Искатель [litres]

Книга: Искатель [litres]
Назад: 15
Дальше: 17

16

То одно, то другое, и за всем этим Кел отвлекся от кое-чего привычного – например, от грачей, от своих ежедневных прогулок по окрестностям, да и от бюро. Открыв глаза утром – свежим в резком осеннем солнце, таким холодным, что студит нёбо при каждом вдохе, – он прикидывает, что пора бы уже ко всему этому вернуться. Как раз побудет на улице – а именно там он хочет находиться, когда явится Трей. И надо согнать ум с пыльной сыскной тропы на приятную и живописную, где тот с удовольствием обретался, пока на ней вдруг не возник этот ребенок.
Начинает с того, что гуляет, пока не принимаются гудеть ноги. Затем решает заняться грачами – они уже достаточно давно за ним наблюдают и вроде бы должны привыкнуть. У Алиссы была книжка про детей, умевших всякое удивительное, там, в частности, одна маленькая девочка дружила с вороной. В книге имелись фотографии подарков, которые ворона носила девочке: конфетные обертки, автомобильные ключи, сломанные сережки и фигурки “Лего”. Алисса месяцы напролет пыталась наладить отношения с соседскими голубями, но те, по мнению Кела, оказались слишком бестолковые, и Алисса была для них скорее причудливой кормушкой, нежели живым существом. Келу очень хотелось послать ей снимок грачей, приносящих ему подарки.
Он высыпает на пень горстку клубничин, а затем выкладывает из них тропку от пня к заднему крыльцу, садится там и ждет. Грачи сыплются со своего дерева, препираются над угощеньем на пне, подбираются к середине тропы, где, поглядев на Кела, дружно закатывают глаза и устремляются по своим делам.
Кел пытается отыскать в себе терпение, но оно, похоже, куда-то подевалось, да и на крыльце холодно. Выжидает он явно меньше нужного, но решает, что достали они, грачи эти, и уходит в дом за бюро и инструментами. Когда возвращается на улицу, ни единой клубнички не осталось, а грачи уже сидят на своем дереве и хохочут над ним как ненормальные.
Бюро все еще нужно отчищать от белой краски – там, где та хитро затекла в щели, и Трей в той своей истерике сломала одну полочку. Высвобождать сломанное кажется слишком муторным, Кел принимается оттирать краску зубной щеткой и мыльной водой из чашки, но эта работа почти сразу выводит его из себя. Вчера ни капли выпивки, а ощущение как с похмелья – тяжкое, колючее неприятие всего вокруг. Хочется, чтобы сегодняшний день закончился поскорее.
Бросает возиться с краской, выламывает полочку и вырисовывает ее контуры на свежей деревяшке. Почти готово – и тут доносится шорох ног по траве.
Ребенок на вид тот же, что и обычно, – паршивенькая парка и непоколебимый взгляд. Не видит Кел в этом девчонку. Вроде бы есть там какая-то грудь, но у него и раньше-то не было возможности разглядеть, а теперь он и подавно не собирается этим заниматься. До Кела доходит, что злится он на Трей, в частности, потому, что желал бы, чтоб хоть кто-то в этих клятых местах был тем, кем кажется.
– Только из школы, – извещает его она.
– Поздравляю, – говорит Кел. – Восхищен.
Ребенок не улыбается.
– С Дони говорили?
– Иди-ка сюда, – говорит Кел. – Давай-ка починим вот это. Пилить будешь?
Трей некоторое время не двигается, смотрит на него. Затем кивает и подбирается ближе.
Ей понятно: Кел собирается сказать то, что она не хочет слышать. Она б ни за что не попросила сжалиться над ней и подарить еще несколько минут без этих знаний, но принимает, когда он сует их ей в руку. Ее стоицизм, полный и безоглядный, как у животного, ослепляет Кела.
Хочется передумать. Но каким бы говенным ни был его план, любой другой кажется еще хуже. Вот такая неспособность предложить этому тщедушному и неустрашимому ребенку хоть одно хорошее решение кажется Келу громадным непоправимым изъяном его натуры.
Вручает ей ножовку и отступает, чтобы она могла занять место у стола.
– После школы удалось перекусить?
– Не-а, – говорит Трей, прищуриваясь на линию спила.
Кел уходит в дом и возвращается с сэндвичем с арахисовым маслом, яблоком и стаканом молока.
– Скажи волшебное слово, – машинально говорит он.
– Ага. Спасибо. – Малявка плюхается на траву, скрестив ноги, и набрасывается на сэндвич так, будто весь день не ела.
Кел принимается за потеки краски. Не желает он говорить то, что собрался. Лучше б остался этот день безмятежным, пусть катится неспешным своим ходом по свежевспаханным полям, в ритме их с Трей работы, западного ветра и низкого осеннего солнца – вплоть до того, когда наступит миг все разрушить.
Но, помимо теории Марта, есть еще пара причин, почему Келу ясно возможное нежелание Трей походить на девчонку. Если кто-то творит с ней что-то нехорошее, свой план Келу предстоит переменить.
– У меня на тебя зуб, – говорит он.
Трей жует, смотрит непонимающе. Не разобрать, то ли не догадывается, то ли просто впервые слышит такое выражение.
– Ты не говорила, что ты девочка.
Малявка отводит сэндвич ото рта, по глазам видно, как заметались мысли. Она пытается прочесть его лицо – что он хочет сказать. Впервые за долгое время Трей изготавливается бежать.
Говорит:
– Я не говорила, что я мальчик.
– Ты знала, что я так считал.
– Подумаешь.
Мышцы у нее все еще напружинены к побегу. Кел говорит:
– Боишься, что я тебя обижу?
– Злитесь?
– Не злюсь, – отвечает Кел. – Я просто не в восторге от сюрпризов. Тебе кто-то что-то плохое делал, потому что ты девочка?
Трей хмурится.
– Типа как?
– Типа как угодно. Чтоб тебе хотелось вести себя как мальчик.
Он пристально высматривает хоть мельчайшее напряжение или отстранение, но малявка просто качает головой.
– Не-а. Папка, он с нами, с девчонками, полегче был.
Она понятия не имеет, к чему он клонит. Кела затопляет облегчение, а вслед облегчению возникает нечто более шипастое и трудноопределимое. Малявку спасать не от чего, и нет поводов менять замысел.
– Что ж, – говорит он, – хватит таращиться на меня, будто я в тебя щеткой зубной брошу.
– А как узнали? Кто-то сказал?
– Чего стрижка такая?
Трей проводит рукой по голове, проверяет, словно ожидая найти листок или еще что-то.
– А?
– Под машинку. Смотришься как мальчишка.
– Вши были. Мамке пришлось сбрить.
– Круто. До сих пор вши?
– Не. В прошлом году.
– А чего тогда коротко до сих пор?
– Возни меньше.
Кел все еще пытается высмотреть девочку поверх уже привычного мальчика.
– А раньше как было?
Трей подносит ладонь примерно к ключице. Кел не в силах вообразить.
– Когда я в школу ходил, дети проходу девчонке б не дали с такой стрижкой. А ты как?
Малявка последовательно жмет плечами, кривится и закатывает глаза, что означает “тоже мне беда”, насколько Кел может понять.
– Ко мне обычно не лезут. Птушта я отметелила Брайена Карни.
– Чего это?
Трей еще раз пожимает плечами. На сей раз жест означает, что в это незачем вдаваться. Чуть погодя бросает, глядя на Кела исподлобья:
– А вам не все равно?
– Что ты побила Брайена Как-его-там? Зависит от того – почему. Иногда ничего не остается, только поставить человека на место.
– Что я девчонка.
– В твоем возрасте малявка есть малявка, – отвечает Кел. – Какого сорта, особой разницы нету. – Он бы мечтал, чтоб так оно и было.
Трей кивает и возвращается к еде. Не разберешь, закрыли они эту тему или нет. Чуть погодя Трей говорит:
– У вас дети есть?
– Один.
– Сын или дочка?
– Дочка. Взрослая.
– А мамка ее где? Вы не были женаты?
– Были. Но уже нет.
Трей, жуя, осмысляет сказанное.
– Чего это? Вы шмарогон, как ваш папка?
– Не.
– Колотили ее?
– Нет. И пальцем не тронул ни разу.
– А чего тогда?
– Малая, – говорит Кел, – я понятия не имею.
Трей скептически сводит брови, но помалкивает. Отгрызает кусок от яблока, засовывает в остаток сэндвича и пробует это сочетание – с неоднозначным результатом, судя по ее лицу. От того, каким дитем она иногда кажется, Кел размягчается до костей.
Трей говорит:
– Ваша дочка знает, что вы здесь?
– Конечно. Разговариваем с ней каждую неделю.
– Бюро для нее?
– Не, – отвечает Кел. – У нее свое жилье, своя мебель. Бюро тут останется.
Трей кивает. Доедает яблоко, резким движением забрасывает огрызок подальше в сад, грачам. Затем вытирает руки о джинсы и вновь принимается пилить.
Звуки их работы уравновешивают друг друга, и вот так она могла бы длиться вечно. Стрижи прорезают и рассекают холодное синее небо, а отлученные от матерей ягнята взывают друг к дружке дрожкими трелями. Вдали по владениям Лопуха Ганнона терпеливо бродит туда-сюда красный трактор, на таком расстоянии махонький, как жук, позади стелется широкая полоса темной перевернутой земли.
Кел оставляет им времени как можно больше. Трей выпиливает полочку, примеряет и проверяет, обстругивает и выглаживает, прищуривается и снова примеряет. Кел трет щели, вытирает их, скребет лезвием, где необходимо. Наконец Трей удовлетворяется и берется шкурить.
Свет начинает сгущаться, золотой, ложится через поля, словно мед. Надо брать быка за рога.
– Я поговорил с Дони, – сообщает он, слыша, как слова расщепляют что-то – как дерево.
Плечи у Трей мгновенно каменеют. Осторожно откладывает полочку и наждачку и поворачивается к Келу.
– Ага.
Кел видит белки ее глаз и трепет ноздрей при дыхании. Знает, что сердце у нее несется, как сбежавшая лошадь.
– Новости не плохие. Лады?
Она тяжко выдыхает. Утирает тылом ладони рот.
– Лады.
Она такая же жутко бледная, как в тот день, когда подстрелила кролика.
– Присесть не хочешь поудобней? – спрашивает Кел. – История длинная.
– Не.
– Дело твое, – говорит Кел. Сметает пыль от краски с бюро и облокачивается на него, двигаясь неспешно и непринужденно, как держался бы рядом с напуганным зверьком; так он вел себя первые пару раз, когда малявка начала приходить, всего несколько недель назад. – Для начала: ты хотела узнать, чего это я рвался потолковать с Дони. Ход мыслей у меня был такой. Брендан собирался использовать тот домик, чтобы прилично зарабатывать. Замышлял что-то мутное, иначе сказал бы тебе. А значит, ему надо было общаться с людьми, у кого есть мутные связи. Такие люди в этих краях – только ребята из Дублина, которые наркотой торгуют. И я видел, как Дони с ними в пабе тусуется.
Трей кивает – одиночный напряженный дерг. Слушает внимательно. Все еще бледная, но жути в глазах уже нет.
– Вот я и навестил Дони. Я знал, да ты и сама говорила, что вываливать всю историю чужаку он не захочет, а уж раз даже ты слышала, что я в прошлом легавый, значит, и он слыхал то же самое. Но мы в итоге пришли с ним к взаимопониманию.
– Вы его поколотили?
– Не. Незачем. Дони достаточно повидать разок, и сразу ясно, что он рыба не крупная. Он просто дешевка, задницы крутым пацанам лижет и боится их до усрачки все время. Достаточно было показать, будто я знаю гораздо больше, чем на самом деле, и втолковать, что если он мне пробелы не заполнит, я озабочусь уведомить его городских друзей, что он болтал с легавым.
Трей явно одобряет такой подход.
– И он разговорился?
– Запел, как птичка, – говорит Кел. – Дони на преступного гения не тянет, но что-то усек, вероятно, неправильно, – хотя, думаю, все основное усек. Короче, вот что он говорит. Помнишь ту хренотень в схроне у Брендана? – Трей резко кивает. – Люди иногда обзаводятся тем, чего лучше при себе не иметь. Затем они это продают дальше.
– Брендан не вор.
– Заткнись и слушай, малая. Я и не говорю, что он вор. А говорю я, что иногда людям нужно время, чтоб найти покупателя. А пока они ищут, нужно товар хранить где-то. В безопасном месте, не на виду у других, чтоб никто на это по ошибке не налетел и чтоб легавые не нашли, если не знают, где именно искать. Если эти пацаны находят подходящее место, которое держит кто-то надежный, кто их добро сбережет, они готовы платить приличную аренду.
– Типа склада.
– Ага. Точно. И вот такое место, как тут, недалеко от границы, – первоклассный вариант. Брендан просек нишу в рынке и понял, что его схрон – то что надо под эту нишу. Просто навести там порядок и выйти на связь с людьми, которым бы это место пригодилось. – Трей оценивает. Судя по всему, такая разновидность мутных дел в ее представления о Брендане вписывается. – Вот Брендан и привел то место в порядок. Может, даже кто-то из местных понемножку им пользовался, но они оказались слишком мелкими для него и потому бесполезными. Ему нужна была рыба покрупнее.
– Ребятки из Дублина, – произносит Трей.
– Тут Дони стал чуточку невнятным, – продолжает Кел. – Кто ж доложит такому обалдую больше необходимого? Ему дали знать об общей сути того, что случилось. Брендан, по его словам, выждал, пока дублинские ребятки появятся в городе, и попросил их познакомить его с теми, кому могут быть интересны его услуги. Интересно им стало, но они там слегка не договорились насчет Бренданова предприятия. Кто-то счел, что Брендан – это их актив, а кто-то – что скорее обуза. Из того, что я понял, они собирались мутить что-то свое там же в горах и не захотели, чтоб Брендан и его клиенты привлекали внимание полиции.
– Такие ребята… – произносит Трей. Осекается.
– Ага, – говорит Кел. – Таких ребят лучше не бесить. Брендану б надо было учесть это, но, сдается мне, он склонен был увлекаться и забывать учитывать чужие реакции. Как оно, сходится у тебя?
Трей кивает. Кел полночи выглаживал края у этой истории и рассматривал ее под всеми углами, чтоб она не рассыпалась и включала в себя все фрагменты, какими владеет Трей. Кое-где есть мелкие бреши, но ни под каким давлением история не развалится. Правды в ней достаточно, ее клея хватит. Есть даже вероятность – и вот это будет отвал башки, – что с минимальными поправками эта сомнительная история случайно окажется истинной.
– Короче, – говорит он, – Брендан назначил с ними встречу, собираясь заплатить им за подборку телефонных номеров, и все останутся довольны. Но когда встреча подошла, те, кто считал Брендана обузой, задавили остальных. Велели ему убираться из города и носа сюда не казать.
– Просто велели ему уехать, – говорит Трей. Дышит она быстро и поверхностно. – Они его не забрали? Точняк?
– Не. Зачем им? Они от него хотели одного: чтоб свалил, так он и свалил – очень шустро. Не дожидаться второго приглашения ему мозгов хватило.
– И вот почему он уехал. А не потому что хотел.
– Именно, – говорит Кел. – У него выбора не было.
Трей тяжко выдыхает, взгляд мечется с места на место. Мысль о том, что Брендан ушел, не сказав ни слова, потому что захотел так, ела ее поедом не один месяц. Теперь этой мысли не стало, но Трей не в силах еще осознать эту возникшую ясную пустоту.
Кел оставляет девчонку в покое. Через минуту она спрашивает:
– И куда он уехал?
– Дони сам толком не знает. Думает, что в Шотландию или куда-то типа. Говорит, денег те парни с него никаких не взяли, а значит, ему хватило, чтоб куда-то добраться и осесть. И если соображает, что делает, сюда он не скоро вернется.
Трей говорит, сильно напирая на слова:
– Но он жив.
– Насколько известно. Гарантий никаких – может, упал с парома по дороге или его машина сбила, как кого угодно. Но поводов так думать пока нету.
– Чего ж он тогда не позвонил? Хоть разок, чтоб мы знали, что у него все нормально?
Вопрос прет из нее против ее воли. Это второе, что грызло ее до костей. Ей хотелось, чтобы Брендана похитили, потому что это можно исправить.
– Те ребятки довольно-таки стремные, – осторожно говорит Кел. – По моим догадкам, Брендан знает тебя неплохо и решил: унюхай ты, что происходит, ты б попыталась так все устроить, чтобы он смог вернуться домой. А это все только испортило бы. И для него, и для тебя. Он же тебя защищал, верно?
– Ага. Защищал.
– Тут то же самое. Если хочешь его защитить, лучше всего сейчас довериться ему и вести себя так, как он бы хотел. Охолони, держи рот на замке и занимайся своими делами, пока он не разберется, как вернуться домой безопасно.
Трей смотрит на него еще одну долгую минуту. Затем произносит:
– Спасибо. – Поворачивается к бюро и продолжает шкурить, очень прилежно и тщательно.
Кел берется за зубную щетку и мыльную воду, хотя бюро уже отмыто чище некуда. Трей не произносит больше ни слова, помалкивает и Кел. Когда малявка приносит готовую полочку, горы на их стороне потемнели, громадная тень наползает по полям все ближе.
Все кромки выглажены, как бумага. Кел выдает Трей молоток, она осторожно заколачивает полочку на место – стук с одной стороны, стук с другой. Выпрямляется, смотрит на Кела.
– Молодец, – говорит он. – Отличная работа. Теперь иди домой давай.
Трей кивает, отряхивает руки о джинсы.
– Ну что. Ответы свои ты получила, ближе я не подберусь. Рад, что смог помочь. – Протягивает руку.
Малявка смотрит на его ладонь, затем в лицо Келу, растеряна.
– Дело закрыто, малая, – говорит Кел. – Надеюсь, твой брат рано или поздно вернется, когда все уляжется. Увидимся у Норин, если она тебя на порог продолжит пускать.
Трей говорит:
– Я все равно приду. Доделать. – Дергает подбородком на бюро.
– Не, – произносит Кел. – Ничего личного. Ты рукастая, и с тобой вместе нормально, но я сюда приехал, чтоб ни с кем вместе не быть.
Малявка не сводит с него взгляда, потрясенная, лицо не выражает ничего. Горюя глубоко и изнурительно, Кел осознаёт, что хочет упасть на колени и зарыться лбом в прохладную траву – понятно же, как сильно Трей хочет сюда приходить.
Он уже знает из собственного опыта, что происходит, если попытаться заставить Трей Редди отказаться от чего-то желанного ее сердцу. Выход у Кела один: сделать так, чтобы она сама пожелала никогда сюда не возвращаться.
Если она сама не осознаёт, что люди скажут, заставить себя объяснить ей он не в силах. Говорит так:
– Ты хотела, чтоб я выяснил, что случилось с твоим братом. Я выяснил. Чего тебе еще от меня надо?
Трей продолжает на него смотреть. Кажется, будто что-то сейчас скажет, но слов не возникает.
Кел подпускает ехидную ухмылку.
– А, – говорит он, – меня предупреждали насчет Редди и денег. Тебе этого надо? Плату за работу? Птушта я б мог выдать дубов пятьдесят-шестьдесят, но если подумываешь, не взять ли то, что тебе полагается, когда я не смотрю…
На миг он допускает, что она вновь накинется на бюро – или на него самого. Готов и к тому и к другому. Пусть разнесет бюро в щепки, если нужно. Он даже отступает, чтоб она могла прицелиться. Но Трей сплевывает, стремительно и злобно, как нападающая гремучая змея, ему под ноги. Плевок шлепается ему на ботинок. На этом она разворачивается и шагает прочь к дороге, быстро и одеревенело.
Кел выжидает минуту, после чего идет к калитке. Трей уже далеко, движется между кляксами света и тени, пятнающими дорогу, пригибает голову, руки глубоко в карманах. Кел наблюдает за ней, пока она не достигает подъема, где оказывается в яркой ряби солнца и ветвей изгороди, а потом еще долго после. Тишь да гладь.
Он заносит в дом инструменты, стол и, наконец, бюро. Ставит его в свободную комнату, где оно не будет мозолить ему глаза. Хотелось бы ему доделать эту работу с Трей и лишь потом выгонять ее.
Может, стоит приготовить остаток вчерашних окуней на ужин, но Кел берет пиво и выходит с ним на заднее крыльцо. На востоке небо делается все глубже, становится лавандовым; под ним замер красный трактор, брошенный посреди борозды. Вспашка добавляет запахам в воздухе еще один слой – насыщеннее, темнее, он полнится чем-то сокрытым.
“Видишь? – мысленно говорит он Донне. – Я способен забросить дело, если так правильнее”. Донна, отказываясь смилостивиться даже в воображении, возводит очи горе и люто фыркает в небо.
Кел сказал Трей правду, он действительно не знает, почему они с Донной расстались. Насколько сам он понимает, расклад таков: на Алиссу, когда та училась на первом курсе в колледже, напали и довольно сильно избили, а через два года Донна его бросила, и между этими событиями явно имелась какая-то связь, но Кел слишком бестолков, чтобы ее понять.
В свое время никаких признаков того, что первое приведет ко второму, не проявлялось. Они с Донной вылетели в Сиэтл так поспешно, что оказались там, не успела еще Алисса прийти в себя после операции на сломанной плечевой кости. Как только Кел удостоверился, что с Алиссой все в порядке, он оставил Донну сидеть с дочерью, а сам отправился к начальнику полиции. Он совершенно точно знал, каков приоритет у случайного нападения, но нападение на дочь легавого – совсем другое дело, а дочь легавого, заявившегося к начальнику полиции лично, – тем более. В последующие две недели Кел изводил того начальника вежливо, но неотступно, пока они не отсмотрели все снятое камерами наблюдения в радиусе квартала. Это дало им парочку зернистых снимков нападавшего, с которыми Кел и ребята начальника работали, – бывали дни, когда Кел выкладывался двадцать часов подряд, – пока не отыскали плюгавого рыжего наркушу по имени Лайл, у которого в кармане все еще болталась Алиссина кредитка.
Когда Кел уведомил об этом Алиссу, та все еще была слишком потрясена и потому никакого облегчения не выказала, просто глянула на отца и отвернулась. Кел все понимал: он надеялся ее порадовать, но повидал достаточно жертв преступлений, чтобы знать, что травма придает чувствам очертания, каких никак не ждешь.
Далее некоторое время они с Донной были в основном заняты тем, что волновались за Алиссу. После первых двух недель она не позволила им остаться с собой и домой возвращаться не захотела, а потому беспокоиться им пришлось издали. Из-за нападения зеркало ее ума пошло трещинами, и пусть осколки все на своих местах, оно уже не цело. Кел так и не понял, от физических увечий это случилось или от того, что́ Лайл грозился сделать с Алиссой, – она пыталась его уговорить, наладить с ним связь как человек с человеком, а Лайлу это пришлось не по душе. Так или иначе, она едва выбиралась из постели – какое там учиться, или тусоваться с друзьями, или заниматься любыми другими своими делами.
Впрочем, постепенно все склеилось. Она возвратилась к учебе. Однажды даже рассмеялась по телефону. Через несколько недель, когда Кел позвонил рассказать ей, что Лайла признали виновным, она была в баре с Беном. Кел понимал, что трещины еще не исчезли и все хрупко, но понимал и то, до чего сильна в здоровых молодых созданиях тяга к жизни. Как умел, он полагался на это.
Когда Донна начала наезжать на него, Кел поначалу списал это по той же статье: теперь, когда возникла такая возможность, поперла отсроченная травма. Наезды, о которых идет речь, исходно представляли собой некую невнятную картечь гнева, но постепенно Донна придала своим мыслям отчетливость, и речь пошла о том, как все сложилось в Сиэтле, а еще точнее – о том, что Кел почти все время занимался поимкой Лайла. Донна, судя по всему, считала, что Келу следовало быть с Алиссой у нее в квартире – вместе с Донной, Беном, Алиссиными соседками и прочими друзьями, кто оказывал Алиссе моральную поддержку и приносил сплетни и фиготень с семенами чиа.
– Что мне было там делать?
– Разговаривать с ней. Обнимать ее. Да, нахер, просто сидеть рядом. Что угодно лучше, чем ничего.
– Я не бездельничал. Я пошел и поймал того парня. Без меня они бы…
– Да ей не требовалось, чтоб ты там где-то был легавым. Ты ей нужен был как отец.
– Да зачем я ей там? – растерянно сказал Кел. – У нее была ты.
– Ты у нее спрашивал? – рявкнула Донна, всплеснув руками и вскинув брови. – Ты вообще спрашивал?
Нет, не спрашивал. Ему казалось очевидным, что в такое время ребенку нужна мама, что с разговорами и объятиями Донна справится лучше, чем он. Кел отправился на поиски и принес Алиссе лучшее из того, что мог предложить, – завшивленный скальп Лайла. Келу это пустяками не казалось. Без его усилий Лайл бы до сих пор болтался по улицам, и всякий раз, выходя из дома, Алисса ожидала бы его за каждым углом. А теперь лет семь-десять она могла гулять без опаски.
Так или иначе, это сперва не казалось поводом для развода. Но в последующие месяцы оно привело их с Донной – чередой скачков и рывков, которые Кел в свое время едва успевал отслеживать, – в места куда темнее и гаже. Они ссорились часы напролет, до глубокой ночи, даже после того, как Кел напивался или уставал до такой степени, что переставал понимать, из-за чего они ссорятся. В конце концов Донна разъярилась так, что ушла от него, и это потрясло Кела до глубины души. За их совместную жизнь он на Донну сердился будь здоров, но ни разу настолько, чтобы ему пришло в голову все бросить.
Из тех ссор он извлек с какой-никакой ясностью лишь одно: Донна была уверена, что Кел был бы лучшим мужем и лучшим отцом, если б не служил легавым. Кел считал это херней на постном масле, но оказалось, что тем не менее готов как-то с этим разбираться. Свои двадцать пять он отработал, Алисса окончила колледж, а служба уж не была той, что прежде, – или Келу так виделось. Он уже не мог разобрать, в чем дело, но все яснее понимал: работу свою он не любит.
Донне о своем решении он не сообщал вплоть до того, как подал заявление, заверил его у начальства и узнал, когда ему предписано сдать бляху. Хотел предъявить что-то осязаемое, чтобы она не решила, будто он ей лапшу вешает. Может, он слишком с этим затянул, поскольку, когда сообщил Донне, она сказала, что и ей есть что ему сообщить: оказалось, что она уже встречается с каким-то мужиком из ее книжного клуба по имени Эллиотт.
Эту новость Кел своим друганам не выкладывал. Они бы сказали, что Донна давным-давно трахается с Эллиоттом и ушла от Кела аккурат поэтому, а Кел был уверен, что это не так. Он бы хотел с этим согласиться – для своего же спокойствия, – но не сомневался, что хорошо знает Донну. У нее тоже есть кодекс. Возможно, ей и в голову не приходило связываться с Эллиоттом, пока они с Келом были вместе, иначе она бы пальцем к этому Эллиотту не притронулась после того, как они с Келом расстались. Он просто сообщил ребятам, что, по словам Донны, опоздал – и она это действительно сказала, ребята купили Келу еще пива и сошлись во мнении, что женщины непостижимы.
Это вроде должно было как-то утешить, а в итоге Кел чувствовал себя даже хуже. Сам себе казался мошенником, потому что из ссор с Донной он извлек для себя еще и то, что совершенно непреднамеренно подвел жену и дочь. Кел всегда хотел лишь одного: быть человеком надежным – тем, кто заботится о своей семье и обходится с близкими порядочно. Больше двадцати лет занимался своим делом, считая себя вот таким человеком. Но где-то по пути он это качество профукал. Растерял свой кодекс, а хуже всего то, что он не понимает, как так вышло. С того мига он никчемен – и не может сказать, что это был за миг.
Кел допивает пиво и шагает по сумеречной дороге. Март с Коджаком возникают у своей двери в луково-паприковом облаке.
– Ты глянь, – радостно говорит Март, – Миляга Джим. Как твое, ничего?
– Я велел Трей Редди проваливать, – говорит Кел. – Она сюда больше ходить не будет.
– Вот же молодец какой, – говорит Март. – Я знал, что на тебя денежки ставить надежно. Будешь в итоге доволен, что так сделал. – Зовет Кела жестом на кухню. – Садись-ка, я еще тарелку достану. Взялся тут паэлью с курицей и беконом стряпать, и она, блить, прекрасная, пусть я и сам это скажу.
– Я уже поел, – говорит Кел. – Спасибо. – Чешет Коджаку уши и возвращается домой в холодном темнеющем воздухе и в невесть откуда плывущем запахе дыма.
Назад: 15
Дальше: 17
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий