шерман» он с такой осторожностью, чуткостью и предельным до звона в ушах вниманием не вел машину.

Не везде каменистая земля приняла отпечатки траков, здесь уже по памяти и интуиции Деревянко повторял свои зигзаги в обратную сторону.

Когда до опорного пункта оставалось менее 100 метров, под левой гусеницей рвануло. Танк даже не тряхнуло, но душа у Саньки ушла в пятки. К счастью, они наехали всего лишь на противопехотную мину, для стальных траков это все равно, что укус комара…

Дальше обратная дорога шла только по прямой.

На позиции взвода их ждал капитан Бражкин. Его смуглое лицо было, как очищенная вареная свекла, он еле сдерживался, но по разумной привычке сначала выслушал доклад взводного.

– Товарищ капитан, механик-водитель рядовой Деревянко в составе экипажа выполнял тренировочное вождение!

И тут Бражкин взорвался. Шквал командирского негодования можно было сравнить с залпом «катюш»:

– Какого рожна вас занесло на минное поле?! Кому я карту вчера показывал?! И танк, и людей чуть не угробил! Под трибунал пойдешь!

Он еще рвал и метал, обещая немыслимые кары, и так же резко прекратил, уже негромко и мрачно спросив:

– Объясни, лейтенант, у кого заклинило в мозгах.

«Неплохо бы сказать, что тренировались в условиях, приближенных к боевым, – пришла Ивану в голову дурацкая мысль. – Но тогда точно посчитают стопроцентным идиотом».

– Вина целиком моя, товарищ капитан. Не согласовали с механиком-водителем условные знаки, – понуро глядя в сторону, ответил он. – В ТПУ во время движения слышимость плохая. Он превратно понял мои команды…

– Превратно… умничаешь тут, – снова вскипел ротный. – Напишешь объяснение. К 18 часам проверяю готовность запасных позиций. Вопросы есть?

– Есть, – мрачно сказал Родин. – Можно убрать куда-нибудь из механиков-водителей этого придурка?

– Еще разобраться надо, кто из вас больший придурок… Никаких замен!

Прежде чем уйти, Бражкин протянул Родину пакет от командира батальона майора Дубасова и приказал немедленно отнести его в штаб бригады.

Как только ротный отдалился, Сидорский выдохнул:

– Кажется, пронесло, командир.

А Родин вдруг ни с того, ни с сего попросил Кирилла скрутить ему цигарку, что было весьма редким делом. Свой офицерский табак он отдавал ребятам. Сидорский щелкнул трофейной зажигалкой, Иван затянулся, в горле запершило, он едва сдержался, чтобы не закашляться.

– Ну, и чему тебя там только учили, рядовой Деревянко?

Саня встал, но Родин махнул рукой – сиди.

– Сначала я на американском танке «шерман» водил. Горбатый такой, высоченный. Под днищем на карачках пролезть можно. Раз в канаву один из наших заехал и сразу же кувыркнулся набок. Тягачом вытаскивали. Про него наши ребята песню сложили: «Как Америка России подарила эмзеэс, шуму много, толку мало, высотою до небес!» А потом на «англичанина» перевели, на «валентайн», тоже средний танк.

– На «Валентину»? – уточнил с подначкой Сидорский.

– Не на «Валентину», а на «Валентайна», – всерьез поправил Саня, не заметив, что его подкалывают. – Броня 40–60 миллиметров, пушечка калибром 40, мощность двигателя 130 «лошадок». Дизель, а пашет на бензине.

– Молодец, знаток! А на «тридцатьчетверке» первый раз, что ли? – поинтересовался Родин.

– Первый, честное слово…

Вот и приплыли. Решение руководства не обсуждалось. Теперь этот пострел будет по иерархии вторым после командира членом экипажа. И что будет, когда зеленый, как огурец, пацан поведет в бою танк на «тигры», «фердинанды» и «пантеры»? Если на марше ошибка механика-водителя обернется остановкой в пути и ремонтом, то в бою выход из строя трансмиссии по его вине может стать летальным исходом для всего экипажа.

– Ну что, ребята, принимаем в наш гвардейский экипаж Александра Деревянко? – не то в шутку, не то всерьез спросил Иван.

Он дал сорок минут послеобеденного перекура. Обычно это время каждый использовал по-своему. Руслик расстилал на земле неведомо где добытый кусок овечьей шкуры и делал сложный ремонт старинных часов с кукушкой, которые нашел как-то в разбомбленном авиабомбой особняке.

Башнер Кирилл, у которого руки не были созданы для столь тонкой работы (зато они хорошо метали снаряды в казенник пушки) занятие избирал схожее: находил ближайшее дерево или уцелевшие ворота и кидал в центр круга финский нож. Удовлетворившись десятью попаданиями, он ложился где придется, в основном на трансмиссии, и засыпал до командирской побудки.

Первым отозвался Руслан:

– Конечно, принимаем, командир! По минному полю покатал, да еще обратно привез. Настоящий джигит! Главное, чтоб удача была за ним. У нас, осетин, говорят, дуб свой рост не спеша набирает.

– Берем, берем, – прогудел Кирилл, влепив финку в ствол обугленного дуба. – Нам таких отчаянных как раз и не хватало! Но только, чтоб выжить в бою, Саня, одной дури да удали мало. Еще башкой соображать надо…

Выслушав подчиненных, Родин подвел итог разговора:

– Видишь ли, товарищ Деревянко, ты, конечно, назначен на должность вышестоящим командованием. Но главное, что сейчас твои боевые товарищи оказали тебе доверие. И ты должен его оправдать и не подвести. В бою мы все, как один кулак. Один – за всех, и все – за одного! Как говорил Александр Васильевич Суворов, «сам погибай, а товарища выручай!» А чтоб не погибать, чтоб не подбили, ты должен по полю боя метаться как волчара на охоте: от укрытия до броска на цель.

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий