Искатель [litres]

Книга: Искатель [litres]
Назад: 10
Дальше: 12

11

Когда Кел отправляется в паб, тьма уже иззубрена от холода. Из трубы у Лопуха Ганнона вьется дым, насыщенный духом земли: торф; местные режут его на болотах в горах, сушат и жгут. Поля и изгороди, кажется, полнятся бойкой неугомонной возней: зверье чует обратный отсчет зимы.
Дверь “Шона Ога” открывается в яркий свет и теплый чад, выпускает на волю громкие голоса, музыку и кудель дыма. За столом в их нише Март, окруженный приятелями, завидев Кела, разражается приветственным ревом.
– Сам пожаловал! Иди сюда, Миляга Джим, садись. У меня тут для тебя кое-что.
В нише у Марта людно, здесь и Сенан, и Бобби, и еще какие-то мужики, чьи имена Кел помнит смутно. Вид у всех полнокровный, глаза блестят, вроде как народ намного пьянее, чем Кел ожидал к этому часу.
– Добрый вечер, – говорит он, кивая всем.
Март пододвигается на банкетке, освобождает Келу место.
– Барти! – кричит он за стойку. – Пинту “Смитика”. Ты ж эту шоблу забубенных знаешь, пральна?
– Боле-мене знакомы, – отвечает Кел, снимая куртку и усаживаясь. Март никогда прежде не приглашал его к себе в угол – кроме тех случаев, когда им требовался четвертый в карты. Сегодня в музыкальном углу вдобавок к вистлу еще скрипка и гитара, и все поют какую-то песню, в которой положено орать “Нет! Нет! Напрочь!” и лупить по столу. Дейрдре подпевает, отставая на полтакта, почти улыбается и такая оживленная, какой Кел ее прежде ни разу не видел. – Что тут у вас происходит?
– Есть тут один джентльмен, с которым я желаю тебя познакомить, – говорит Март, преувеличенным жестом показывая на щуплого узколицего мужичка, притаившегося в углу. – Это мистер Малахи Дуайер. Малахи, это мой новый сосед, мистер Келвин Хупер.
– Рад, – говорит Кел, пожимая руку через Марта и постепенно смекая, что́ тут сегодня затеялось. У Малахи косматая бурая шевелюра и мечтательный чуткий взгляд, что никак не вяжется у Кела с образом необузданного ренегата, каким он его себе представлял. – Наслышан о вас.
– Мал – Кел, – подхихикивая, встревает Бобби. – Кел – Мал.
– Ну ты набрался, – с отвращением выдает Сенан.
– Да я шик, – возмущенно отбивается Бобби.
– Мистер Дуайер, – сообщает Март Келу, – превосходнейший самогонщик на все три графства. Мастер своего дела, как есть. – Малахи скромно улыбается. – Время от времени, когда у Малахи оказывается на руках особенно изысканный продукт, он любезно соглашается привезти сюда немного и поделиться с нами. В порядке служения обществу, как ты б выразился. По-моему, ты заслужил возможность опробовать этот товар.
– Почту за честь, – говорит Кел. – Хотя, сдается, имей я здравый смысл, стоило б и убояться.
– Ой нет, – утешительно произносит Малахи. – Это приятнейшая партия. – Он извлекает из-под стола стопку и двухлитровую бутылку “Люкозэйда”, до половины полную прозрачной жидкостью. Наливает Келу стопку, стараясь не пролить ни капли, вручает.
– Вот, – говорит.
Остальные мужики наблюдают, скалятся, и улыбки их не кажутся Келу поддерживающими. Выпивка пахнет подозрительно невинно.
– Есусе, хорош клятый букет-то оценивать, – приказывает Март. – Закидывайся.
Кел закидывается. Ожидает, что пойдет как керосин, но вкуса почти никакого, да и не жжется оно так, чтоб рожи корчить.
– Хорошая штука, – говорит.
– О чем и толкую! – говорит Март. – Гладко, как сливки. Этот малый – художник.
И вот тут потин догоняет Кела, банкетка под ним делается неосязаемой, а комната, медленно подергиваясь, начинает вращаться.
– Ух! – говорит он, тряся головой. Ниша ревет от хохота, он долетает до Кела пульсирующей мешаниной звуков откуда-то издалека. – Серьезная у тебя там огневая мощь, – добавляет.
– Уж всяко, но это тебе только чтоб вкус словить, – поясняет Малахи. – Погоди, дальше – пуще.
– В прошлом году, – говорит Сенан Келу, показывая большим пальцем на Бобби, – этот вот малый, приложившись несколько раз к такому…
– Ну хватит, – протестует Бобби, все ухмыляются.
– …встал с места и давай орать на нас на всех, чтоб мы его к священнику отвели. Желал исповедоваться. В два часа ночи.
– А что ты натворил? – спрашивает Кел у Бобби.
Кел не уверен, что Бобби его расслышит, поскольку ему трудно вычислить, насколько далеко они друг от друга, но все удается.
– Порнуха, – говорит Бобби со вздохом, уперев подбородок в кулак. Выпивка придала ему вид мечтательно-меланхолический. – По интернету. Ничего шокирующего, типа просто люди зажигают чуток. Оно даже и загрузилось-то криво. Но что уж там было у Малахи в партии, у меня от него разыгралось сердцебиение, и я забрал себе в голову, что у меня инфаркт. Решил, надо покаяться во грехах – на случай, типа, если помру.
Все хохочут.
– Не от моего товара у тебя сердцебиения эти, – говорит Малахи. – Это совесть твоя нечистая поперла.
Бобби склоняет голову, допускает такую возможность.
– Вы его отвели к священнику? – уточняет Кел.
– Не отвели, – отвечает Сенан. – Положили в подсобке проспаться. А когда проснулся, сказали ему, что прочли над ним розарий.
– Не было такого, – досадливо говорит Бобби. – Они вообще забыли про меня. Проснулся наутро и решил, что помер.
В ответ вскипает еще одна волна смеха, утаскивает Кела за собой, он беспомощно раскачивается вместе с ней.
– Он еще не просох толком, – говорит Сенан, – а сам звонит мне спросить, помер он, что ли, и как ему быть дальше.
– По крайней мере, – с достоинством говорит Бобби, возвышая голос, чтобы все услышали, – я нос не ломал, пытаясь перепрыгнуть через стенку, через какую не прыгал с восемнадцати…
– Да мне, так его, почти удалось, – говорит Март, поднимая пинту и подмигивая всем остальным.
– И в окно к миссис Сканлан не стучал “на слабо” голяком, и холодной водой меня за это не окатывали.
Какой-то мужик на обочине компании огребает одобрительное коллективное улюлюканье и пару хлопков по спине, качает головой, улыбается. Келу нравится видеть их всех вот такими – в солидных фермерах просвечивает буйная пацанва. На миг он задумывается, кто из них был в свое время Бренданом, неустанным охотником за приключениями да лазейками к бегству, и во что превратился.
– Давай еще, – говорит Март, глаза горят озорством, тянется к бутылке. – Тебе наверстывать надо.
Кел поверхностно пьян, но не пьян глубоко и смекает, что лучше б ему таким и остаться. Выпивка его никогда не смущала так, как наркота, – в отличие от наркоты, выпивка не опорожняет действительность и людей, – но комната стремительно кружится, и в подходящих обстоятельствах все может полететь кувырком со скоростью свободного падения, а сами вот эти обстоятельства смахивают на обряд инициации. И если все сложится, обстоятельства эти могут оказаться самыми подходящими.
– По-моему, мне лучше не загоняться, – говорит он. – Чтоб не оказаться потом голяком у окна миссис Сканлан.
– Ничего нет в этом плохого, – уверяет его Март. – И на старуху бывает проруха.
– Вы, мужики, на этом вскормлены, – замечает Кел. – Попробуй я за вами угнаться, тут и ослепнуть недолго.
– На моем не ослепнешь, – возражает Малахи, его профессиональная гордость уязвлена.
– Ай, да брось уже егозить и мельтешить, братан, – велит Март Келу. – Ты ж не турист какой, что заехал на пинту “Гиннесса” к живописным аборигенам и сразу в гостиницу. Ты теперь местный, так и веди себя, как мы. Не надо мне рассказывать, что ты ничего буйного не вытворял под балдой.
– В основном заявлялся на вечеринки, куда не звали, – говорит Кел. – Братался с прохожими, орал песни. Тырил дорожные знаки. Ничего изысканного, не то что у вас тут.
– Ну, – говорит Март, суя Келу стакан в руку, – у нас тут дорожных знаков нету, и прохожие не под рукой, а сам ты уже на единственной вечеринке во всей округе, так что петь будешь у нас.
– Ты его домой понесешь? – спрашивает Барти из-за стойки бара. – Здоровенного такого.
– Конечно, я ж к тому и веду, – говорит Март. – Мужика таких размеров в одиночку не упрешь. Да и вдвоем тоже, но начнем как есть и поглядим.
Решается Кел не потому, что, выйдя сейчас из игры, он раз и навсегда заработает себе непоправимую репутацию слабака и туриста, – ну или не в первую очередь поэтому. Все дело в привольном ритме болтовни за этим столом. Кел соскучился по компании давно ему знакомых мужиков. Отчасти из-за своих четверых друзей он и уехал из Чикаго – то, как глубоко и подробно они друг друга изучили, начало казаться небезопасным, от этого хотелось оторваться как можно дальше. Дружба их зашла так далеко, что Кел уже не понимал толком, что́ они в нем успевают заметить, прежде чем он заметит это сам. И все равно где-то на задворках сознания у Кела накопилась потребность провести с ними вечер в баре, и он постепенно начинал замечать масштабы своего голода. Этих мужиков он, может, не знает, зато они знают друг друга, и соприкасаться с этим уютно.
Кел смиряется с возможностью проснуться в канаве без штанов и с привязанной к ноге козой.
– Ну, вздрогнули, – произносит он и закидывает стопку, она чувствительно больше первой. Всплеск полунасмешливого одобрительного гиканья.
Эта стопка все сглаживает. Комната вновь начинает кружиться, банкетка делается еще расплывчатей, но ощущается оно и естественно, и правильно. Кел рад, что решился. Едва ли не смеется от того, что чуть было не струхнул.
В другом углу песня разгоняется в крещендо, завершается воплем и рассыпается аплодисментами.
– Вот же как по времени-то подгадало, – говорит Март. – Какую песню будете, вьюноша?
Келова песня на всех таких вечеринках – “Панчо и Левша”. Он открывает рот и запевает. Кел не оперный певец, но мимо нот не мажет, и голос у него глубокий и раскатистый, на паб хватает, и как раз подходит, чтоб петь о просторах. Последние хлопки стихают, публика откидывается на спинки стульев и прислушивается. Человек с гитарой улавливает мелодию и запускает вдоль нее привольную задумчивую реку нот.
Кел допевает, повисает миг тишины, а следом гром аплодисментов. Кела хлопают по спине, а кто-то кричит Барти, чтоб певцу налили еще пинту. Кел улыбается, довольный собой и внезапно немножко ошарашенный.
– Молодчина, – говорит Март ему на ухо. – Эк хороша дыхалка у тебя.
– Спасибо, – говорит Кел и тянется за пивом. Ощущает в себе некую робость – не из-за самого пения, а от неподдельного одобрения за столом и от глубины удовольствия, которое это одобрение ему доставляет. – Мне понравилось.
– Да всем нам. Классно, когда есть кому разнообразить песнопения енти. Мы друг дружку слушаем всю жизнь, нужна свежая кровь.
Мужик, заявившийся к окну миссис Сканлан голяком, запевает чистым тенором: “Лежал я прошлой ночью, о днях былых мечтал…” Музыканты подхватывают мелодию, кто-то из публики подтягивает тихо, вторым голосом. Март склоняет голову, слушает, глаза прикрыты.
– Когда молод был, – произносит он чуть погодя, – ни одного вечера не проходило, чтоб не попеть. Молодежь-то вообще поет теперь – за вычетом того, когда на телик рвется?
– Да кто ж ее знает, – отвечает Кел. Интересно, поют ли Алисса и ее друзья на своих вечеринках. Чтоб завестись, надо кого-то с гитарой, да и все. Бен из тех, кто наверняка считает, что осваивать инструмент – это легкомысленно. – Давно я был молодым.
– Слышь-ка, Миляга Джим, – говорит Март, – тебе точно надо, чтоб кто-то проводку тебе в кухне перекладывал, да?
– А? – переспрашивает Кел, смаргивая.
– Не собираюсь я рисковать своей репутацией, – поясняет Март, – и устраивать так, чтоб кто-то из этих ребят выделил время в своем плотном графике, а ты потом передумаешь. Тебе надо дело сделать?
– Ну еще б, – отвечает Кел. – Каэшн, надо.
– Тогда, считай, готово, – говорит Март, хлопая его по плечу и расплываясь в ухмылке. – Локи! Мистеру Хуперу надо проводку в кухне переложить, да и стиралка прыличная ему нужна, чтоб не по цене как полмира. Займешься?
– Это можно, конечно, – отвечает коренастый мужик с маленькими глазками и носом выпивохи. С виду Локи совсем не кажется Келу надежным, но он понимает, что сейчас не к месту выражать сомнения, даже будь он достаточно трезвым, чтобы преподнести их деликатно, а Кел трезв недостаточно. – Дай пару дней, и я у тебя.
– Вот и славно, – счастливо подытоживает Март и берется за бутылку “Люкозэйда”, уже обошедшую паб и вернувшуюся на стол. – Так, мистер, больше незачем тебе будет гоняться за чванными юношами по всей округе, заводиться да расстраиваться. Локи все тебе устроит в лучшем виде недельки за две.
– Ну спасибо, – говорит Кел. – Ценю.
Март наливает Келу в стопку и поднимает свою.
– Пустяки. Нам тут надо присматривать друг за дружкой. Кто ж еще-то присмотрит, я прав?
Чокаются, пьют. Кел вновь срывается с якорей и плавает по комнате, но на сей раз уже готов к этому и такое ему даже нравится. Дядя, который голый у окна, допевает свою песню и торжественно кивает в ответ на аплодисменты, дальний угол заводит что-то задорное и дерзкое, начинающееся со слов “Что б ни сказал, не скажи-ка”.
– Так, раз ты у нас теперь расслабленный, – говорит Март громче, показывая стаканом на Кела, – как там у тебя с любезной Леной?
От этой реплики по компании пробегает волна улюлюканья и смеха.
– Она славная дама, – отвечает Кел.
– Это да. А поскольку мы крепко дружили с ее папкой, упокой его господи, думаю, надо мне у тебя спросить: какие твои намерения?
– Ну, – неспешно и осмотрительно отвечает Кел, – я, возможно, соберусь взять у нее щенка. Но пока не решил.
Март энергично качает головой и грозит Келу пальцем.
– Ай не-не-не. Так совсем не пойдет. Нельзя морочить голову такой славной женщине, как Лена Дунн, а потом ее подвести.
– Я с ней виделся всего два раза, – ставит ему на вид Кел.
– У нас тут сводник деревенский объявился, – замечает кто-то.
– Да хоть бы и так, – отбривает Март, – для таких, как ты, я поделать не могу ничего. Ну нравится мне, если люди устроены и счастливы, вот и все. Этому парню женщина требуется.
– Что толку ему ходить за Леной, – раздается голос из глубины ниши, – если он в свой Янкистан уберется, зима не успеет кончиться.
Заноза молчания. С другого конца паба долетает пронзительный визг вистла.
– Никуда он не собирается, – заявляет Март чуть громче и оглядывает стол – убедиться, что все его слышат. – Этот мужик – отличный сосед, и я его не отпущу. – И добавляет, лыбясь Келу: – Никто ж из этой шоблы не заморачивается мне печенье носить.
– Если Лена его не примет, – говорит кто-то еще, – мы его с Белиндой сведем.
Хохот. Оттенок его Кел не улавливает. Есть в нем насмешка, но насмешка тут как дождь, она почти всегда либо уже есть, либо ожидается, и ее дюжина вариантов, не меньше, – от нежной до лютой, и между собой они различаются так неуловимо, что нужны годы, чтобы в них разобраться.
– Белинда – это кто? – спрашивает Кел.
– Принесло ее, как и тебя, – говорит Сенан, ухмыляясь. – Рыженькие тебе по вкусу?
– Навряд ли у ней коврик в тон занавескам, – вставляет кто-то.
– А ты-то откуда знаешь? Ты рядом с женщиной не стоял и не лежал с тех пор, как Элвис был первым номером.
– Сестра твоя другое скажет.
– Не свисти. Сестра моя таких, как ты, в рулончик скатывает да полы у себя драит.
– Белинда – англичанка, – сжалившись, сообщает Келу Март. – У нее малюсенький домик у Нокфаррани, лет двадцать уже. Без кукухи совсем, это да. Вся в пурпурных шалях и побрякушках с кельтскими хренями. Приехала сюда, потому что тут-де вероятней всего Маленький народец найти.
– И как? – подает голос Кел. – Нашла? – Комната по-прежнему смещается всякий раз, стоит ему сморгнуть, но уже не так резко.
– Говорит, примечает их, когда луна полная, – отвечает Март с улыбкой. – В полях, типа, или в лесу. Рисует их и продает картинки в туристических лавках в Голуэе.
– Видал я ее картины, – говорит кто-то. – Славные титьки у них, у Маленького народца. Надо мне самому почаще в полях бывать ночами.
– Давай. Может, повезет, Белинду встретишь.
– Как она там танцует нагишом в хороводе фейском.
– Скажешь ей, что ты король феек.
– Белинда мировецкая, – говорит Март. – Может, и сасанах, может, и с головой не дружит, но вреда с нее никакого. Не то что этот ваш Лорд Дрян.
Все хохочут. Насмешка лобовая, громкая и свирепая, нахрапистая.
– Кто такой Лорд Дрян? – спрашивает Кел.
– Не бери в голову, – говорит Сенан, протягивая руку за своей пинтой и улыбаясь. – Нет его.
– Этого тоже принесло, – поясняет Март. – Англичанин. Покоя себе тут искал, чтоб написать великий роман. О гении, который дерет молоденьких, потому что жена евойная не ценит его стихов.
– Я б такую книжку почитал, – вставляет кто-то.
– Да ты за всю жизнь ни одной книжки не прочел, – отзывается кто-то еще.
– А ты откуда знаешь?
– Ну вот что ты читал? Шекспира чуток, что ль?
– Эту прочел бы.
– Если б она с картинками оказалась.
Март на все это не обращает внимания.
– Лет восемь назад дело было, точно, когда Лорд Дрян сюда приехал.
– Весь изготовился нас, дикарей, окультуривать, – говорит Сенан.
– Ай, да нет, – рассудительно говорит Март. – Начал-то мировецки. Манеры при нем такие приятные, вечно “простите, мистер Лавин” да “позвольте вас побеспокоить, мистер Лавин”. – Сенан фыркает. – Хватит зубоскалить, ты. Манеры-то тебе б не повредили.
– Хочешь, чтоб я тебя мистером Лавином звал, а?
– Чего ж нет-то? Добавим местам ентим чуток изыска. Можешь кланяться мне со своего трактора, когда мимо катишься.
– Хрен там.
– Все пошло под откос, – продолжает Март, возвращаясь к повествованию, – когда Лорд Дрян узнал о травле барсуков. Знаешь про такое?
– Не уверен, – отвечает Кел. Первый лютый накат потина сходит, но обходиться короткими фразами по-прежнему кажется разумным.
– Это незаконно, – говорит Март, – но скотоводы барсуков этих не любят. Они скотину тубиком заражают, понимаешь? Власти их отстреливают, но некоторые мужики предпочитают разбираться самостоятельно. Загоняют пару терьеров в нору к барсукам, и мужики ее потом раскапывают. Бывает стреляют барсука или дают собакам его прикончить – зависит от того, что за мужик.
– Ребятки строили планы как-то раз вечером, прямо здесь, – говорит Сенан, – ну и Лорд Дрян услышал.
– Он эту катавасию не одобрил ни в какую, – вставляет еще кто-то. – Возмутительно это.
– Травить беззащитных зверюшек.
– Отвратительно.
– Варварство.
Мужики ржут. Теперь в этом слышен тихий рокот, сумрачный низовой слой.
– Англичане психи как есть, – говорит Марту Кел. – У них к зверям состраданья больше, чем к человеку. У этого мужика в стране ребятня голодная ходит, армия ихняя бомбит в гамно гражданских по всему Ближнему Востоку, ему при этом трын-трава, зато по барсукам он чуть не слезы льет. И это на второй-то пинте.
– Блядский нюня, – добавляет Сенан.
– Я сам барсучью травлю не люблю, – говорит Март. – Разок устраивал, смолоду, а потом нет. Но у меня крупной скотины нету. Если человек опасается, что барсук ему источник дохода испортит, я тому человеку не указ, чтоб тот не рыпался и надеялся, что пронесет. А коли я не указ, то и пришлый тоже какой-то, кто на ферме ни разу в жизни не был, только стишки про нее пишет.
– Жалко, что Лорд Дрян на это смотрел иначе, – говорит Сенан.
– Верно, иначе, – говорит Март. – Лорд Дрян явился к норе в ту ночь – здоровенный фонарь в одной руке и видеокамера в другой.
– Орал и вопил как сам не свой, – говорит кто-то, – насчет того, что запись сделает для Гарды и для телевидения.
– Вся округа у него сядет. Всю эту клятую гнусную махинацию пресечет.
– Запись ту ни в Гарду, ни в СМИ он не донес, – говорит Малахи, – бедолага. Как-то так вышло, что камера ту ночь не пережила.
– Ай, да он сам ее разбил, – говорит кто-то. – Метался ж туда-сюда как полоумный, ну.
– Пытался отогнать людей от норы фонарем своим.
– Сам себе нос разбил в кровь.
– И фингалов понаставил под оба глаза, и вообще.
– Собака на него бросилась, так муденыш этот пнул ее по ребрам. Любитель животных, а?
– Джона Джо в руку подстрелил, – воодушевленно добавляет Бобби.
– Что ты несешь? – спрашивает Сенан. – Из чего, клять-молотить, он Джона Джо мог подстрелить?
– Из ружья. Из чего еще, нахрен, люди обычно…
– Как он его удержать-то мог? В одной руке фонарь, в другой видеокамера…
– А я откуда знаю, как он его держал?
– Он же, бля, не осьминог.
– Может, он фонарь в зубах зажал.
– А как он орал тогда на всех?
Бобби упрямится:
– Я одно знаю: Джон Джо показывал мне пулевое ранение.
– Тот парняга Джону Джо по сусалам фонарем съездил, и больше ничего. Если Джон Джо тебе рану от пули показывал, так это он сам себе ее засадил – один конец винтаря от другого не отличит…
Всеобщий пылкий спор продолжается, Кел смотрит на Марта, тот улыбается.
– Не слушай этих идиётов, – говорит Март, – насчет Белинды. У тебя от нее мозги потекут. Хороводы с феечками тебя водить заставит при полной луне, а ты под это не заточен. Держись Лены.
Пространство Кел по-прежнему ощущает чудно́ – кажется, будто лицо Марта располагается совсем близко и слегка водянистое по краям.
– Так, значит, – говорит Кел, – Лорд Дрян тут больше не живет.
– Я б решил, что он вернулся в Англию, – отзывается Март, прикинув вероятности. – Ему там больше радости. Интересно, дописал он там роман свой или нет.
– Что вы там творите с барсуками, ребята, меня не касается.
– Я с ними ничего не творю, – напоминает ему Март. – Вот как есть, я ж сказал уже. Ничему живому вреда не причиню, если нужды в том нету.
Келу хотелось бы, чтобы голова у него была гораздо яснее. Отхлебывает пива – в надежде, что оно разбавит потин у него в крови.
– Знаешь, что ты сделал замечательного? – спрашивает Март, нацеливая на Кела узловатый палец. – Когда только-только въехал? Совета попросил. То и дело спрашивал меня, у кого лучше всего стройматериалы закупать да как отстойник обустраивать. Ты у меня за это на хорошем счету. Мудр тот человек, кто просекает необходимость в совете местного, знающего, что тут куда. “Этот парняга не кончит, как Лорд Дрян, – подумал я, – у этого парняги все будет шик”. – Март укоризненно вперяется в Кела сквозь завесу густеющего дыма. – А потом совсем перестал. Что стряслось, вьюноша? Я тебя сбил с пути истинного, а ты мне не сообщил?
– Я не в курсе, – отвечает Кел. – А ты меня сбил?
– Нет, не сбивал. Так чего ж ты больше не спрашиваешь у меня совета? Думаешь, тебе больше не надо, а? Ты это место просек и мировецки сам разбираешься?
– Лады, – говорит Кел. – Дай какой-нибудь совет.
– Вот, – одобрительно отзывается Март. – Другое дело.
Усаживается поглубже на банкетку и устремляет взгляд в потолок, испятнанный сыростью. Музыка замедлилась до чего-то стародавнего и тоскливого, дудка вьет мелодию, Келу неведомую, под нею протяжно и тихо гудит скрипка.
– Как брат помер, – говорит Март, – я вроде неприкаянный стал немножко. Одинехонек вечерами-то зимними, и поболтать не с кем. Типа сам не свой был, покоя не находил. Оно нездоровое. Так я тебе скажу, чем я занялся. Поехал в книжный магазин в Голуэй и назаказал там кучу книжек по геологии ентой. И читал я те книжки от доски до доски. Могу рассказать тебе все, что можно знать о здешней геологии.
Показывает в окошко, плотно укрытое тьмой.
– Вон те горы, – говорит он, – куда ты на свой променадец отправился давеча. То красный песчаник. Четыреста миллионов лет назад они возникли, когда суша тянулась аж до самого экватора. Зелено тут не было, сплошная красная пустыня, едва ль какая на ней жизнь. Но потом и дождей хватило – как из ведра. Если подняться туда и копнуть, увидишь слои гальки, песка и ила, поймешь, что были потопы в той пустыне. Несколько миллионов лет спустя два континента столкнулись друг с дружкой и сморщили те горы, как бумагу, вот почему там кое-какие скалы стоят вертикально. Вулкан швырял камни вверх и гнал лаву по склонам.
Март тянется к пинте, улыбается Келу.
– Когда ты подался чуточку полазить, – продолжает он, – вот куда ты влез. Мне неимоверно утешительно это понимать. Что́ мы там творим в тех горах, прогулка твоя, самогонево Малахи и все такое прочее – оно нисколечко ничего не меняет. Чисто мошки.
Он чествует Кела пинтой и долго отхлебывает из нее.
– Вот чем я занялся, – говорит он, утирая пену с губы, – когда на уме у меня неспокойно стало.
Кел говорит:
– Не знаю, по мне ли геология.
– Необязательно геология, – уверяет его Март, – что тебе самому по нраву. Может, астрономия, а то у тебя ж целое небо в собственном распоряжении, вдали от городских огней-то? Заведи себе телескоп ентот да карты – и вперед. Или чуток латыни тебе мог бы прийтись. Ты мне кажешься человеком, которому досталось совсем не все образование, какое ему по силам. У нас тут крепкая традиция добывать образование самостоятельно, если никто на тарелочке не подносит. И раз уж ты тут с нами, очень даже по делу будет, если присоединишься.
– Это из той же оперы, что Бобби гармонику приобрести? – спрашивает Кел. – Занять меня, чтоб я тут не начал херь дурную вытворять?
– Я о тебе пекусь, вот и все, – отвечает Март. В кои-то веки нет у него в голосе насмешливого выверта. – Ты прыличный мужик, и я б хотел, чтоб ты тут был счастлив. Ты этого заслуживаешь. – Хлопает Кела по плечу, на лице возникает ухмылка. – А коли свихнешься на пришельцах, как Бобби, выслушивать тебя придется мне. Заведи себе телескоп. И давай-ка сходи возьми мне пинту – в уплату за добрый совет.
Когда Кел возвращается, шагая очень осторожно с Мартовой и своей пинтами, их разговор явно окончен, Март глубоко погрузился в спор с двумя другими мужиками насчет сравнительных достоинств двух телевикторин, о которых Кел не слыхивал, и прерывается он, только чтоб подмигнуть Келу, забирая у него стакан.
Вечер продолжается. Дискуссия о телевикторинах оказывается такой жаркой, что Кел придавливает ладонью стол – на случай, если кто-то попытается его перевернуть, – но затем все как-то само растворяется во всплеске оскорблений и хохота. Дейрдре поет “Брежу” скорбным контральто, голова запрокинута, веки сомкнуты. Бутылка из-под “Люкозэйда” пустеет, и Малахи извлекает из-под стола вторую. Музыкальный угол заряжает дикий рил, и публика притоптывает да прихлопывает по столам в такт.
– Знаешь, что мы думали, когда ты только-только приехал? – вопит Бобби Келу, перекрикивая музыку. Волосы у Бобби выбиваются из опрятного зачеса, взгляд с трудом сосредоточивается на лице Кела. – Мы думали, ты из американских этих проповедников и будешь орать у дороги про Судный день.
– Я не думал, – говорит Сенан. – Я думал, ты из этих гамнюков-хипстеров и будешь у Норин авокадо требовать.
– Все из-за бороды, – поясняет Март. – У нас тут таких немного. Надо было ее как-то объяснить.
– Этот вот парень считал, ты в бегах, – добавляет еще кто-то, пихая соседа локтем.
– Да лень мне просто, – говорит Кел. – Бросил бриться, а потом раз – и уже вот так.
– Мы тебе с этим подсобим, – подает густой голос мужик из угла.
– Я привык, – говорит Кел. – Думаю, поживу с ней еще чуток.
– Лена имеет право глянуть, что там под бородой, прежде чем ввязываться.
– Красавец будешь.
– У Норин есть бритвы.
– Барти! Дай-ка сюда ключи от лавки!
Все скалятся на Кела, подаются вперед, возносят стаканы. Рил колотится, словно сердце.
Кел примеривается к ним весь вечер – на всякий случай. Мужик с низким голосом в углу – в приоритете. С ним и с Сенаном может быть канитель – и еще, пожалуй, с Малахи, но если с ними управиться, остальные, скорее всего, сдадут назад. Кел изготавливается – уж как может.
– Вы это бросьте, – говорит им Март, обнимая Кела за плечи. – Сказал я вам сразу, этот парень – молодец-огурец. И разве ж не прав я? Раз хочется ему Чубакку себе на голове отрастить, пусть.
На миг ниша затихает, всё держится на грани и готово свалиться туда или сюда. Затем Сенан взвывает от хохота, остальные следом, будто всю дорогу разыгрывали Кела.
– Во лицо-то у него стало, – говорит кто-то, – решил, видать, что его, бля, обкорнают, как овцу.
Кто-то еще кричит:
– Вы гляньте на него, всех нас завалить готов! Брось, паря, ну!
Все откидываются на сиденьях, смеясь, взглядов с Кела пока не сводят, и кто-то кричит Барти, чтоб тащил еще одну пинту этому психу. Кел глаз не отводит и ржет так же громко и долго, как и все вокруг. Размышляет, кто из них вероятнее всего проводит ночи в полях с овцой и острым ножиком.
Сенан поет что-то ирландское, судя по всему, длинными меланхолическими фразами с трелями в конце, закинув голову и закрыв глаза. Мужик с глубоким голосом, которого, оказывается, зовут Франси, подсаживается, чтоб познакомиться с Келом, и это почему-то приводит к полному изложению того, как настоящая любовь Франси покинула его, потому что тому пришлось ухаживать за матерью, пока мать двенадцать лет угасала, – история получается до того душераздирающая, что Кел бросается купить Франси пинту, и им обоим необходимо тяпнуть еще по стопке потина. В какой-то миг исчезает Дейрдре, а с нею мужик голяком-в-витрине. Кто-то, пока Барти не смотрит, запускает над баром резиновую рыбу, и все, надсаживая легкие, подпевают ей “Переживу”.
Когда народ начинает расходиться, Кел достаточно пьян, чтобы принять от Марта предложение подбросить его до дома, – в основном из смятенного ощущения, что отказаться будет некрасиво, раз уж он обязан Марту бородой. Март распевает всю дорогу надтреснутым тенором поразительной громкости удалые песенки про девиц, что краше всех в городе, время от времени пропуская слова. Холодный воздух струится в открытые окна, облака драные, и по лобовому стеклу головокружительно проскакивают звезды и тьма. Автомобиль взлетает на каждой рытвине. Кел прикидывает, что домой они либо доберутся, либо нет, и подтягивает на припевах.
– Ну вот, – говорит Март, ударяя по тормозам у ворот Кела. – Как желудок-то ентот твой?
– Неплохо, – отвечает Кел, возясь с замком ремня безопасности. В кармане зудит телефон. Чтобы понять, что это вообще такое, требуется некоторое время. А затем до Кела доходит, что это наверняка Алисса пишет в Вотсапп: “Извини, пропустила, до скорого!” Оставляет телефон где он есть.
– Конечно же. Лучше некуда. – Пушистая шевелюра Марта скособочена на сторону. Вид у него блаженно счастливый.
– Барти, кажется, был рад от нас отделаться, – замечает Кел. Когда последний раз смотрел на часы, было три пополуночи.
– Барти, – произносит Март с царственной укоризной. – Еще б, да сам паб не его даже. Он его подгреб только потому, что сыну Шона Ога больше понравилось в конторе сидеть, баба он эдакая. Ничего, потерпит, иногда случается у нас веселушка.
– Может, надо было мне выдать Малахи пару дубов? – спрашивает Кел. – За… – правильное слово нейдет в голову, – смгонку?
– А то, я все уладил, – уведомляет его Март. – Со мной сочтешься в другой раз. У тебя будет масса вможозн… взожмон… – Он машет рукой на Кела и сдается.
– Ой, – говорит Кел, вываливаясь из машины. Ловит равновесие. – Спасибо за подвоз. И за приглашение.
– Вот это вечерок, братишка, – говорит Март, наклоняясь над пассажирским сиденьем ниже необходимого. – Запомнишь его, а?
– Не уверен, что вообще хоть что-то вспомню, – произносит Кел, Март смеется.
– Едрить, да шик все будет. Проспишься хорошенько, и больше ничего не надо.
– Так и собираюсь, – говорит Кел. – И ты тоже.
– Да, и я тоже, – соглашается Март. Лицо сморщивается в ухмылке. – Я собирался принять смену у Пи-Джея с полночи, помнишь? Зря я. Никак такого расклада не могло быть. Но я ж оптимист по жизни. – Машет Келу и с ревом уносится по дороге, виляя задними габаритами.
Кел решает до самого дома прямо сразу не тащиться. Укладывается в траву и смотрит на звезды – они густы и буйны, как одуванчики по всему небу. Кел думает о телескопе, как предложил Март, и решает, что телескоп – это не по нему. Лучше разбираться в звездах его не тянет, они ему нравятся как есть. Такая у него черта, к добру ли, к худу ли: он всегда предпочитал занимать ум тем, на что способен как-то повлиять.
Чуть погодя трезвеет достаточно, чтоб ощущать, как впиваются в спину камешки и просачивается в нутро холод. А еще постепенно понимает, что, возможно, не стоит тут валяться, пока по округе шляется тот, кто режет овцам глотки.
Кел потихоньку встает, голова кружится, и нужно ненадолго пригнуться, уперев руки в ляжки, чтобы унять кружение. Затем бредет к дому через лужайку, та кажется ему обширной и голой. В полях ни движения, в изгородях и среди ветвей ни звука; ночь подобралась к самой глубокой своей точке, к пустынной предрассветной границе. Лесок во владениях Кела – густой мазок среди звезд, безмолвный, недвижимый. Дом Марта темен.
Назад: 10
Дальше: 12
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий