Искатель [litres]

Книга: Искатель [litres]
Назад: 16
Дальше: 18

17

Заходя назавтра к Норин, Кел ожидает, что его поприветствуют в лучшем случае ледяным взглядом, однако Норин одаряет его бруском чеддера и длинным рассказом, как пришел за этим сыром Бобби и как она сказала ему, что когда его манеры станут не хуже, чем у Кела Хупера, тогда Бобби удостоится такого же обслуживания, как Кел, и что идиёт этот ушел практически в слезах, – а также напоминанием, что через пару недель Ленины щенки уже дорастут, чтоб отлучать их от матери. Для того, чтоб истолковать нюансы этих разговоров, Кел прожил в Арднакелти уже достаточно. Норин не только в курсе, что Кел узрел свет, и одобряет это всем сердцем, – она похлопочет, чтобы в курсе была и вся округа. Келу интересно, уж не нарушил ли ради этого Март условия своей вражды с Норин.
Чтобы удостовериться, Кел наведывается тем же вечером в “Шон Ог”. Заходит в дверь, и из Мартинова угла на него тут же накатывают гиканье и иронические вопли восторга.
– Есусе, – говорит Сенан, – мертвые воскресли. Мы уж думали, Малахи тебя грохнул.
– Мы тут решили, что у тебя жуть какая нежная конституция вообще, – говорит мужик голяком-перед-окном, – и ты с пары глотков потина завязал с выпивкой по жизни.
– Кто это “мы”, кимосаби? – требует ответа Март. – Говорил я тебе, он вернется. Неохота ему было пару дней смотреть на ваши мерзкие ряхи, вот и все. И не упрекнешь его. – Март подвигается, освобождая Келу место на банкетке, и подает Барти знак, чтоб нес пинту.
– Иди сюда, – говорит Бобби Сенану. – Спроси. Он знает.
– Откуда ему?
– Наверняка это какая-нибудь американская хрень. Молодежь вся на американском теперь разговаривает.
– Ну давай, просвети меня, раз так, – говорит Сенан Келу. – Что такое “йит”?
– Что? – переспрашивает Кел.
– Йит. Сижу сегодня после чая на диване, занят пищеварением потихонечку, и тут вбегает мой младшенький, сигает мне на, блить, живот, как из пушки, орет дурниной “Йит!” прям в лицо мне и выметается обратно. Я у одного своего пацана спросил, что это вообще, но тот поржал до усеру и сказал, что я старею. После чего попросил у меня двадцать фунтов – в город съездить.
– Дал? – спрашивает Кел.
– Не дал. Сказал ему, чтоб отвалил и шел работать. Что за хрень этот йит?
– Ты ни разу йита не видел, что ли? – спрашивает Кел. Осточертело ему, что его эти ребята пинают, как пляжный мяч. – Это ж ручные зверьки. Типа хомячков, только крупнее и уродливее. Здоровенные жирные морды у них и маленькие поросячьи глазки.
– Не жирное у меня, блить, лицо. Ты, что ль, хочешь сказать, будто мой младшенький меня хомячком назвал?
– Ну, это слово еще кое-что значит, но, надеюсь, сынок твой про такое не знает. Ему сколько?
– Десять.
– В интернет ходит?
Сенан раздувается и пунцовеет.
– Если этот дятел порнуху смотрит, попрощается у меня со своей барабанной установкой, “икс-боксом” и… и всем остальным. Что такое “йит”? Он отца родного писькой назвал?
– Да он тебя разводит, идиётина, – говорит мужик голяком-в-окне. – Он про йитов понимает не больше твоего.
Сенан свирепо смотрит на Кела.
– Первый раз слышу, – говорит Кел. – Но ты красава, когда злишься.
Все ревут от хохота, а Сенан качает головой и сообщает Келу, куда ему стоит засунуть своих хомячков. Мужики заказывают еще выпить, а Март настаивает на том, чтобы научить Кела играть в “пятьдесят пять”, – на том основании, что раз он собирается остаться в этих краях, то пусть уж от него польза будет. Никто не заикается ни о Трей, ни о Брендане, ни о Дони, ни об убитых овцах.
Мало того – кого бы Кел вообще ни встретил, никто ни о чем из перечисленного не заикается. Кел пытается принять это как знак того, что вопрос целиком и полностью закрыт, – уж всяко если малая вытворила что-нибудь дурацкое, он бы о том так или иначе услыхал. Что так оно и есть, Кел убежден не вполне.
Трей же растворилась. Кел готов к чему угодно, от порезанных покрышек до кирпича в окно, потому отодвинул матрас в угол, чтоб не попало, и присматривает, чтоб не прилетел снаряд по дороге в дом и из дома. Ничего не происходит. Когда он сидит у себя на крыльце вечерами, в изгороди никто, кроме птиц и мелких зверьков, не шуршит. Пока работает по дому или готовит ужин, загривок у него спокоен. Если б можно было провести его на мякине, он бы запросто поверил, что все это себе придумал.
За дом он берется нешуточно: выясняет у Норин, как зовут местного трубочиста, заканчивает покраску стен в главной комнате и принимается обдирать обои в маленькой второй спальне. Мартов приятель Локи приходит переделать проводку и добывает стиральную машинку; Келу хватает ума не проверять цену. Локи выказывает склонность к трепу, и Кел при первой же возможности катит в город за кухонными шкафами и настоящим холодильником с морозилкой. Когда все это занимает свои места, а в очаге разгорается огонь, гостиная преображается. В ней нет больше этого отчужденного ощущения разрухи, она становится пространством, у наготы которого есть просторное, добротное тепло. Кел шлет Алиссе в Вотсапп снимок. “Ух ты, – пишет она в ответ, – здорово!” – “Потихоньку, – пишет Кел. – Приезжай, посмотришь”. Алисса отзывается: “Да! Как только с работой разберусь” и эмодзи “закатываю глазки”. Хотя примерно на это Кел и рассчитывал, он огорчен и уныл, ему неймется позвонить Донне и вывести ее из себя.
Вместо этого он отправляется в свой лесок и пару часов собирает там сухие ветки на растопку. Пришел холод, в воздухе висит тонкая пелена дождя. На сколько б ни выходил Кел из дома, даже просто вынести мусор, ни единой капли он не чувствует, однако возвращается волглым насквозь. Сырости удается просочиться и внутрь дома: как долго б ни горел в очаге огонь, ни работал масляный обогреватель, спальный мешок и одеяло у Кела постоянно и едва уловимо волглые. Он покупает себе в спальню еще один радиатор, польза от него есть, но невеликая.
Кел пытается воспользоваться тем, что можно слушать музыку на какой хочешь громкости, но как-то не клеится оно. Начинается вроде здорово – Кел готовит ужин под славного бодрящего Стива Эрла с полной ударной партией на воображаемых барабанах, так, словно никто никогда не подбирался к его окнам подглядывать, как он тут дурака валяет. Но к концу вечера в итоге оказывается на заднем крыльце с пивом, смотрит в темнеющую дымку неба и чувствует, как уплотняется у него на коже и в волосах мгла дождя, а в воздухе гудит старая слезовыжималка Джима Ривза о том, как мужик бредет сквозь метель и почти добирается домой.
Из того немногого, что по-настоящему радует Кела в эти дни, – открытие, что глазомер на стрельбу он не растерял. Погода скорее располагает к рыбалке, но Келу сейчас не хватает терпения. Он бы проводил больше времени с “хенри”, хоть морось, хоть вёдро, но есть пределы тому, сколько Кел может питаться крольчатиной. Парочку он припрятывает в новую морозилку, двух отвозит Даниэлу Буну – тот воздает Келу скидкой на патроны и обзором своих любимых ружей – и еще пару Норин, показать, что он замечает и ценит ее старания. Понимает, что одного он обязан закинуть Марту, но никак не может себя заставить.
Одного можно было б отвезти Лене, да только он избегает встреч с ней так прилежно, что чувствует себя конченым дураком, – таится возле лавки, чтобы знать наверняка, что ее там нет, прежде чем набраться отваги и зайти самому. Он бы с радостью закупался в ближайшие недели в городе, но в этих щекотливых обстоятельствах велик риск обидеть Норин. Это вдобавок означает, что никак не получится быстро заскочить и убежать, придется выслушать все новости о кардиологических бедах Анжелы Магуайр, со всеми подробностями о том, что Норин и Анжела – дальние сестры по прабабушке, которая, может – а может, и нет, – отравила своего первого мужа, а также обсудить, как повлияет на Арднакелти новый парк водных развлечений за городом. Обычно Кел счастливо потратил бы на это полчаса своего дня, но если Лена его увидит, она захочет поговорить про щенка, а Кел щенка брать не будет.
Впервые с тех пор, как он приехал, Ирландия кажется ему крошечной и тесной. Ему хочется тысячи миль открытого шоссе, где можно вжать тапок в пол на весь день и всю ночь, смотреть, как солнце и луна скользят исключительно над охряной пустыней и путаницей кустарника. Попробуй он такое здесь, через пятьдесят ярдов налетит на ничем не оправданный поворот дороги, отару овец, рытвину размером с ванну или встречный трактор. Кел отправляется пешком, но поля промокли насквозь и чавкают под ногами, как болото, а обочины перепаханы до несусветных ям и борозд грязи, из-за которых без толку даже пытаться настроить ходьбу на ритм. Все эти каверзы его, в общем, не беспокоят, но сейчас кажутся адресованными ему лично: камешки в обуви, мелкие, но тщательно отобранные по острым граням.
Слишком уж расстраиваться из-за этого непокоя Кел себе не позволяет. После смуты, привнесенной Трей, непокой этот вполне естествен. Если не будить лихо и переделать уйму трудных дел, это чувство пройдет. Так он поступал, когда, например, прижимала семейная жизнь или служба, и все удавалось: рано или поздно обустраивалось так, что Келу вновь становилось уютно. По его прикидкам, когда подготовит дом к зиме, непокой весь сточится.
Такой возможности он в итоге не получает. Меньше чем через две недели после того, как он послал Трей куда подальше, Кел сидит перед огнем у себя в славной гостиной, где теперь полный марафет. Темень вздорная, буйная и до того ветреная, что Кел подумывает, уж так ли крепка у него кровля, как ему казалось. Читает тощую местную газетку, слушает, как громыхает черепица, и тут в дверь стучат.
У стука этого странное свойство, он размазанный и невнятный, словно зверь лапой. Если бы постучали не в перерыве между порывами ветра, Кел мог бы списать такой шум на то, что это ветер швырнул в дверь веткой. Десять вечера, для фермеров отбой уже прозвучал – если не стряслось ничего решительно ужасного.
Кел откладывает газету и на миг замирает посреди гостиной, раздумывая, не сходить ли за ружьем. Стук не повторяется. Кел подходит к двери и приоткрывает ее на щель.
На крыльце, дрожа с головы до пят, как выпоротая собака, стоит Трей. Один глаз багровый и распух так, что не открывается. Струйки крови исчерчивают ей лицо, кровь капает с подбородка. Рука вскинута, пальцы сложены звериной лапой.
– Ой бля, – выговаривает Кел. – Ой бля, малая. – Колени у Трей подгибаются, Кел рвется подхватить ее на руки и внести в дом, но боится к ней прикасаться, чтоб не добавить боли. – Заходи.
Трей вваливается в дом и стоит, покачиваясь и тяжело дыша. С виду кажется, что она не понимает, где находится.
За ней вроде никто не шел, но Кел все равно запирает дверь.
– Так. Входи. Иди сюда. – Ведет ее к креслу, еле касаясь кончиками пальцев плеча. Трей оседает в кресле и шипит от боли. – Погоди, – говорит Кел, – погоди тут. Держись. – Притаскивает из своей комнаты спальный мешок и одеяло, укрывает малявку – предельно осторожно. Неповрежденная рука вцепляется в одеяло так крепко, что белеют костяшки пальцев. – Вот. Все будет нормально.
Находит чистое полотенце, присаживается у кресла, промокает кровь, капающую у девочки с подбородка. Трей отшатывается, но когда Кел пробует вновь, ей не хватает сил его остановить. Он промокает, пока не становится понятно, где именно кровоточит. Рассечена нижняя губа.
– Кто тебя так?
Ребенок широко открывает рот, будто собирается завыть, как раздавленное животное. Слов не возникает, выливается лишь больше крови.
– Все нормально, – говорит Кел. Еще раз прикладывает полотенце к ее рту, прижимает. – Неважно. Не надо ничего говорить. Просто посиди спокойно чуть-чуть.
Трей смотрит мимо него и дрожит. Дышит меленько, так, будто это больно. Не разобрать, понимает она, что происходит, или ее ударили по голове и она пришла сюда бессознательно. Не разобрать, насколько сильно повреждена у нее рука, выбиты ли зубы или какие еще повреждения таятся под худи. Все залито кровью изо рта.
– Малая, – произносит он тихонько, – не надо ничего говорить. Мне только надо понимать, где сильнее всего болит. Можешь показать?
На миг ему кажется, что она его не слышит. Затем Трей поднимает сложенную лапой ладонь и показывает на рот и на бок.
– Ясно, – говорит Кел. По крайней мере, она понимает его слова. – Молодец. Мы отвезем тебя к врачу.
Небитый глаз малявки распахивается в ужасе, и она пытается встать.
– На… – из-за разбитой губы смазанно выдавливает она, – не надо врача.
Кел вскидывает ладонь, пытаясь остановить ее движение.
– Малая. Тебе надо на рентген. И на губу швы…
– Не. Отой… ди… те… – Она отталкивает его руки и, раскачиваясь, ухитряется встать.
– Послушай меня. Если у тебя рука сломана…
– Фигня. Нахер…
Она готова с боем пробиваться к двери и уйти в ночь.
– Ладно, – говорит Кел, чуть отступая и вскидывая руки. – Ладно. Ладно. Без врача. Сядь.
Он понятия не имеет, что делать, если она не сядет, но через минуту, когда слова доходят, боевой дух покидает ее целиком и она обрушивается в кресло.
– То-то же, – говорит Кел. – Так-то лучше. – Возвращает полотенце к ее рту. – Нет ощущения, что сейчас вырвет?
Трей качает головой. От боли резко вдыхает.
– Не.
– Не сглатывай кровь, а то стошнит. Сплевывай прям сюда. Голова кружится? В глазах двоится?
– Не.
– Тебя вырубало?
– Не.
– Это хорошо, – говорит Кел. – Непохоже, что у тебя сотрясение мозга. – Кровь пропитывает полотенце стремительно растущим пятном красного. Кел выбирает чистое место и пытается заставить себя прижимать полотенце сильнее. В дальних закоулках сознания замечает мысль, что, когда расклад прояснится, он тут кого-то убьет. – Слушай, – говорит он, когда краснота начинает расплываться помедленнее, – я выйду на минутку. Буду сразу за дверью. А ты сиди спокойно. Ладно?
Трей опять напрягается.
– Без врача.
– Не стану я врача вызывать. Клянусь. – Он осторожно отцепляет ее невредимую руку от одеяла, смыкает ее пальцы на полотенце и подносит к ее губе. – Подержи вот тут. Прижимай посильнее, пока терпеть можешь. Я сейчас вернусь.
Малявка все еще доверяет ему – или у нее просто нет выбора. Кел не понимает, что для него сокрушительней. Трей сидит, прижимает к губе полотенце и смотрит в никуда, а Кел выходит на крыльцо и осторожно прикрывает за собой дверь.
Опирается спиной о дверь, утирает окровавленные руки о штаны и пытается осмотреть сад. Ночь в ветре и звездах бескрайня и дика. Листья носятся и мечутся, в траве бурлят тени. Там может оказаться что угодно.
Лена на звонок отвечает не сразу, а ее “алло?”, когда она снимает трубку, определенно прохладное. Пренебрежение к щенку она заметила, и оно ей не нравится.
Кел говорит:
– Мне нужна ваша помощь. Кто-то избил Трей Редди, довольно сильно. Надо, чтоб вы приехали ко мне и подсобили.
Кел всерьез предполагает, что Лена останется при своих принципах невмешательства в чужие дела, и это самое разумное. Она же, помолчав, говорит:
– Зачем я вам там?
– Осмотреть Трей, понять, насколько все плохо и получила ли она еще какие-то увечья. Сам я не могу.
– Я не врач.
– Вы повидали уйму больных животных. Это гораздо больше, чем я умею. Просто посмотрите, нет ли чего такого, что нужно показывать врачу.
– Может не быть видно. Вдруг у нее внутреннее кровотечение. Надо везти в больницу.
– Она не хочет. Мне надо знать, тащить ее силком на веревке или она выживет и так. И если придется тащить, вы мне понадобитесь, чтоб ее держать, пока я буду за рулем.
Повисает еще одно молчание, дольше, – Кел просто ждет. Затем Лена говорит:
– Ясно. Буду через десять минут. – Разъединяется, не успевает он что-то произнести.
От шума двери Трей резко вздрагивает.
– Это я, – успокаивает он. – Подруга сейчас приедет, она умеет ухаживать за больными зверями. Больной ребенок, по-моему, не сильно отличается.
– Кто?
– Лена. Сестра Норин. Не волнуйся. Из всех местных я не знаю, кто лучше умеет держать рот на замке.
– Что будет делать?
– Просто осмотрит тебя. Умоет – у нее выйдет осторожней, чем у меня. Может, налепит тебе модный пластырь, который похож на швы.
Трей явно расположена возражать, но пороха у нее на это никакого. От тепла одеял и огня она почти перестала трястись, обмякла и расплылась. Вид у нее такой, будто сил ей едва хватает держать полотенце у рта.
Кел подтаскивает кухонный табурет, чтобы сидеть рядом и поймать полотенце, если она уронит. Глаз затек еще сильнее, стал сливово-черным и распух так, что кожа натянулась и залоснилась.
– Давай глянем, как там губа, – говорит Кел, Трей не откликается. Он пальцем отводит ее руку. Кровотечение ослабло, теперь взбухают медленные яркие капли. Зубы на месте. – Уже лучше. Как ты?
Трей двигает плечом. В лицо ему она не посмотрела пока ни разу. Когда пытается, взгляд ускользает, словно малой от его внимания больно.
Этот порез следует промыть соленой водой и глянуть поближе, не надо ли зашивать. Кел оказывал первую помощь младенцам, наркушам и всем в промежутке, но тут никак. Не возьмешь на себя риск ткнуть куда-то не туда и сломать ребенка. Даже от одного того, что он с нею рядом, у него дребезжат нервы.
– Малая, послушай меня, – говорит он. – Я не могу обещать гладкий и спокойный расклад, пока не узнаю, с чем имею дело. Никому ни слова не скажу без твоего разрешения, но мне надо знать, кто с тобой так.
Трей елозит головой по спинке кресла.
– Мамка.
Ярость настигает Кела так мощно, что на миг он слепнет. Когда все чуток проясняется, он уточняет:
– Чего это?
– Ей велели. Сказали – давай сама или мы ее.
– Кто сказал?
– Нинаю. Меня не было. Вернулась домой, и она сказала, чтоб я шла на зады, поговорить надо.
– Угу, – произносит Кел. Старательно держит лицо легавого и голос легавого – мирные, заинтересованные. – И чем она?
– Ремнем. И руками. Пнула пару раз.
– А вот это нехорошо, – говорит Кел. Ему так сильно нужна здесь Лена, что он едва способен усидеть смирно. – Хоть примерно за что?
Трей невнятно дергается – в этом жесте Кел распознает пожатие плечами.
– Воровала у кого-то, кто мог бы обидеться?
– Не.
– Спрашивала про Брендана, – говорит Кел. – Так?
Кивок. На вранье ее не хватает.
– Черт бы драл, малая, – начинает было Кел, но проглатывает реплику. – Ладно. Кого спрашивала?
– Сходила к Дони.
– Когда?
Как ответить на этот вопрос, она соображает некоторое время.
– Позавчера.
– Сказал он что?
– Сказал отъебаться. Ржал надо мной. – Слова неряшливые, между ними бреши, но она соображает. Ум работает нормально – в зависимости от определения слова “нормально”. – Сказал следи за собой, не то кончишь, как Брен.
– Ну, Дони пусть говорит что хочет, – отзывается Кел. – Это не значит, что так оно и есть. – От разговоров губа у Трей снова кровит, тонкая струйка ползет по подбородку. – Тш-ш. Этим я займусь. А ты не двигайся.
Ветер бьет в окно и люто поет в печной трубе, огонь трепещет и гонит в комнату завитки душистого дыма. Дрова трещат и щелкают. Кел время от времени проверяет, как там эта трещина на губе. Когда кровотечение прекращается, он встает.
От этого движения Трей содрогается от страха.
– Вы чего?
– Льда возьму, приложим к глазу и к губе, чтоб отек спал. Вот и все. И болеть чуть поменьше будет.
Он у мойки, вытряхивает кубики льда в свежее полотенце, и тут по окну проскальзывают огни фар Лениной машины.
– А вот и мисс Лена, – говорит он, в нахлынувшем облегчении отставляя ледницу. – Пойду предупрежу ее, чтоб не приставала к тебе с вопросами. А ты посиди спокойно, подержи вот это у лица.
Когда Кел выходит из дома, Лена уже выбирается из машины. Захлопывает дверь, топает по дорожке, руки в карманах мужской зеленой вощеной куртки. Ветер треплет пряди волос, выпроставшиеся из хвоста, в свете звезд они сияют потусторонним белым. Приблизившись к Келу, она вопросительно вскидывает брови.
– Малая явилась ко мне под дверь в жутком виде, – говорит он. – Начнете расспрашивать, она психанет, поэтому не спрашивайте ничего. У нее фингал, рассеченная губа, что-то с рукой и, с ее слов, болит бок.
Брови у Лены взлетают еще выше.
– Норин сказала, что свиданье с вами – совсем другое дело, не то что с местными мужиками, – произносит она. – Никогда не ошибается, вот как есть. – С этими словами проходит мимо Кела в дом.
Увидев Лену, Трей вновь полошится. Роняет полотенце, лед рассыпается, и кажется, что она сейчас вновь попытается выбраться из кресла.
– Спокойно, – говорит Кел. – Мисс Лена пришла тебя осмотреть, помнишь? Либо она, либо врач, поэтому не бузи давай. Ладно?
Трей обмякает в кресле. Не понять, то ли согласна на Лену, то ли сил нет.
– Вот да, – одобряет он, – давай так. – Открывает буфет, достает аптечку.
– Перво-наперво надо тебя отмыть, – говорит Лена невозмутимо, стаскивая куртку и бросая ее на стул, – чтоб посмотреть, что к чему. Еще тряпка найдется, Кел?
– Под мойкой, – отвечает он. – Я буду за дверью. – Подает Лене аптечку и выходит на крыльцо.
Усаживается на ступеньки, упирается локтями в колени и глубоко дышит в ладони. У него словно бы кружится голова – или, может, тошнит, не разберешь. Хочется что-то предпринять, но и тут не разберешь, что именно.
– Бля, – тихо произносит он в ладони. – Бля.
Ветер бросается на него, пытается обогнуть и протиснуться в дверь. Макушки деревьев мотает зверски, у сада вид заброшенный, наглухо задраенный от непогоды; кажется, ни одно существо, если только не самое отчаянное или чокнутое, носа не высунет. Из дома ни звука – вернее, ничего, что можно расслышать на таком ветру.
Чуть погодя Кел собирается с мыслями – хотя бы чтоб сложилось некое подобие дальнейшего плана. Ему хватает здравого смысла не соваться к Шиле Редди, но ничто на земле не удержит его от Дони.
Вместе с тем предпринимать ничего нельзя, пока он не выяснит, что нужно Трей и как это раздобыть. Прикидывает, не загнать ли в ребенка могучую дозу бенадрила и не сунуть ли в машину, когда ее сморит. Даже если оставить за скобками неоднозначность появления в больнице с обдолбанной избитой девочкой-подростком, ему непросто с таким порядком действий, который, среди многих прочих менее предсказуемых последствий, скорее всего, подведет ребенка под приют. Может, там ей будет лучше, никто не знает. Будь такое еще его заботой, он бы, не задумываясь, сбыл ее с рук и предоставил разбираться системе.
Вытирая ладони о джинсы, выходит Лена, закрывает за собой дверь и усаживается на ступеньку рядом с Келом.
– Не удерет, пока вы тут? – спрашивает Кел.
– Сомневаюсь. Она вымотана. Да и незачем. Я ей сказала, что врач не понадобится.
– Так и есть?
Лена пожимает плечами.
– Ничего горящего, насколько я вижу. Живот не поврежден и не опух, там у нее ушибов нет – говорит, что свернулась клубком, – а значит, нет причин думать, что есть внутреннее кровотечение. Я б решила, ребро сломано, но с этим врач ничего поделать не сможет. Рука вроде ушиблена, а не сломана, но придется пару дней подождать и посмотреть, как оно. На спине и на ногах навалом порезов и ушибов, но все несерьезные.
– Ясно, – говорит Кел. Картинка в воображении, как Трей свертывается клубком, жжется, как раскаленное тавро. – Ага. Так. Ну вот. Губу зашивать надо?
– Швы б не помешали, это да, чтоб не жуткий шрам остался. Предложила ей, но она говорит “никаких швов”, плевать ей на шрамы. Промыли соленой водой, я наклеила стерильный пластырь, из ваших. Нурофен, чтоб обезболить. Все лучше, чем ничего.
– Спасибо, – говорит Кел. – Ценю.
Лена кивает.
– Показать бы ее надо – на всякий случай. Но обойдется и без.
– Тогда лучше обойтись. Только больше ущерба себе нанесет, если всю дорогу будет сопротивляться.
– Если ей за ночь станет хуже, к врачу придется. Хочешь не хочешь.
– Ага.
Лена зябко втягивает ладони в рукава.
– Вы ее тут на ночь оставите?
Даже если Шила заметит раньше утра, что Трей нет дома, в полицию она вряд ли станет звонить.
– Ну, – говорит Кел. – Можно попросить вас посидеть с ней? – Выпаливает он внезапно, ему неймется взяться за дело. – Надо мне тут в одно место. Если станет хуже, звоните, я вернусь.
– Она спрашивала о вас.
– Скажите, утром вернусь. И чтоб не волновалась, я не за врачом.
– Меня она едва знает. Ей нужны вы.
– Не останусь я на всю ночь один на один с девочкой.
Лена откидывает голову к дверному косяку, оглядывает Кела с головы до пят. То, что она видит, особого впечатления на нее не производит.
– И впрямь, – говорит. – Останусь – если вы останетесь.
Это вызов, и он ставит Кела в тупик.
– Какую пользу я ей тут принесу? – спрашивает.
– Ту же, что и я. Нурофен подать или чистое полотенце, если губа опять рассядется. Ей же не операция на мозге нужна. А болтаясь невесть где, вы ей чем поможете?
– Я же сказал, – отвечает Кел. Жалеет, что не позвонил кому-то другому, кому угодно, – не то чтоб кто-то был, если только не вылезать в Фейсбук и не слать сообщение Каролайн. – Мне надо в одно место.
– Неумное какое-то место.
– Может, и неумное. Но все равно.
– Если уедете, – уведомляет его Лена, – я тоже уеду. Вы эту кашу заварили, не я. Не буду я сидеть тут всю ночь и ждать, когда ваши беды меня здесь найдут.
Келу не кажется, что Лена хоть чуточку нервничает, но и отступаться, похоже, она не собирается.
– Никого эти беды искать не станут, – говорит. – Сегодня, по крайней мере.
– Вообразите, каково вам будет, если вы бросите несчастную вдову с изувеченным ребенком, чтоб их обидели хулиганы.
– Могу ружье вам оставить, у меня есть.
– Поздравляю. Как и у многих других в округе.
Положение Кела ее, судя по всему, в первую очередь забавляет. Он трет руками лицо.
– Слушайте, – говорит, – я понимаю, что зарываюсь, но, может, заберете ее к себе, если…
– Думаете, поедет?
Кел трет лицо сильнее.
– У меня сейчас голова плохо соображает, – говорит он. – Вы серьезно насчет того, что уедете, если я уеду?
– Ага. Я не против помочь, когда вам правда нужна помощь, но не собираюсь ничего за вас расхлебывать, пока вы там занимаетесь глупостями, какими голову себе забили. – Широко улыбается. – Говорила я вам, я черствая сучка.
Кел ей верит.
– Лады, – говорит, будто это его выбор, – ваша взяла. – Ни за что не оставит он Трей этой ночью одну в доме. – У меня только одна постель, там будет малая, но вы можете в кресле.
– Ну вы гляньте на это, – говорит Лена, вставая. – Рыцарство не померло. – Открывает дверь и в ответ приглашает его взмахом руки.
Боль и потрясение утихают, и Трей срубает от усталости словно конским копытом. Голова завалилась на спинку кресла, рука с кульком льда упала на колени, веко на здоровом глазу отяжелело.
– Давай-ка, – говорит Кел, – уложим тебя в постель, пока ты тут не уснула.
Малявка переводит дух и трет здоровый глаз. Там, где по руке попало пряжкой ремня, отпечатались полукружия.
– Я тут буду?
– Ага, на ночь. На моей постели поспишь. Мы с мисс Леной будем рядом. – Губа у Трей, промытая и склеенная пластырем, смотрится надежно, профессионально. Лена постаралась. – Давай. Не понесу я тебя, спину сорву.
– Вам зарядка полезна, – говорит Трей. Перекошенная тень ухмылки чуть не разбивает Келу сердце.
– Неблагодарная ты такая-этакая, – говорит он. – Повежливей давай, не то будешь у меня в ванне спать. Шагай.
Увечные места у нее затекли. Приходится чуть ли не выскребать ее из кресла, ставить на ноги и направлять в спальню. От движения она кривится, но не жалуется. Лена подбирает одеяло и спальный мешок, идет следом.
– Ну вот, – говорит Кел, включая свет, – шик-блеск. Пусть мисс Лена тебя тут обустроит. Если что понадобится ночью или что-то заболит – зови нас.
Трей рушится на матрас неуклюжей мешаниной локтей и ног. Лена бросает одеяла рядом и принимается развязывать малявке шнурки. Келу вся эта сцена кажется беззаконной и непостижимой: запятнанный матрас на голых половицах, резкое сияние одинокой лампочки, путаница дешевого постельного белья, женщина на коленях возле избитого окровавленного ребенка. Хочется дать малой хотя бы что-то приятное – пуховую перину с оборками, ночник с мягким светом, а на стене чтоб картина с котятами.
Включает масляный обогреватель.
– Что ж, – говорит он. На миг задумывается о нелепом – положить Трей на подушку ту игрушечную овцу. – Спокойной ночи. Спи крепко. – Она провожает его взглядом через Ленино плечо, единственный открытый глаз не имеет никакого выражения; Кел притворяет за собой дверь.
Все кресло завалено окровавленными кухонными полотенцами. Кел собирает их и бросает в новенькую стиральную машину. Не врубает, чтобы не гудела и не беспокоила малую. Включает электрический чайник, достает две кружки. Ему бы сейчас тяпнуть виски, но, возможно, еще придется сесть за руль, а чай в этих краях, как он уже усвоил, – подходящее решение в любых обстоятельствах, в любое время дня и ночи. В складки кожи на костяшках въелась кровь; Кел моет руки над кухонной раковиной.
Лена выходит из спальни, тихо прикрывает за собой дверь.
– Как она? – спрашивает Кел.
– Уснула, не успела я ее одеялом укрыть.
– Ну, это хорошо, – говорит Кел. – Чаю хотите?
– А то.
Лена усаживается в кресло, примеряется к нему, сбрасывает ботинки. Чайник кипит, Кел наливает воду, приносит чашку Лене.
– У меня молока нет. Ничего?
– Дикарь. – Принимает чашку, дует в нее. Лене в кресле уютно, словно оно ее и было. Это обширное кособокое нечто причудливой лиловато-зеленой расцветки, какая могла быть минуту-другую модной невесть как давно, а может, исходно была другого оттенка; оно неожиданно удобное, но Кел не представлял себе, что пригласит кого-то в нем спать. Вновь у него это ощущение невесомости, нет земли под ногами, и несет его, и не за что уцепиться.
Огонь прогорел; Кел подбрасывает дров.
– Она вам сказала что-нибудь, что мне хорошо бы знать? – спрашивает.
– Ничего и ни про что, кроме того, что я уже передала. Но я не расспрашивала.
– Спасибо.
– А толку-то. Доверяет она вам. – Лена попивает чай. – Она сюда часто хаживала.
– Точно, – говорит Кел, беря чашку со стола. Он и вообразить-то не может, что Лена возьмется поучать его насчет того, как неприлично было позволять Трей Редди тут болтаться, и, само собой, Лена лишь кивает. – Вам не попортят жизнь за то, что вы мне помогаете?
Пожимает плечами.
– Вряд ли. Вам могут, но все зависит от того, как вы дальше поступите. Собираетесь отвезти ее завтра домой?
– А ей есть куда податься еще?
Он видит, что Лена взвешивает последствия. Обдумав, качает головой.
– Тетя? Дядя? Бабки-деды?
– Почти все ее родственники либо эмигрировали, либо померли, либо толку в них никакого, смотря с какой стороны. У Шилы в том краю от города навалом двоюродных, но они в это лезть не захотят.
– Понимаю почему, – говорит Кел.
– Шила старается как может, – говорит Лена. – Нам с вами может казаться, что не очень-то, но мы не прожили двадцать пять лет не под тем боком у Джонни Редди и Арднакелти. Из Шилы все кучерявые мысли вышибло сразу. Ей надо одного: чтоб дети, какие при ней остались, были живы и не в тюрьме.
Кел понятия не имеет, что на это сказать. Не понимает, сердится он на Лену или гнев его на Шилу и того, кто ее заставил, так силен, что выплескивается прямо здесь.
Лена говорит:
– Она привыкла делать то, что необходимо. Правильно оно или нет. Выбор у нее небогатый.
– Может, и так, – говорит Кел. Не убеждает. Если Шила сочла, что на сегодняшний вечер лучший вариант – спустить шкуру с Трей, она, возможно, сочтет так же и в будущем. – Я, вероятно, смогу кое-что сделать, прежде чем возвращать ребенка.
Лена смотрит поверх своего чая.
– Например?
– То, чем я должен был заниматься этой ночью.
– Мужские дела, – говорит Лена с насмешливым благоговением. – Слишком все серьезное для нежных дамских ушек.
– Да просто дела.
Дрова щелкают и стреляют искрами вверх. Лена вытягивает ногу и поправляет каминный экран.
– Я не могу помешать вам вытворить что-нибудь дурацкое, – говорит она. – Но надеюсь, если отложите это до утра, то, может, передумаете.
Кел минуту-другую соображает, почему это замечание так сильно его ошарашивает. Он-то считал, что Лена вынудила его остаться – помимо нежелания расхлебывать его кашу, что вполне справедливо, – потому что этого хотела малая. А получается, что она желала оградить Кела от приключений на его задницу или чего-то подобного. Келу это кажется неожиданно трогательным. Март с той же целью прикладывал немало усилий, но такая забота от женщины – другой разговор. Давненько хоть какой-то даме было до Кела хоть какое-то дело.
– Ну, ценю, – говорит он. – Учту.
Лена ехидно фыркает, что Кела слегка задевает, хотя он согласен, что заслужил.
– Я засыпаю, – говорит она, подаваясь вперед, чтобы поставить чашку на стол. – Свет выключим?
Кел гасит свет, остается только огонь в очаге. Уходит в запасную спальню, приносит тяжелое зимнее одеяло; пододеяльник для него он купить пока не удосужился, но оно еще чистое.
– Извините меня, – говорит он. – Хотел бы быть хозяином получше, но это все, что у меня есть.
– Спала я и на худшем, – говорит Лена, распуская хвост и натягивая резинку на запястье. – Жалко, зубную щетку не взяла. – Укладывается боком на кресле, подтыкает одеяло.
– Простите, – говорит Кел, снимая обе куртки с крючка. – С этим помочь не могу.
– Схожу к Марту Лавину, спрошу, нет ли у него запасной, а?
Кел настолько сам не свой, что в ужасе оборачивается. Увидев ее ухмылку, крякает смехом, да так громко, что зажимает себе рот рукой и косится на дверь спальни.
– Вы на весь Арднакелти прогремите, – говорит он.
– Это точно. Оно б того даже стоило, да только Норин себя так по плечу отхлопает, что изувечится.
– Да и Март.
– Иисусе. И он о том же?
– Ой да. Он уже решил, что Малахи Дуайер будет снабжать холостяцкую попойку.
– Ну и хрен с ней, с зубной щеткой, – говорит Лена. – Нельзя же позволять этим двоим думать, будто они вечно правы. Вредно это.
Кел устраивается перед камином, укутывается куртками. При свете огня комната вся сплошь в теплых золотых бликах и трепетах теней. В том, что сейчас происходит, столько соблазнительной, призрачной сокровенности, словно они с Леной остались последними на домашней вечеринке, увязнув в разговоре, какой завтра уже будет не в счет.
– Не знаю, есть ли у нас выбор, – говорит он. – Если только не уедете до рассвета, кто-то наверняка заметит вашу машину.
Лена обдумывает.
– Может, и неплохо это, – замечает она. – Дать людям повод трепаться о чем-то, отвлечь от другого. – Кивает на дверь спальни.
– Но доставать-то вас будут?
– За что? Типа, за распущенность? – Ухмыляется. – Не. Старичье будет болтать, да и пусть. Чай, не восьмидесятые, никто меня в Магдалинины прачечные не сдаст. Переживут.
– А я? Норин не заявится ко мне с дробовиком, если я на вас не женюсь после сегодняшнего?
– Боже, да нет. Будет ругать меня, что дала вам ускользнуть. У вас всё шик. Мужики в “Шоне Оге” вам, может, даже пинту выставят, чтоб поздравить.
– Всем прибыток, – говорит Кел. Вытягивается на спине, руки под головой, жалеет, что не притащил из спальни побольше одежды. Спать он не собирается, если удастся, – на случай всяких непредвиденных обстоятельств, но после ночи на полу ковылять будет, как Март.
– Скажите-ка мне вот что, – говорит Лена. Отсветы огня у нее в глазах. – Почему щенка не берете?
– Потому что, – отвечает Кел, – я хочу знать наверняка, что смогу о нем заботиться как надо и не будет ему никакого вреда. Но что-то сомневаюсь, что у меня получится.
Лена вскидывает брови.
– Хм, а я-то думала, что вы просто не хотите, чтоб вас хоть что-то привязывало.
– Не, – говорит Кел. Смотрит в огонь. – Кажется, я все время ищу что-то такое, что меня привяжет. Да без толку.
Лена кивает. Ветер, утомившись до вялых порывов, едва ерошит пламя. Оно вновь низкое, сердце его темнеет до глубокого рыжего сияния.
Из спальни долетают возня в одеялах и хриплый невнятный крик. Пока ум Кела успевает сообразить, что нападение на дом маловероятно, сам он уже у двери в спальню.
Останавливается, смотрит на Лену.
– Уже встали, – говорит она. – Я в следующий раз пойду. – Поворачивается плечом к нему, устраивается поудобнее и натягивает одеяло до подбородка.
Кел стоит под дверью. Из спальни доносится второй придушенный крик. Лена не шевелится.
Через миг он открывает дверь. Трей приподнимается на локте, ошалело крутит головой и поскуливает сквозь стиснутые зубы.
– Эй, – говорит Кел. – Все хорошо.
Малая вздрагивает и резко поворачивается к нему. Чтобы высмотреть его, ей надо несколько секунд.
– Тебе приснилось плохое, вот и все. Уже все прошло.
Трей испускает долгий прерывистый выдох и ложится, морщась от боли в ребрах.
– Ну, – говорит она. – Просто приснилось.
– Все нормально, – говорит Кел. – Болит что-нибудь? Может, еще обезболивающее?
– Не.
– Лады. Спи.
Он поворачивается, чтобы выйти, она возится в постели и коротко хрипит. Он оглядывается и видит, что Трей здоровым глазом смотрит на него, в нем отблески света из большой комнаты.
– Что?
Малая молчит.
– Хочешь, чтоб я побыл с тобой?
Кивает.
– Лады, – говорит Кел. – Побуду. – Усаживается на пол, прислоняется к стене.
Трей устраивается так, чтобы приглядывать за ним.
– Что делать будете? – спрашивает она через минуту.
– Тш-ш, – говорит он. – Сообразим утром.
Кел видит, что она ищет следующий вопрос. Чтобы угомонить ее, он принимается петь – очень тихо, едва слышно, в надежде, что Лена не услышит за шумом ветра. Песня, которую он поет, – “Большая гора карамели”, та же, что пел он маленькой Алиссе, когда ей не спалось. Постепенно Трей расслабляется. Дыхание замедляется, делается глубже, блеск глаза гаснет в тенях.
Кел продолжает петь. Когда-то он ради Алиссы немножко подправил текст, заменил сигаретные деревья на леденцовые, а озеро виски – на озеро чая. Ради Трей ничего подправлять, наверное, не надо, но Кел подправляет все равно.
Назад: 16
Дальше: 18
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий