Танкист из штрафбата

Глава восьмая

В обороне танкисты не засиделись. Вечером всех офицеров вызвали к комбату для получения задачи. Родин вернулся с совещания сосредоточенный и хмурый. Сразу построил экипажи и сообщил новость, которую каждый солдат и офицер ждал в перерывах между боями: «Утром идем в наступление».

По данным разведки, немцы сосредоточили на направлении бригады танковые и пехотные подразделения, и сшибка во встречном бою будет серьезная. Как всегда, Иван распорядился, чтобы экипажи пополнили боекомплект, заправили машины горючим и раньше времени не сожрали НЗ, хорошо зная, что все равно прикончат консервы и все, что там положено. И чего жалеть, вдруг выпадет им судьба погибнуть.

Еще солнце не проблеснуло за горизонтом, а экипажи уже ждали на своих местах. Боевые машины окутал сырой призрачный туман, кричала тревожно птица в сгоревшей рощице на пригорке, и от этих криков Сане стало не по себе. Словно мерзлый туман, заползал куда-то под сердце, в подбрюшье неотвязный страх за свою короткую жизнь, в которой он еще ничего толком не повидал. Но больше всего Сашка боялся неизведанного: смертельной атаки, первого боя, из которого так часто не возвращались молодые пацаны, и, что говорить, из-за своей неопытности, нерасторопности губившие целые экипажи.

Под утро ему приснился сон: железное чудовище, скрежеща гусеницами, крушит его хату, стены рушатся без звука, как будто сделаны из песка, в пылевом облаке исчезает обстановка. Саня видит, как вдруг в этом облаке появляется бабушка Пелагея, она держит за руку братишку. Саня хочет крикнуть, чтобы они убегали, спасались, но с ужасом понимает, что не может произнести ни звука. И тогда он машет им рукой, хочет броситься к ним, но его вдруг парализует, и он не может сделать и шага. Стальная махина заслоняет бабушку и братика и исчезает бесследно в облаке дыма и пыли. Саня идет к этому месту и долго, мучительно ищет их среди развалин. Он кричит, зовет, его голос срывается, ему ужасно больно, что он не смог позвать их за собой. Слезы текут, он осязаемо чувствует, как они оставляют дорожки на густом слое пыли на лице…

Да и кто себя уютно чувствует перед атакой? Даже непробиваемый комбриг Чугун, сидя на башне командирского танка, раздавил какой уже по счету окурок о броню, раскрыл планшет и, не глядя, провел ладонью по сложенной карте, как бы пробуя на ощупь будущее поле боя. На его лице, обожженном в танковом бою в Испании, не отразилось ни одно из человеческих чувств.

К фашистам были у него давние счеты. В глубинах памяти навсегда зарубцевались и первые победы, и первые поражения 1936 года. Сейчас бригада, по замыслу командования, должна уничтожить танковые подразделения из новых «тигр I». И по этим же планам, о которых в бригаде никто не знал, в случае прорыва «тигров» ждали тщательно замаскированные батареи истребительно-противотанкового полка со своими 76-мм дивизионными пушками.

Командир роты Бражкин перед атакой мимолетно подумал, не зря ли он поставил этого придурочного сорванца Деревянко в лучший взвод роты. Подставит борт, трансмиссию сорвет, дорожку не почует, погубит Родина и весь экипаж… По опыту ротный знал, что первые минуты встречного боя, перехваченная инициатива значат многое. А Родин в случае гибели командира роты должен замещать его. А двоим погибать… Совсем непродуктивные мысли лезли в голову. А бой тяжелый будет, и по карте местности он прикинул, где немчуру можно перехитрить и выйти во фланг, где в овражке подсунуться. Вот только вопрос, кто раньше на выгодные позиции выйдет, железный кукиш сунет под нос и скомандует: «Бронебойным!» А главная задача, цель атаки – овладеть селом Егорычи. От села только название осталось: прошлась по нему в обе стороны война огненным катком.

У командира взвода до начала атаки мысли одни: «Как начнется бой? Не ждут ли их закопанные „тигры“ за холмом или у рощи? Сколько их навалится? Не подведет ли в бою Деревянко? Может, Сидорского посадить на его место? Не выход… Учат в бою».

Родин сцепил пальцы, чтобы унять дрожь.

Самое муторное время – время ожидания, гонишь мысли о смерти, о том, кто сгорит сегодня, кто не вернется…

Сидорский, как всегда перед атакой, достал из кармана сухарь, с хрустом в сырой тишине стал его грызть.

– Хрустишь так, что фрицы услышат! – заметил Руслик. Он свернул самокрутку и сосредоточенно затягивался махрой.

– И вечный жор, покой нам только снится, – произнес мрачно Иван.

Сидорский доел сухарь, стряхнул крошки с ладоней и внес рациональное предложение:

– А не приговорить ли нам НЗ? А, командир?

В воцарившейся тишине было слышно, как жужжит поздняя осенняя муха, видно, почуявшая возможность получить свою часть НЗ.

– А приказ, который запрещает брать НЗ без особого на то разрешения? – ответил Родин.

– В нашем народе есть мудрые слова: «Не оставляй на завтра то, что можно съесть сегодня!» – поддержал идею Руслик.

Воодушевившись, Сидорский задал решающий вопрос:

– А наш юный член экипажа поддерживает продуктивное, вернее, продуктовое предложение?

– Не могу отрываться от экипажа, – отозвался Деревянко. – Тем более мой юный дикорастущий организм почему-то все время хочет кушать.

Сидорский, вдохновленный само собой разумевшейся поддержкой коллектива, продолжил:

– Командир, экипаж не против. Я бы даже сказал, выразил единодушную поддержку идее, выдвинутой из глубины народной массы…

Иван перебил:

– Сидорский, ну ты разошелся прямо как замполит… Хлебом не корми, дай потрепаться.

– Командир, открываем? – Руслик держал в руках два пакета.

Родин махнул рукой:

– Давай…

– Ура командиру! – выразил общий восторг Кирилл, тут же вытянул из-за голенища свой финский нож и вскрыл две банки с тушенкой. А Баграев раздал вытащенные сухари.

Минут через пять пустые банки, как отстрелянные гильзы снарядов, вылетели наружу, НЗ подействовал благотворно и успокаивающе.

Наконец-то в наушниках танкошлема Ивана Родина засвербил с хрипотцой голос Чугуна: «Я Волга, я Волга! Внимание всем: Заря! Заря!»

Это был сигнал к атаке. Иван переключает тангенту внутренней связи, слышно или нет, надежный дубляж команды – слегка сапогом по голове рядовому Деревянко – это сигнал «Вперед!».

Механик-водитель, поерзав, трогает танк с места, двигатель ревет, набирая скорость. Саня чувствует, что страх ушел, остался холодный расчет. За бортом изрытая гусеницами, изувеченная воронками земля с пожухлой, местами выжженной травой.

Иван смотрит в перископ: впереди тот самый холм. Что за ним – болванка прямой наводкой от фашиста или скоротечная дуэль? Три танка его взвода на предельной скорости, с надрывом дизелей влетают на гребень холма. Русская равнина открывается до горизонта: слева неровная синева кромки хвойного и березового леса, где-то очень далеко дым пожарищ, горят деревни, а прямо в двух километрах – село Егорычи. А по правой стороне на холме березовая роща, одинокая и беззащитная, порывы ветра раскачивают ветки деревьев.

…И образ Ольги померк, будто и не было мимолетного безумства; а на том месте, где Иван собирал букет, остались только шрамы от танковых траков.

Радист-пулеметчик Руслан на приеме радиостанции. Врага видит через прицельное отверстие диаметром с указательный палец, и летает в нем то земля, то небо. Поэтому из пулемета стреляет, когда танк замирает на месте или для общего поражающего эффекта.

У командира в танке обзор лучше – прямо по курсу и влево, там его цели. Правое плечо упирается в казенник пушки, левое – в броню башни. Левая рука – на механизме подъема орудия, правая – на рукоятке поворота башни.

У башнера Сидорского в панораме обзор правого сектора, он высматривает цели справа по курсу движения и тут же докладывает командиру.

Потому что если его антипод, «коллега»-заряжающий или наводчик из «тигра», заметит его раньше, то шансов на победу у немцев будет на порядок больше.

Сидорский орет в ТПУ что есть сил, сквозь грохот:

– Командир, справа у рощи 800 метров – «тигр»!

– Понял!

Саня без команды рванул рычаг, отвернув правый борт и развернувшись к немцу лобовой броней. И тут ясно и четко, до мельчайших деталей, будто время замедлило ход, он увидел, как «тигр» на опушке рощи начал «крестить», сначала стволом пошел горизонтально… Вспомнилось услышанное от списанного по тяжелому ранению танкиста: «Пока „крестит“ стволом горизонтально, ты еще можешь сидеть в танке, как только начал водить вертикально – лучше выпрыгивай! Сгоришь!»

А ствол «тигра» уже пошел вниз, завершая «крещение». Деревянко, чуя, что душа проваливается куда-то очень глубоко, рванул наугад левее. Вспышка, орудие «тигра» выплевывает снаряд, страшной силы удар рикошетом уходит в сторону. Железный звон в ушах, отлетевшая от брони окалина впивается в лицо, скрипит на зубах.

«Живы!» – понимает Саня.

А вот и ровный участок на поле. Чего медлишь, командир?!

Но Родин знает правила дуэли. Удар ногой в спину механика-водителя – «Стой!», кричит в переговорное устройство: «Короткая!» Заряжающему: «Бронебойный!»

Вот тут ровно, без бугров и ям, Саня резко тормозит, останавливает машину, кричит: «Дорожка!»

Сидорский досылает снаряд в казенник, орет сквозь грохот двигателя и лязг затвора: «Бронебойным готово!»

Танк, остановившись, еще какое-то время раскачивается, как огромное пресс-папье. Теперь все в руках командира, правая его рука вращает поворотный механизм башни, совмещает прицельную марку с целью по направлению. Левая рука крутит механизм подъема орудия, совмещая марку по дальности. Напряжение превыше всех сил, каково сидеть в неподвижном танке? Сам – прекрасная цель! Пот градом, все мокрые, как в парилке. Командир, что же ты медлишь?

«Выстрел!» – кричит Родин и нажимает педаль спуска орудия. Грохот, лязг затвора. Саня видит вспышку, снаряд попадает в гусеницу «тигра», она сползает, и танк разворачивается бортом.

– Добавим, мужики! – кричит командир.

Считаные секунды, чтобы добить врага. И все повторяется, будто ускоренно, а может, и на самом деле быстрее, чем в первый раз. Деревянко кричит: «Дорожка!», Сидорский: «Бронебойным готово!», а Родин сочно и крепко влепляет снаряд в борт немца. «Тигр» загорается, машину никто не покидает, видно, экипаж погиб (сдетонировал боекомплект) или застыл в глубокой контузии.

Пороховые газы разъедают глаза. Вентилятор в башне сам задыхается, не в силах выдувать их из танка. Киря хватает вторую раскаленную дымящуюся гильзу, через люк выкидывает наружу. У него незаживающие обожженные ладони.

Деревянко тут же срывает боевую машину с места.

Но бой только начинается, втягиваясь в свою неизведанную, тайную фазу, когда силы сторон еще неизвестны противникам и замыслы могут быть лишь предугаданы, а до кульминационной точки в танковых дуэлях и русские, и немцы должны максимально сжечь, уничтожить, раздавить, размазать своего врага по земле.

Но и после того, как командиры на башнях и с биноклями, получив обнадеживающие или безнадежные доклады, бросят оставшиеся силы в железную мясорубку, потому что путь к фронтальному отступлению в сентябре 1943 года исключался командованием обеих сторон, трудно увидеть, сказать, в количественном ли сравнении подбитых танков вырвана эта победа на отдельном участке фронта на смоленском направлении или же все решено всего лишь одной освобожденной деревенькой.

«Это все?» – разочарованно, как бывалый танкист, подумал Деревянко.

«Сейчас начнется», – примерно так подумали остальные члены экипажа.

«Сейчас повылазят, как тараканы из мусорной ямы», – вслух по привычке (в грохоте все равно никто не слышит) сказал командир роты Бражкин. Он уже точно знал, что четыре или пять танков выедут из рощи, еще штук семь, прикопанных наспех и засыпанных сеном и соломой, ясно видны в бинокль прямо по фронту, ну и резерв из двух-трех «тигров» или Pz Kpfw III наверняка ждет команды в селе Егорычи.

И видны они, хоть и присыпаны, как заячьи уши, как божий день, как хвост селедки из помойного ведра… Эх, да ведь не дашь команду: «Стой! По сену-соломе, залпом, бронебойными, пли!» Суворов бы дал… Потому и стал генералиссимусом.

Но сектора наступления взводам нарезаны, откуда попрут танки, и так понятно…

Ошибся ротный, но не сильно: из рощи выползли и тут же выстроились в боевую линию три «тигра», а из-под соломы и невидимой глазу низинки вырвались сразу пять «тигров» и четыре Pz Kpfw III. Итого 12 боевых машин. А в его роте всего девять танков. Но, как сказал Александр Васильевич, «воюют не числом, а умением».

Саня аж присвистнул при виде железной «орды». Шли нагло, по прямой, не маневрируя, как на параде, выдерживая боевую линию. «Короткая!» – командует Родин, видно, нашел цель. Резкая остановка. «Бронебойным! Выстрел!»

Снаряд взрывает землю рядом с «тигром». Тот уходит резко в сторону второго и третьего взводов. Там будет сейчас жарко, двукратный перевес сил, Родин понимает, что самый момент его взводу зайти во фланг, ударить, поддержать, пока не поздно. А там уже канонада, дуэли, расстрел на прямой наводке. Вот яркая вспышка, и загорается тот самый «тигр», все же достали его ребята.

Родин не видит, как загорается следом «тридцатьчетверка», не видит, потому что получает от ротного Бражкина команду: «Вперед, на село Егорычи!» И значит, это самая важная задача, пока не выбита большая часть танков, и есть еще возможность управления атакой. А хаос и прострация начнутся, когда оставшиеся единицы техники обеих сторон будут добивать в поединках друг друга до полного истребления.

К селу подъехали колонной, выдерживая приличную дистанцию. Первым, как в разведку боем, Родин направил экипаж Васи Огурцова, следом – экипаж Игоря Еремеева, свой экипаж определил замыкающим.

Так или иначе, идущие первыми вскрывают опорный пункт, как крышку консервным ножом, и какой «джинн» артиллерии или пулеметные «брызги» огневых точек вырвется оттуда, станет ясно уже через несколько минут. Но первый танк могут пропустить и ударить по последнему. Выбор небогатый…

Экипаж Огурцова ворвался в село, оставляя за собой облако пыли. Короткая остановка, и первым же выстрелом из орудия превращен в обломки стоявший во дворе дома легкий бронетранспортер. Хорошее начало. Пехота в окопе открыла ошалелый огонь. Танк проутюжил ее вдоль по всей линии и скрылся за домами. Следом вышел на околицу села Еремеев и, набирая скорость, тоже исчез в низине за домами.

– Ерема, где Огурец? – вышел в эфир Родин. – Не выходит на связь!

Через несколько мучительно долгих мгновений Еремеев отозвался:

– Подбили Огурца! Здесь пушки в засаде с правой стороны!

– Где?

– В центре села, за колодцем, тут перекресток дорог, – доложил, порывисто дыша, Еремеев.

Родин подумал: «Один танк потеряли, послать на рожон Ерему – и его сожгут. Эх, была бы на броне пехота, выдавили бы фрицев». Но у пехоты – свои задачи и цели.

И Родин отдал единственно разумный приказ: найти укрытие и продолжать бой, и главное – обнаружить и уничтожить пушки противника. Убедился, что Ерема все понял, подогнал Деревянко:

– Гони, чего плетешься!

Все уже видели дымивший посреди дороги танк Огурцова.

– Слева обходи его! – предупредил Родин.

– Понял, командир, – отозвался Деревянко.

Маневр ясный, Саня хватает на лету: обходя подбитый танк слева, на какие-то секунды скрываемся от врага.

– Осколочно-фугасным! – орет Иван, значит, засек огневые точки; грохот выстрела и пулеметная добавка в развалины дома.

Ну, что за напасть! Дорогу прямо перед танком переползал механик-водитель подбитой машины. Свернуть из колеи некуда, останавливаться нельзя – тут же прибьют. Саня вздохнул, и не дыша, была не была, повезет или нет, другой дороги нет… Так и не узнал Деревянко до конца боя, остался ли жив механик-водитель Петька Кукин, проскочил ли он, не задел ли! (Повезло Кукину, когда встретился с ним на исходной, рассказал, что левая гусеница прошла всего в 10–15 сантиметрах от его ступней).

Родин вдруг дал команду повернуть резко налево и через 300 метров повернуть еще раз налево. Саня понял: получается, что они едут к околице села, откуда и заезжали. Ну, не мог же командир драпать, бросив своих. Это же трибунал!

От этих страшных мыслей он похолодел, вся влага в теле выпарилась, но тут Родин скомандовал еще раз налево, и Деревянко начал соображать, что они делают круг, чтобы зайти с другой стороны.

– Башнер, осколочно-фугасный! – Голос Родина еле слышен, но Сидорский и так знает, что именно такой снаряд – лучшая пилюля для открытых огневых позиций вражеской артиллерии.

Верно рассчитал Родин: не заплутали они среди сгоревших дворов, вышли во фланг огневых позиций 75-мм противотанковых пушек Pak 40. Даже не дав команду на остановку, Иван выстрелил в сторону ближайшей противотанковой пушки во дворе дома за остатками забора. Половина расчета полегла, двое заторможенно стали разворачивать орудие.

– Жми, пострел, дави их! На станину! – закричал Родин.

Помнил, помнил Деревянко картинки в учебке, как пушку давить. Если прямо на щит наехать, можно гусеницы порвать. Потеряешь ход, и тогда эти же пушки расстреляют тебя в упор.

Саня дал газу, наехал на орудие сбоку, и все получилось: станина искорежена, замок смят. Под гусеницы попал и артиллерист из расчета, второго срубил из пулемета Руслик.

Еще три немецкие пушки записал экипаж Ивана в боевой формуляр. Немцы, завязшие в перестрелке с экипажем Еремеева, застигнутые врасплох, не смогли сделать ни одного результативного выстрела. Иван, точно всаживая осколочно-фугасные, вышибая подчистую расчеты, напевал какой-то мотив или песню. Киря, заряжая орудие, приговаривал что-то вроде «это вам от Советской Белоруссии». Руслик грыз спичку и из пулемета добивал разбегающихся немецких солдат.

Что касается Сани Деревянко, то он был самым счастливым, если этим словом можно обозначить его чувства: упоение в бою, азарт победителя в смертельной схватке и жажду мести. Рев танкового двигателя заглушал предсмертный скрежет железа германской оружейной промышленности. Незавидной была и участь артиллеристов, попавших под танк: гусеницы вминали их в землю вместе с касками.

Расправились с артиллерий – уже легче, но остались еще разрозненные, неподавленные участки обороны. А у их пехоты приказ тот же, что и у наших: позиции не сдавать, окопы не покидать.

И вот тут Деревянко отвел душу. Крича в запале что-то непечатное, он завалился гусеницей в окоп и прокатился сначала в одну сторону, раздавил с хрустом пулемет MG-42, по команде Родина развернулся и потом проутюжил окоп в обратную сторону, устроив немцам братскую могилу.

Еремеев, дождавшись очередного приказа, пошел месить окопы на другом фланге. Конечно, это легче, думал Родин, когда мы все пушки уже подавили…

В экипаже Огурцова все были ранены, погиб радист-пулеметчик Алим Магомедов. Снаряд попал прямо в то место, где он сидел. Но этого Родин пока не знал, рано еще было докладывать об освобождении села Егорычи. Бой готовил им еще одно испытание.

Уцелевшие после мясорубки в окопах, выскочившие из-под гусениц, как зайцы, немецкие солдаты бросились в заросли неубранной кукурузы.

– Пострел, догоняем! – приказал тут же командир.

Танк сминал сухие двухметровые стебли, как спички, но шли медленно, ограниченный обзор не позволял сразу увидеть отходящего противника. Как только угадывались человеческие фигуры, танкисты открывали огонь из двух пулеметов, выкашивая впереди кукурузу.

Проторив дорогу в зарослях, выехали прямо на полевую дорогу. Неожиданно Родин увидел в трехстах метрах справа «тигр». Немцы отреагировали быстро, башня стала разворачиваться в их сторону. Сердце остановилось, пронеслась худая мыслишка: «Неужто конец?» Но команда вылетела автоматически: «Бронебойный!» Заряжающий рявкнул: «Готово!»

Иван, быстро переведя пушку вправо, поймал «тигр» в прицел и нажал педаль спуска орудия. Грохот выстрела и – спасительный победный салют огненных брызг на броне вражеского танка, тут же ярко-красные языки пламени, которые охватили «тигр».

Смерть и на этот раз обошла их стороной. Иван отвалился на спинку сиденья, отупело глядя перед собой и ничего не видя… Сердце, кажется, вновь начинало колотиться.

Первым отозвался Сидорский:

– Командир, ну ты – просто ас!..

Руслик добавил:

– Здорово, командир, как ты успел!

Деревянко молчал, ждал команды.

А Иван отрешенно сказал:

– Сейчас, ребята, мог быть конец! – И тут же прежним зычным голосом дал команду: – Пострел, вперед!

Механик-водитель, вдохновленный победой в поединке и тем, что остался жив, с радостью врубил вторую передачу, танк резво помчался по полевой дороге к главным силам. За ним пристроилась «тридцатьчетверка» Еремеева.

Бражкин по рации приказал им выдвинуться на окраину села. Сражение завершилось. На поле боя догорали три Pz Kpfw III и еще два «тигра». Картину довершали наши потери – четыре танка. Итого от роты с учетом потери танка Огурцова осталось всего четыре машины – две его и две Бобра.

«Но куда делись еще шесть „тигров“ и один Pz Kpfw III? – с глухой досадой подумал Иван. – Неужели, пока мы штурмовали это чертово село, они вышли в наш второй эшелон и месят там все подряд, как только что делали мы?»

От этих мыслей его оторвал Бражкин, приказавший выстроиться в походную колонну и двигаться на исходный рубеж, Родин – направляющий.

Еще издали по черным дымам Иван понял, что это горели танки. Не спутаешь ни с чем. И уже за полтора километра стали видны все семь рванувших на оперативный простор немецких танков. Теперь и им, нижним чинам, стал ясен хитроумный замысел командования. Заманили легкостью победы и раздолбали прямой наводкой 76-мм дивизионных пушек замаскированных батарей истребительно-противотанкового полка.

Родин тут же получил от Бражкина (видно, откуда-то сверху) индивидуальную задачу: объехать все подбитые танки, если кто уцелел из экипажей, как обычно, действовать по ситуации: тяжелораненых или сопротивляющихся пристрелить и собрать, если не сгорели, документы.

Выслушав ротного, Родин скривился: ковыряться в чужих трофеях неприятное занятие. Но артиллеристам ходить по полю – уйдет уйма времени, да и позиции оставлять негоже.

– Братцы, нам доверили зачистку подбитых машин, – сообщил он экипажу.

– Похоронную мессу исполнит гвардейский экипаж… – торжественно вставил Сидорский.

– Саня, вперед! – скомандовал Родин.

Когда остановились у первого танка, Родин приказал Кириллу взять автомат. Вместе они спрыгнули на землю. Попавший снаряд оставил почти идеально круглую дыру в боковой части башни. Танк чуть подкоптился, но окрас не пострадал: темно-желтое покрытие с ржаво-коричневыми пятнами. Вместо крестов слева на лобовой броне корпуса была нанесена эмблема подразделения «несущийся буйвол», рядом белой краской – номер 111.

Сидорский вскочил на борт и дал в открытый люк автоматную очередь. Но все пятеро членов экипажа были мертвее мертвых. Обгорелые трупы командира, радиста, заряжающего и наводчика так и остались на своих местах. Механик-водитель смог выползти на броню и там умер от тяжелых ран.

У других танков были поражены попаданиями гусеницы и опорные катки. Их разворачивало, и в борт, в кормовую бронеплиту артиллеристы добавляли по два, а то и по три снаряда. Шансов уцелеть не оставалось. Но Сидорский, береженого бог бережет, исправно давал внутрь машин обязательную очередь.

«Тигр» под номером 143 получил снаряд в лобовую броню.

– Красиво, – оценил Родин. – Вошел четко под прямым углом.

Отстрелявшись, Кирилл заглянул в танк.

– Командир, здесь офицер, капитан.

– Посмотри его сумку с документами.

– Айн момент!

Брезгливо скинув вниз развороченные снарядом останки, Кирилл взял почерневшую, в засохшей крови командирскую сумку, прихватил и цейсовский бинокль.

– Битте! – протянул он сумку, бинокль оставив себе.

– Бинокль сюда, – пресек попытку не по чину зажать трофей Иван.

И тут откуда-то из-под земли послышался жалобно-могильный стон:

– Нихт шиссен! У-у, нихт шиссен…

Сидорский с автоматом на изготовку заглянул под танк.

– О-о, тут фриц недожаренный! – сказал он. – Вылазь, ганс, вэк-вэк.

Как только голова танкиста появилась на свет божий, Кирилл схватил его за шиворот и мощным рывком вытащил наружу. Лицо и руки механика-водителя были сильно обожжены, да и контузия сказывалась. У немца едва хватило сил сесть, прислонившись к гусенице.

Родин спросил его по-немецки, кто этот капитан.

Танкист ответил, что это командир 505-го батальона тяжелых танков капитан Иоганн фон Кестлин. А он – механик-водитель Отто Мюллер. Им была поставлена задача атаковать в направлении деревень Девочкино и Вязовск. Русская противотанковая артиллерия на пути стала для них полной неожиданностью.

Деревянко тоже вылез из танка, подошел к подбитому «тигру» и вдруг переменился в лице. Несколько мгновений он пристально смотрел на эмблему – «несущегося буйвола» – потом спросил по-немецки (школьные знания позволяли):

– А где «тигр» номер 123?

Немец ответил, что это экипаж командира танкового взвода лейтенанта Вильгельма Зиммеля. Вторая рота, у них другая задача.

– А что за интерес у тебя к этому «тигру»? – удивился Иван.

Саня вдруг сорвавшимся голосом ответил:

– Очень большой интерес и хорошая память! Очень хорошая! На всю жизнь! Я этого буйвола на броне на всю жизнь запомню. Это они разрушили и сожгли нашу деревню! И мою бабушку и брата гусеницами, гады, раздавили…

Иван спохватился:

– Да, Санек, помню, все помню. Значит, они людоеды…

Сидорский тряхнул за грудки пленного:

– Саня, как твоя деревня называется?

– Большая Драгунская…

– Командир, спроси, атаковали они там?

Родин задал вопрос.

На обожженном лице танкиста ничего, кроме боли, не отразилось, но он сжался, потом ответил.

– Говорит, что там воевала вторая рота, – перевел Родин.

– Воевала… – злобно повторил Сидорский. – Повезло тебе, ганс, а то тут же тебя на гусеницы бы намотали.

Механик, видно, понял, что жизнь его только что висела на волоске, и, решив, что надо сотрудничать, сообщил, что в сумке командира батальона карта и поэкипажный список личного состава.

– А ну, посмотрим по-быстрому. А ганса закидывайте на броню, сдадим в штаб.

За происходящим с интересом наблюдал Баграев.

– Руслик, принимай груз, – распорядился Иван. – Отвечаешь за него.

Немца посадили на трансмиссию. Родин открыл полуобгоревшую сумку капитана фон Кестлина. Там действительно находилась командирская карта района, рабочая тетрадь и еще семейные фотографии. На первой, второй и третьей странице тетради был список личного состава 505-го батальона тяжелых танков. Родин нашел 123-й экипаж.

– Точно, не соврал немец: вот твой знакомец, Саша: командир 1-го танкового взвода 2-й роты лейтенант Вильгельм Зиммель, – и тут же другим тоном приказал: – Так, ребята, все по местам. Нам еще три танка зачистить надо.

Артиллеристы и по тем машинам поработали основательно: по их повреждениям можно было судить, как происходило побоище.

Сначала танкам перебили «ноги» – гусеницы и опорные катки. Несущиеся по полю «тигры» развернуло к орудиям более уязвимой бортовой частью. Потом едва двигающимся машинам артиллеристы учинили смертный бой, всаживая бронебойные снаряды в борта, в башни и корму.

Печальное зрелище представлял собой седьмой танк – Pz Kpfw III. После повреждения гусеницы меткий глаз наводчика отправил снаряд прямо под башню, ее сорвало и унесло метра на три… Кроме механика-водителя Отто, никто в этой бойне не уцелел.

Пленного немца Родин привел к капитану Бражкину, передал ему и сумку командира 505-го батальона, доложив, что тот был убит прямым попаданием снаряда в башню.

– Всем остальным каюк? – поинтересовался ротный на всякий случай.

– Так точно, все погибли, – ответил Иван.

Бражкин раскрыл сумку, вытащил карту, развернул, бегло посмотрел, положил обратно. Рабочую тетрадь перелистал, убедившись, что ценности она не представляет, сунул Ивану:

– Личный состав 505-го батальона… Расходный материал. Возьми на самокрутки!

Из сумки на землю выпали фотографии в конверте. Иван поднял их. На одной капитан был снят в парадной форме с рыцарским крестом. Рядом с ним на фоне небольшого особняка – его счастливое семейство: молодая красивая женщина с завитыми светлыми волосами, белокурый, в маму, сынок лет семи и кудрявая девчушка на руках у мамы. Еще было фото надменного старика с усами, как у Вильгельма II. На других снимках Иоганн фон Кестлин позировал среди других офицеров на фоне «тигра» и, конечно, не преминул сняться в позе победителя на подбитой «тридцатьчетверке» с сорванной башней.

– Отвоевался, тезка Иоганн. Плохая примета фотографироваться на могиле, – сказал Иван и бросил снимки на землю.

Погибших советских танкистов с воинскими почестями похоронили на окраине сельского кладбища Егорычей. Огурцова, механика-водителя Петьку Кукина, уцелевшего под проехавшим над ним танком Родина, и башнера с совковыми лапами Сергея Котова отправили в медсанбат.

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий