Искатель [litres]

Книга: Искатель [litres]
Назад: 9
Дальше: 11

10

По дороге домой Кел заходит к Марту – разведать, как тот справился со своей ночной вахтой. Март открывает дверь, за ворот свитера у него заткнуто бумажное полотенце, у колена угрожающе фыркает Коджак. Дом пахнет старым торфяным дымом, готовящимся мясом и ошеломительной смесью приправ.
– Просто проверяю, не похитили ли тебя инопланетяне, – говорит Кел.
Март хихикает.
– Свят-свят, да на что я им такой сдался? Это тебе надо держать ухо востро – такому-то верзиле здоровенному. Вон сколько проб можно с тебя набрать.
– Надо сообразить себе костюм из фольги, – говорит Кел, подавая Коджаку ладонь лодочкой – пусть обнюхает.
– Попроси у Бобби Фини взаймы. У него, кажись, висит такой в гардеробе, Бобби в нем зеленых человечков ловит.
– Заметил чего ночью? – спрашивает Кел.
– Ничего такого, что б натворило тех дел, какие мы видели. Я защитил твою собственность от наглого ежика, но других опасностей не возникло. – Март лыбится Келу. – Ты боялся, что я валяюсь в том лесу и из меня рагу нарезали?
– Просто хотел узнать, не вычеркнуть ли мне то печенье из списка покупок, – отвечает Кел.
– Не дождетесь, вьюноша. Кто б это ни вытворил, пусть друзей и родственников с собой прихватит, если хочет меня завалить. – Март открывает дверь пошире. – Заходи давай, съешь чуток спагетти да выпей чаю.
Кел собирался отказаться, но спагетти раззадоривает в нем любопытство. Он-то считал Марта парнем “мясо-с-картошкой”.
– Ты уверен, что у тебя лишняя пайка есть? – спрашивает.
– Еще б, у меня тут на пол-округи. Всего, что мне нравится, я варю здоровую кастрюлю и проверяю, на сколько мне ее хватит. Давай. – Жестом зовет Кела внутрь.
В доме у Марта не то чтобы грязно, однако, по ощущениям, уборка тут давно уже не первая необходимость. Стены цвета зеленой тины, сплошь линолеум и пластик, почти все поверхности затерты до ряби. В кухне из большого деревянного транзистора Кайли Миноуг поет “Двинемся кукушкой”.
– Садись там, – говорит Март, показывая на стол, где на клеенке в красную клетку подана его трапеза. Вроде спагетти-болоньезе, едва начатое. Кел устраивается, Коджак плюхается у очага и вытягивается с довольным стоном.
– Я-то думал, ты во все цвета радуги тут себе раскрасил, – говорит Кел. – На мой-то белый весь изговнился.
– Я тут вообще не красил, – уведомляет его Март с видом человека, заработавшего дополнительное очко. Вытаскивает из буфета вторую тарелку и кружку, нагребает спагетти из громадной кастрюли на плите. – Матушка моя, господи упокой ее, это она тут так. Когда руки у меня доберутся красить, можешь жизнь свою на кон поставить – никакого просто белого тут не будет.
– Ага, вот только руки у тебя не доберутся, – говорит Кел. Смекает, что упустил возможность чуток поддеть Марта. – Сам себе втирай что хочешь, но если до сих пор не взялся, значит, в глубине души оно тебе такое нравится.
– Не нравится. Цвет как из жопы хворой овцы. Я себе мыслю ярко-синий вот тут и желтый в коридоре.
– Не бывать тому, – говорит Кел. – Спорим на десять дубов: в этот же день через год стены у тебя будут того же оттенка овечьей срани.
– Никаких сроков я себе не назначаю, – с достоинством парирует Март, ставя полную тарелку, с горкой, перед Келом. – Ни чтоб тебе потрафить, ни кому еще. На-ка, займи свое ржало вот этим лучше.
Спагетти приходится усиленно пережевывать, а соус болоньезе обильно сдобрен мятой, кориандром и чем-то похожим по вкусу на анис. И вроде ничего так, если приспособиться.
– Вкусно, – говорит он.
– Мне нравится, – говорит Март, наливая Келу из заварника в форме далека. – Да и угождать приходится одному себе. В этом большая свобода. Пока матушка была жива, в этом доме, кроме старого доброго мяса с картошкой, ничегошеньки не подавали. Она разваривала их так, что не отличишь одно от другого, если глаза закрыть, и никаких приправ – говорила, что это наполовину из-за приправ, что в заморских краях столько разводов, геев и прочего. Приправы попадают к ним в кровь и мутят им мозги. – Пододвигает к Келу по столу пакет молока и мешок сахара. – Когда померла, я решил немножко поэкспериментировать. Поехал в Голуэй в эти пижонские лавки для яппи и скупил у них все специи, какие были. Брату не нравилось, но у него-то и вода подгорит, так что ему без разбору. Налегай давай, пока не остыло.
Он подтаскивает стул и возвращается к еде. Похоже, обнаружились обстоятельства, в которых Март беседе не привержен: ест с полной сосредоточенностью большого труженика, и Кел следует его примеру. В кухне тепло от стряпни, за окном холмы мягки от тумана. Кайли свое допела, начинает другая женщина, голос чистый и сладкий, отрепетированно задушевный: “…нет границ…” Коджак во сне тихонько пофыркивает и дергает лапами, гонится за кем-то.
– Дождь погодит, – наконец произносит Март, отодвигая тарелку и прищуриваясь в окно, – а вот туча эта никуда не денется еще сколько-то. Неважно. Чего не увижу, то услышу.
– Сегодня вечером опять пойдешь?
– Пойду, но погодя, – говорит Март, – сегодня я не дежурю. Может, разузнаю, не желает ли Пи-Джей покараулить раз-два, если не возражаешь. Нельзя же красоту свою мне портить вечным недосыпом. – Вообще-то вид у Марта поразительно ясноглазый. Единственный признак того, что он просидел всю ночь под деревом, – дополнительные заминки в движениях, будто суставы беспокоят его сильнее обыкновенного, однако Март об этом помалкивает.
– Пусть Пи-Джей тусуется в моем лесу сколько влезет, – говорит Кел. С Пи-Джеем он немного знаком: долговязый мужик со впалыми щеками, кивает Келу через ограду, бесед не затевает, на своих вечерних обходах иногда напевает меланхолические старые баллады – на диво проникновенным тенором. – Сколько на это уйдет времени, как считаешь?
– Вот я сам хотел бы знать-то, – отзывается Март, доливая себе чаю. – Чем бы ни была та тварь, рано или поздно проголодается. Или, может, заскучает.
– Тут прорва овец кругом, – замечает Кел. – У тебя есть внятная причина думать, что оно явится к Пи-Джею?
– Дык уж всяко, – говорит Март, отрывая взгляд от сахара и морщась в ухмылке. – Я ж не могу за всеми овцами в Арднакелти присматривать. А за Пи-Джеевыми удобно.
– Ясно, – говорит Кел. У него отчетливое впечатление, что Март о чем-то умалчивает.
– Кроме того, – добавляет Март, – мы разве не заметили, что твари нравится это место? Да и на многих других фермах скотина крупная, так она, может, не годится. А ну как зверюга эта мелковата, чтоб корову завалить? Будь я этой хренотенью, я б как раз к Пи-Джею дальше двинул. – Постукивает себе по виску. – Енто психология, – поясняет он.
– Лишним не будет, – соглашается Кел. – Пока две овцы – твоя и Бобби Фини? Или оно раньше началось?
– Еще раз было, в начале лета. У Франси Ганнона, за деревней. – Март лыбится и вскидывает кружку. – Хорош тут мне Коломбо изображать, с вопросами-то. Все схвачено.
Стало быть, убийство овец началось вскоре после того, как исчез Брендан. Келу вновь приходит на ум заброшенная хижина или пещера в горном склоне. У деда в округе водились дикари – ну или о них ходили слухи. Кел и его приятели никогда дикарей этих не встречали, зато видали кострища, проволочные ловушки, погреба, скрытые в подлеске, звериные шкуры, натянутые на колышки для просушки, – в самой чаще леса, где никому не стоит задерживаться. Как-то раз Келов друган Билли чуть не упал в ловко скрытую волчью яму. Кто б ни вырыл ее, возможно, тоже начинал неугомонным подростком, бродившим по загончику своей жизни в поисках лазейки для побега.
– Так, – произносит Март, скрежеща стулом, – знаю я, что тебе дать, чтоб заполировать. – С тяжким стоном нагибается, шарит в буфете и выпрямляется с упаковкой печенья в руке. – Вот, – говорит, торжествующе кладя печенье на стол, – пора тебе попробовать, из-за чего тут вообще сыр-бор.
Он так вдохновлен этой затеей, что отказываться выйдет некрасиво. Печенье на вкус в точности такое же, как на вид: сахар и пенорезина разнообразных консистенций.
– Ну, – выдает Кел, – у нас таких дома не было.
– Бери еще одно, давай.
– Оставлю тебе. Не очень мое.
– Заявляешься сюда и оскорбляешь “Микадо”. – Март уязвлен. – Любой ирландский ребенок на них воспитан.
– Никакого неуважения в мыслях не имел, – ухмыляясь, говорит Кел. – Я просто не сластена.
– Знаешь, почему так? – спрашивает Март, озаренный догадкой. – Всё эти ваши американские гормоны. Они вам вкусовые сосочки разрушают. Как у женщин у беременных – те пирог фруктовый с сардинами едят. Приходи сюда через годик, попробуй еще раз, когда мы тебя по-нормальному откалибруем, посмотрим, что скажешь тогда.
– Так и сделаем, – говорит Кел, все еще улыбаясь. – Зуб даю.
– Ну-ка ты, Коломбо, раз уж ты здесь, – говорит Март, макая печенье в свою кружку. – Доложи, уж не подозреваешь ли ты, что этот говнючонок Юджин Мойнихан мою овцу порезал?
– А? – переспрашивает Кел.
Март бросает на Кела задорный взгляд.
– Слыхал я, ты, енто, здорово поболтал с ним нынче утром. Допрашивал? Я б сказал, он за минуту раскололся бы, парнишка этот. Одного строгого взгляда твоего хватило б, чтоб он по мамке заплакал. Так и было?
– Я как-то не заметил, – отвечает Кел. – Но поводов для плача я ему не давал.
– Юджин мою овцу не трогал, – говорит Март. – И Фергал О’Коннор тоже.
– Да я так и не думал, – по-честному отвечает Кел.
– Так а чего ты к ним тогда?
– Я одного хочу, – говорит Кел с нарастающим раздражением, – чтоб кто-нибудь переложил мне проводку в кухне. Мне стиралку надо запустить и трусы себе стирать дома, а не таскать их в город раз в неделю. А меня отфутболивают, хоть тресни. Кто-то говорит, что мне нужен вот этот мужик, я ищу этого мужика, так не, его нету, другой мужик нужен. Отыскиваю другого, а он провод от жопы своей не отличит, третьего мужика искать надо. Вылавливаю третьего… – Март начинает хихикать. – …тот ведет себя так, будто я его попросил сортир мне прочистить голыми руками. Я тут стараюсь местным работы подбросить, чисто из приличия, но того и гляди плюну на эту херню и найму профессионала, лишь бы стиралка уже наконец заработала, пока я не настолько старый, чтоб с ней не справиться.
Март сипит от смеха.
– Божечки, – говорит он, утирая глаза, – остужай стволы, ковбой, а не то инфаркт себе схлопочешь. Найду я тебе местного, чтоб машинку тебе наладил. И машинку по хорошей цене спроворю.
– Вот да, – говорит Кел, успокаиваясь, но все еще слегка на взводе. – Было б ценно. Спасибо.
– И уж всяко что за прок тебе от Юджина Мойнихана? Да он не снизойдет пачкать руки ни о какую проводку, – замечает Март с громадным презрением. – Кто тебе сказал про него?
– Ну, – тянет Кел, задумчиво чеша бороду, – не очень-то уверен. Какой-то мужик в пабе. Подсказал мне людей, кто б мог меня выручить, но как того мужика звали, не упомню, я тогда уже не одно пиво выпил, когда мы разговаривали, это правда, потому мог и напутать. Какой-то в годах мужик, кажется. Коротко стриженный. На пару дюймов выше тебя вроде, но это я мог неправильно запомнить. В кепке.
– Балбес Макхью? Десси Муллен?
Кел качает головой.
– Одно точно знаю: говорил он так, будто понимает, о чем толкует.
– Значит, не Десси, – отрезает Март.
Кел лыбится.
– В общем, не на ту дорожку он меня отправил в конечном счете. Мож, и Десси все-таки.
– Спрошу его. Чего он пришлых шлет искать ветра в поле. Портит нам репутацию. – Март извлекает кисет, протягивает Келу.
– Ценю щедрость, но мне пора, – говорит Кел, отодвигая стул и забирая со стола тарелку. – Премного благодарен за еду.
Март вскидывает бровь.
– Что за спешка? На важную свиданку собрался?
– На свиданку с Ютьюбом, – говорит Кел, ставя тарелку в мойку. – Раз никто тут не собирается мне помогать проводку в кухне перекладывать.
– Не лезь ты в Ютуп этот – спалишь дом дотла. Сказал же, что стиралку тебе соображу. – Март показывает цигаркой на Кела. – И слушай сюда: если не свиданка у тебя, приходи сегодня вечером в “Шон Ог”.
– А что такое? – спрашивает Кел. – У тебя день рождения?
Март хохочет.
– Батюшки светы, нет. Эту херню я забросил много лет назад. Просто приходи – и все сам увидишь. – Выдувает тоненькую струйку дыма между зубов и театрально подмигивает Келу.
Кел предоставляет хозяину качаться на стуле и подпевать Дасти Спрингфилд, а сам выбирается на улицу. Коджак метет хвостом и провожает его одним глазом. Кел бредет домой, размышляя о Пи-Джее, его овцах, их убийствах, а также о том, что́ Март решил ему не сообщать.

 

Трей в итоге не объявляется до раннего вечера.
– Надо было срастить кой-чего домой, – поясняет он, счищая с ботинок грязь о ступеньку.
– Ну и молодец, – говорит Кел. – Маме надо помогать в огороде. – После краткого замешательства выясняется, что “срастить” тут означает “сходить за покупками”. Ирландию Кел выбирал в том числе и потому, что не придется учить новый язык, но иногда кажется, что с этим он в пролете.
Трей сегодня на взводе, Келу это заметно – по выдвинутому подбородку, по тому, как пацан топчется на крыльце. Прежде чем войти в дом и закрыть за собой дверь, малой быстро оглядывается, будто кто-то может за ним следить.
– Я тут приводил заросли в порядок, – говорит Кел, сметая остриженную бороду со стола в картонную коробку, которая у него вместо мусорного ведра. Борода что-то совсем одичала, и Кел сообразил, что шляться по округе и приставать с назойливыми вопросами лучше в респектабельном виде. – Чё скажешь?
Трей жмет плечами. Выуживает из кармана парки пакет, вручает его Келу. Кел опознает вощеную бумагу – полдюжины сосисок из холодильника Норин. До него вдруг доходит, почему Трей таскает ему всякое. Это плата.
– Малой, – говорит он, – ты не обязан мне приносить ничего.
Трей не обращает внимания.
– Фергал и Юджин, – говорит. – Что сказали?
– Ты за мной следил? – требует ответа Кел.
– Не.
– Откуда тогда знаешь, что я уже поговорил с ними?
– Мать Юджина рассказывала Норин, пока вот это сращивалось.
– Иисусе, – произносит Кел, отправляясь к холодильнику, чтобы убрать сосиски. – У вас тут в носу не успеешь поковырять, как вся округа уже велит тебе идти руки мыть. – Интересно, долго ль удастся заметать это под ковер и что в округе подумают, когда оно вылезет. Кел смекает, что вообще не представляет себе ни ответа на этот вопрос, ни факторов, на него влияющих. – И что мать Юджина сказала?
Трей идет за ним.
– Что вы искали кого-то, кто умеет электрику. Лицо у нее было, как бульдожка ссаки с крапивы слизывает. И что они сказали?
– Чего это? Я ей не нравлюсь?
– Птушта не с руки Юджину таким заниматься. И птушта вы решили, будто Юджину налички не хватает.
– Ну я ж просто бестолковый чужак тут, не соображаю, что к чему, – говорит Кел. – А Норин что?
– Сказала, что ничего нет зазорного в честном труде и что работа пошла б Юджину на пользу. Ей миссис Мойнихан не нравится. Что они сказали?
Малой стоит посреди кухни, расставив ноги, загораживает Келу проход. Кел чувствует, что Трей едва не дребезжит от напряжения.
– Не слыхали они о твоем брате с тех пор, как он уехал, – ни тот ни другой. Но оба считают, что он жив. – Кел улавливает, как спина у Трея слегка расслабляется облегчением. Какими бы уверенными ни были заявления малого о состоянии ума Брендана, сюда Трей пришел, боясь, что приятели его брата считают иначе. – И вот еще что, малой. Им не кажется, что его похитили. Думают, что он сам слинял.
– Мож, врут.
– Я двадцать пять лет служил легавым. Мне врали лучшие умельцы в этом ремесле. Думаешь, балбес Фергал О’Коннор способен мне лапшу на уши вешать?
Трей соглашается.
– Фергал-то тупой, ну. Просто если он что-то там думает, это не значит, что он прав.
– Я б не взял его строить себе ракету, но твоего брата он знает. Если считает, что Брендан слинял…
Трей спрашивает, глядя Келу прямо в глаза:
– Думаете, жив?
Келу хватает ума не держать тут ни малейшей паузы. К счастью, знает, и что сказать, – за годы он произнес это не одну сотню раз.
– Я ничего не думаю, малой. Сейчас я пока что собираю сведения. Думать буду позже, когда их наберется гораздо больше. Сказать могу тебе вот что: у меня нет ни единого свидетельства в пользу того, что он погиб.
Все это правда, и лицо Шилы Редди, когда она глядела на горы, – не свидетельство. И все же слова оставляют у Кела во рту гадкий привкус. Крепче прежнего понимает он, что влез в такие места, в каких не смыслит, что к чему.
Трей не спускает с него глаз еще миг, выискивает трещины, затем кивает, приняв что есть, и выдыхает. Уходит к бюро, всматривается, не надо ль чего доделать.
Кел опирается о кухонную стойку, наблюдает за пацаном.
– Какая у вас тут наркота бывает? – спрашивает он.
Трей засвечивает ему через плечо быструю неожиданную ухмылку.
– Вам надо?
– Юморист, – отбривает Кел. – Я пас, спасибо. Но допустим, надо. Что дают?
– Гаша дофига, дофига бензы, – стремительно выдает Трей. – “Е” – то есть, то нету. Кетиш. Снег – иногда. Кислая – иногда. Грибы.
– Хм. – Кел не ожидал полного меню, хотя, возможно, стоило бы. Господь свидетель, на родине у Кела в мельчайших городишках, где ребятне заняться больше нечем, можно добыть чуть ли не любой наркотик, о каком ты слыхал, и еще несколько, о каких не слыхивал. – Крэк?
– Не. Мне не попадалось.
– Мет?
– Немного. Пару раз болтали, было дело.
– Героин?
– Не. Любой, кто на это садится, уезжает. В Голуэй, в Атлон. Тут не знаешь, когда что будет. Наркушам надо, чтоб добывалось в любой момент.
– Толкачи здешние, – продолжает Кел, – знаешь, где берут? Есть кто местный, занятый распространением?
– Не. Парни из Дублина возят.
– А Брендан тех парней знал? Которые из Дублина?
– Брен не толкач, – молниеносно и резко выдает Трей.
– Я и не говорю. Но ты считаешь, что какие-то злодеи его похитили. Мне надо знать, на каких злодеев он тут мог напороться.
Трей осматривает бюро, проводит ногтем вдоль трещин.
– Дублинские эти мужики, они те еще, верняк, – говорит он наконец. – Их слышно иногда, они на здоровенных “хаммерах” приезжают, гоняются по полям впотьмах, особенно когда луна. Или днем даже. Знают, что Гарда вовремя не приедет и их не поймает.
– Слыхал их, да, – говорит Кел. Вспоминает стайку парней в недрах паба – они появляются время от времени, слишком молодые для “Шона Ога” и несообразно одетые; всякий раз зенки пялят на Кела на секунду дольше необходимого.
– Грохнули пару овец вот так, было дело. И навешали парню из-под Бойла, потому что он им не заплатил. Типа навешали крепко. Без глаза остался.
– Знаю я таких, – говорит Кел. – Поначалу опасные, но становятся куда хуже, если их кто-то бесит.
Трей вскидывает голову.
– Брен не мог их вывести. Он их даже не знает.
– Ты в этом уверен, малой? Железно уверен?
– Они напрямую не продают таким, как Брен, которые иногда и по чуть-чуть. Брен покупал у местных, когда хотел чего-нибудь. Он с такими не стал бы связываться.
Кел спрашивает:
– Так кто ж тогда его забрал? Кроме этих, ни о каких злодеях больше никто не заикается. Сам скажи мне, малой: если не они, то кто?
– Они, может, неправильно что-то поняли. Перепутали его с кем-нибудь. – Трей отскребает остаток краски ногтем большого пальца и наблюдает за Келом – как тот отнесется к его теории.
– Кто знает, – говорит Кел. Вообразить возможные расклады, в каких такое могло б случиться, у него не получается, но если Трею надо, пусть будет – хотя бы пока что. – Эта порода не из гениев, не поспоришь. Если Брендан с ними не тусовался, кто с ними тусуется? Кто-то из его приятелей?
Трей пренебрежительно фыркает.
– Не. Вы ж видали Фергала и Юджина. Думаете, такие при делах?
– Не-а, – отзывается Кел. – Забей. – Есть у него в мыслях один человек, который изрядно осведомлен о дублинских ребятках. Дони Макграт почти всегда болтается рядом с той шоблой в пабе.
Трей косится на него, на лице у него вновь проступает тень ухмылки.
– Вы-то наркотики не? До того, типа, как в легавые пошли?
На миг Кел теряется, как тут ответить. Когда Алисса задала ему этот же вопрос, от мысли о ней на наркотиках ему так вломило под дых, что он смог лишь поведать ей байки о том, что самому доводилось видеть, и умолять ее ни за что и никогда не пробовать ничего крепче травы. Она и не пробовала, насколько ему известно, – однако она бы, наверное, и не стала в любом случае. А тут правильный ответ мог оказаться значим.
Наконец он решает сказать правду.
– Пробовал то-сё, в свои буйные деньки. Ничего не понравилось нисколечко, я и бросил пробовать.
– А что пробовали?
– Неважно, – говорит Кел. – Все остальное мне б тоже не понравилось.
Все, что он пробовал, отталкивало его с такой силой, что он обомлевал и не хотел признаваться в этом даже Донне – та-то по случаю что-нибудь принимала или снюхивала, бывало, с веселой легкостью. Келу ненавистно было, как наркотик по-своему лишал мир плотности, делал его зыбучим, растрескавшимся и волнистым по краям. То же творила наркота и с другими людьми: люди под кайфом переставали быть теми, кого ты знаешь. Смотрели тебе прямо в лицо и видели там то, что с тобой не имеет ничего общего. Один из побочных эффектов рождения Алиссы и окончания буйных деньков в том, что больше не надо тусоваться с употребляющими людьми.
Он спрашивает небрежно, рассматривая бюро:
– А сам? Пробовал что-то?
– Не, – отвечает Трей без выражения.
– Уверен?
– Да ни за что. Тупишь после этого. Кто хочешь тебя словит.
– И то правда, – отзывается Кел. Его аж пошатывает от облегчения. – Ты, кажись, не из тех, кто доверяет, и наркотики, наверное, не для тебя.
– Не из тех.
– Ага, это я уже усек. Я тоже.
Трей смотрит на него. За эту неделю он словно спал с лица, побледнел, будто все это у него что-то забирает. Говорит:
– А дальше что будете делать?
Кел все еще крутит это в уме – не что дальше делать, а, скорее, как это обставить. Сейчас ему ясно одно: малому надо, чтобы сегодня случилось что-нибудь хорошее. Говорит:
– Собираюсь учить тебя пользоваться вон тем ружьем.
Малой распахивает рот и весь загорается, будто Кел только что вручил ему тот самый велик на день рождения.
– Спокуха, лягуха, – говорит Кел. – Это тебе не то что взял его в руки и сразу стал снайпером. Сегодня будешь учиться в основном тому, как себе ногу не отстрелить, да по паре пивных банок промажешь. Если времени хватит, может, промажешь мимо кролика-другого.
Трей пытается закатить глаза, но смахнуть с лица улыбку ему не удается. Кел поневоле улыбается в ответ.
– Только вот, – внезапно говорит Трей, – оно не доделано. – Показывает на бюро.
– Значит, доделается в другой день, – решает Кел, выпрямляясь у кухонной стойки. – Пошли.
На голых половицах спальни оружейный сейф смотрится чужеродно. В комнате есть еще матрас и спальный мешок, чемодан, в котором Кел хранит чистую одежду, и мешок для мусора, где лежит грязная; стены в комнате цвета индиго, рябые от сырости; посреди всего этого высокий темный металлический ящик излучает лощеную иноземную угрозу.
– Это оружейный сейф, – говорит Кел, хлопнув ящик по торцу. – Мое ружье находится здесь все время, когда я не собираюсь из него стрелять, потому что это не игрушка и все это не игра; эта штука создана для убийства, и если я хоть раз поймаю тебя на неуважении к этому, ты к ружью больше не прикоснешься даже пальцем. Ясно?
Трей кивает, словно боится, что если заговорит, то Кел передумает.
– Это, – продолжает Кел, вынимая ружье, – рычажная винтовка “хенри” двадцать второго калибра. Одно из самых замечательных ружей на свете.
– Ух ты, – почтительно выдыхает Трей. – У отца ружье не такое было.
– Наверное, – говорит Кел. По сравнению с “хенри” почти все остальные ружья кажутся ему либо мелкими, либо взбалмошными. – Эти ружья были в ходу на Диком Западе, на фронтире. Если старые ковбойские фильмы смотрел, там вот с такими ружьями ребятки рассекают.
Трей втягивает запах оружейной смазки, проводит пальцем по богатому ореховому дереву приклада.
– Красотища, – произносит он.
– Перво-наперво, прежде чем делать с ним что бы то ни было, – говорит Кел, – убедись, что оно не заряжено. Магазин вынимается вот так, рычаг вниз идет вот так, проверь, нет ли заряда в патроннике. – Загоняет трубчатый магазин на место и вручает ружье Трею: – Давай теперь ты.
Лицо у малого, когда он принимает в руки ружье, такое, что Кел радуется этой своей затее. По его опыту общения со множеством малолетних хулиганов и уголовников, какие попадались ему по службе, им на самом деле недостает именно этого, пусть сами они того и не сознают: ружья, лошади и стада скотины, какую можно гонять по опасной территории. Дай им это все, и если не все, то очень многие вели бы себя нормально. Иначе они к этому рвутся уж как умеют, а результаты – от скверных до катастрофических.
Трей проверяет ружье с тем же ловким на руку, сосредоточенным вниманием, с каким он работает над бюро.
– Хорошо, – говорит Кел. – Смотри – вот это видишь? Это курок. Оттягиваешь его назад до упора, теперь он взведен, готов к выстрелу. Но ты его чуть-чуть возвращаешь, вот так, слышишь щелчок? Это значит, что ружье на предохранителе. Можно дергать за спуск сколько влезет, ничего не случится. Чтобы перейти из режима “на взводе” в режим “на предохранителе”, крючок чуть отпускаешь, самую малость, а затем подаешь курок вперед. Вот так.
Трей пробует. Его руки на ружье с виду маленькие и слабые, но Кел знает, что сил для обращения с ним Трею хватит за глаза.
– Готово, – говорит Кел. – Теперь на предохранителе. Но помни: на предохранителе или нет, заряжено или нет – не наставляй его ни на какое живое существо, если не готов его убить. Понял?
– Ну, – говорит Трей. Келу нравится, как он это произносит: не сводя ровного, немигающего взгляда с ружья в руках. Малой ощущает этот вес, и ему это необходимо.
– Лады, – говорит Кел. – Давай пробовать.
Подхватывает пластиковый мешок, в который собирает пустые пивные банки, вручает его Трею. Вскидывает ружье на плечо, и они вдвоем выходят наружу, воздух мягок и тяжел от тумана, насыщен запахами влажной земли. Только-только начинает сочиться вечер; далеко на западе, где облака там и сям тонки, кромки их золотятся.
– Надо выбрать хорошее место, – говорит Кел. – Где не собьем ничего лишнего.
– Их стрелять будем? – спрашивает Трей, дергая подбородком на грачей, спорящих о чем-то в траве.
– Не.
– А чего?
– Мне с ними нравится, – отвечает Кел. – Ушлые они. Да и не знаю я, годятся ли они в пищу, а развлекухи ради я живое не убиваю. Если добываем что-то, мы его свежуем, потрошим, готовим и едим. Лады?
Трей кивает.
– Хорошо, – говорит Кел. – Вот тут давай?
В поле на задах Келовых владений, у низкой каменной ограды с сухой кладкой, открытое травянистое пространство, просматривается во все стороны, никто не забредет на линию огня неожиданно. К тому же эта сторона поля видна безмолвному нелюбопытному Пи-Джею, а не Марту, хотя сейчас и Пи-Джея не видать. Кел с Треем устанавливают пивные банки на грубые камни, сложенные здесь невесть как давно предками Марта, Пи-Джея и Трея, и отходят вдаль по полю. Ноги шуршат в сырой траве.
Кел показывает Трею, как вытягивать магазин, загонять в него патроны и возвращать магазин на место. День они выбрали славный: тучи гасят стелящийся свет, он не слепит и не дает глубоких теней, а ветерок – легкое касание по щеке, не более. Пивные банки четко выделяются, оттененные зеленым полем, словно крохотные менгиры. Еще дальше тянутся ввысь бурые горы.
– Так, – говорит Кел. – Стрелять можно стоя, с колена или лежа на животе, но начнем мы с колена. Одна нога под тобой, одно колено вверх. Вот так. – Трей старательно повторяет движения. – Приклад упираешь в ямку плеча, сюда. Прижимай крепко, чтоб отдача не слишком жестко пошла. – Ружье безупречно уравновешено; Кел мог бы держать его у плеча, стоя на одном колене, хоть весь день, и ни одна мышца б не устала. – Видишь вот эту штучку на конце ствола? Это мушка. А вот этот полумесяц – это прицел. Выстраиваешь мушку и прицел в одну линию со своей мишенью. Я целюсь в третью банку слева, отстраиваю всё в одну линию. Сейчас вдохну, а затем выдохну тихо-спокойно, а когда выдох кончится, нажму на спуск. Несильно – это ружье понукать не надо. Оно трудится вместе с тобой. Просто выдыхаешь через рот, а затем – через ружье. Усек?
Трей кивает.
– Хорошо, – говорит Кел. – Давай-ка проверим, не растерял ли я навык.
Столько лет прошло, а Кел по-прежнему пристрелян к ружьям, вот поди ж ты. Банку сшибает со стены чисто, с победным звоном металла о металл, что разлетается отзвуком по полям вслед за резким грохотом выстрела.
– Вот это да! – благоговейно произносит Трей.
– Ты глянь, – говорит Кел. Вдыхает запах пороха и чувствует, как расплывается в улыбке. – Твоя очередь.
Малой держит ружье крепко, к плечу его прикладывает как родное.
– Локти подбери. Щеку положи на приклад, тихо-спокойно, – говорит Кел. – Не спеши.
Трей прищуривается вдоль ствола, тщательно выбирает себе банку и прицеливается.
– Громыхнет, – говорит Кел, – и чуток толканет в плечо. Не пугайся.
Трей слишком сосредоточен, закатывать глаза некогда. Кел слышит его долгий вдох и выдох. Не егозит в ожидании отдачи, а от толчка не морщится. Промахивается, но не слишком.
– Неплохо, – оценивает Кел. – Потренироваться надо, и все. Подбери гильзу – все должно остаться таким же, каким было, когда ты сюда явился.
Стреляют по очереди, пока не опорожняют магазин. У Кела на счету пять банок. У малого одна, и он от этого сияет так ярко, что Кел улыбается во все лицо и топает через поле, чтобы подобрать пацану его стреляную мишень.
– На, – говорит, протягивая ее малому, – можешь сохранить. Твоя первая добыча.
Трей лыбится в ответ, но потом качает головой.
– Мамка спросит откуда.
– Она роется в твоих вещах?
– Раньше нет. А как Брендан исчез, так да.
– Она волнуется, малой, – говорит Кел. – Просто хочет удостовериться, что ты никуда не собираешься.
Трей пожимает плечами, забрасывает банку в мешок к остальным. Свет у него в лице гаснет.
– Лады, – говорит Кел. – Ты теперь понял, что к чему, пошли добудем себе ужин.
Это малого взбадривает; он вскидывает голову.
– Где?
– Вон в том лесочке, – отвечает Кел, кивая на деревья. – На краю там кролики накопали себе нор. Вижу почти каждый вечер, как они там кормятся, примерно в это время. Идем.
Они собирают банки и устраиваются поодаль от леска, чтобы не спугнуть кроликов, но достаточно близко, чтобы малому все же могло повезти. Ждут. Золото на западе стало розовым, свет начинает гаснуть, поля делаются серо-зелеными и неосязаемыми. У Кела в саду грачи камлают перед сном, расстояние смягчает их гомон до уютного бормотания, плывущего ниже разрозненной болтовни птиц помельче.
Ружье покоится у Трея на колене, он готов к охоте. Говорит:
– Вы сказали, вас дедушка учил стрелять.
– Верно.
– А чего не отец?
– Я ж рассказывал. Он редко бывал рядом.
– Вы говорили, непостоянный он.
– Верно.
Трей осмысляет.
– А мамка чего не учила? Она тоже непостоянная была?
– Нет, – отвечает Кел, – мама была постоянная как мало кто. Работала на двух работах, чтоб нам денег хватало. А потому дома бывала редко, чтоб за мной приглядывать. Ну и отправляла меня к дедушке с бабушкой почти на все время, пока я не подрос и не начал сам за собой приглядывать. Вот почему дед и учил меня стрелять.
Трей впитывает сказанное, всматривается в кромку леса.
– А что за работы?
– Помощницей в доме для престарелых. И официанткой в кафетерии, в свободное время.
– У нас мамка работала на заправке на главной дороге, – говорит Трей. – Когда Эмер уехала тока, некому было за малышней смотреть, пока мы в школе. Деды и бабки все померли.
– Ну, – говорит Кел, – вот так-то. Все стараются как могут.
– А ваши братья и сестры? Они с вами ездили?
– Нет, у них другие мамы, – поясняет Кел. – Кто его знает, как и что они там.
– Папа у вас, значит, шмарогон, – замечает Трей, просияв.
Кел тратит секунду на то, чтоб сообразить, что это слово значит, у него вырывается громкий смешок, который он поспешно придавливает.
– Ага, – отзывается Кел, все еще посмеиваясь. – Ну примерно.
– Ш-ш-ш, – внезапно выдает Трей, кивая на лесок. – Кролик.
И впрямь в высокой траве на кромке леса шевеление. Полдесятка кроликов выбираются на вечернюю кормежку. Гуляют непринужденно, подпрыгивают и скачут, просто чтоб размяться, то и дело замирают, чтоб сжевать что-то вкусное.
Кел смотрит сверху на Трея, тот пристраивает ружье к плечу, всем телом настороже, рьян. Стриженные под машинку волосы похожи на шерстку Лениного щенка. Кел ощущает порыв положить малому ладонь на макушку.
– Так, – говорит. – Поглядим, удастся ли тебе добыть нам ужин.
Пуля пролетает у кроликов над головами, зверьки дают деру в подлесок и были таковы. Трей расстроенно вскидывает взгляд на Кела.
– Не беда, – говорит Кел, – вернутся. Однако почти попал, их придется подождать, а нам пора домой.
Сумерки сгущаются, скоро Март или Пи-Джей подадутся к Келу в лесок с дозором.
– А-ай! Еще пять минуточек. Почти удалось.
Вид у малого сокрушенный.
– В следующий раз, значит, попадешь, – говорит Кел. – Спеху нет, они никуда не денутся. Дай покажу, как разряжать.
Они разряжают ружье и шагают через поле к дому. Трей насвистывает, чего Кел прежде за ним не замечал, – беспечный мотивчик, возможно, из репертуара вистла в “Шоне Оге”; такая песенка могла б быть о том, как отправляются весенним утром на свиданье к пригожей девушке. Грачи умолкают, появляется первая ночная живность: над линией деревьев проносится летучая мышь, с приближением Кела и Трея что-то мелкое удирает по траве.
– Здо́рово, – говорит Трей, поглядывая сбоку на Кела. – Спасибо.
– Я рад, – говорит Кел. – Знатный у тебя глазомер. Хорошо усваиваешь.
Трей кивает, сказать ему больше нечего, и он сворачивает в укрытие живой изгороди. Кел пытается проследить за ним взглядом, но еще задолго до того, как малой подбирается к дороге, его уж не видать, исчезает во мраке.
Келу любопытно, что ж там такое сегодня в “Шоне Оге”. Сооружает себе на ужин жареный сэндвич с сыром и принимает ванну, чтоб освежиться перед тем, что его ждет. Суббота, он звонит Алиссе, но та не снимает трубку.
Назад: 9
Дальше: 11
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий