Искатель [litres]

Книга: Искатель [litres]
Назад: 17
Дальше: 19

18

Ветер сдувается сам, рассвет приходит к окну холодным и неподвижным, ясный и зелено-золотой. Кел задремывает, в промежутках наблюдает за смертью огня и проверяет, как там Трей, подсвечивая себе телефоном. Судя по всему, она за всю ночь ни разу не шевельнулась, даже когда он склонялся совсем близко, чтобы проверить, дышит ли она вообще.
С первым светом Лена обретает очертания. Свернулась в кресле, лицо уткнуто в локоть, волосы – тусклая путаница. Снаружи мелкие птицы начинают перебрасываться утренними разговорами, грачи огрызаются на них, чтоб заткнулись. У Кела болят все точки, где он костями касается пола, а также многие другие места.
Он встает как можно тише и отправляется к мойке налить воды в чайник. Голова кружится от усталости, но не мутная; прохлада и рассвет придают всему зачарованную, воздушную прозрачность. В саду кролики гоняют друг друга кругами по мокрой от росы траве.
Лена возится в кресле и садится, выгибая спину и кривясь. Вид у нее смущенный.
– Доброе утро, – говорит Кел.
– Ай, Есусе, – говорит Лена, прикрывая глаза ладонью. – Если собираетесь принимать гостей и впредь, заведите шторки.
– Мне куда больше всякого придется завести, – говорит Кел приглушенно. – Как вы себя чувствуете?
– Старость не радость, вот как я себя чувствую. Сами-то как?
– Будто меня грузовиком сбило. Помните, как мы ночевали по чужим квартирам на полу чисто ради смеха?
– Помню, но я тогда была жуткой идиёткой. Лучше буду старой и при мозгах. – Потягивается – широко, с удовольствием. – Трей еще спит?
– Ага. И, по-моему, чем дольше проспит, тем лучше. Можно я вам завтрак приготовлю? – Кел надеется, что она согласится. Лена, может, и не самый уютный человек на свете, но равновесие в доме она смещает в приятную для Кела сторону. – Могу предложить тост с беконом и яйцом, а могу – без бекона и яйца.
Лена ухмыляется.
– Нет, я лучше поеду. Надо собраться на работу, а еще собак покормить и выпустить. Нелли там с ума сходит. Она совсем башку теряет, когда меня дома нет после отбоя, а сейчас уже небось половину мебели сгрызла. – Выбирается из кресла, складывает одеяло. – Заеду сюда по пути на работу? Отвезу Трей домой?
– Не уверен, – говорит Кел. Раздумывает, как же надо напугать мать, чтобы она такое вытворила с собственным ребенком. На миг, прежде чем успевает отвлечься мыслями, прикидывает, что́ могло бы заставить его или Донну так поступить с Алиссой. – Я лучше сперва разберусь тут кое с чем.
Лена бросает сложенное одеяло на спинку кресла.
– А я-то надеялась, что к утру у вас тяму прибавится, – произносит она.
– Ничего дурацкого не натворю.
Лена взглядом сообщает, что мнения на этот счет могут быть разные, но помалкивает. Стаскивает с запястья резинку, собирает волосы в хвост.
– Значит, не везу ее домой.
– Может, погодя. Ничего, если я гляну, как день сложится, и позвоню вам?
– Валяйте в свое удовольствие.
– Если надо будет, чтоб вы тут еще раз переночевали, – говорит Кел, – пойдете навстречу? Я б сгонял в город и добыл надувной матрас, чтоб вам не пришлось опять в кресле.
Лена ошарашивает его хохотом.
– Ну вы даете, – говорит она, – ну вы и фрукт, я вам скажу. И время подгадываете говенно. Позже обсудим. Когда все болеть перестанет, тогда и посмотрим. – Обувается, натягивает куртку и направляется к двери.
Кел дожидается, чтоб отъехала ее машина. Затем прогуливается по саду. Никаких признаков вторжения не видит, но он не нашел бы их в любом случае. Повсюду следы ночного ветра. Листья щедро разбросаны по траве, их навалило высоко вдоль стен и изгородей; ободранные, но не побежденные стоят нагие деревья. Под окнами землю выскребло дочиста.
Возвращается в дом, принимается готовить завтрак. Запах жарящегося бекона вытягивает Трей из спальни, босую и растрепанную. Отек на губе чуть спал, но глаз в дневном свете смотрится еще зрелищнее, а на скуле возник синяк, которого вчера Кел не заметил. Худи и джинсы заляпаны потеками и пятнами засохшей крови. Кел смотрит на нее и понятия не имеет, что с нею делать. При мысли о том, чтобы выслать ее из этого дома, хочется забаррикадироваться тут и сидеть, высунув ружье в окно – на случай, если кто-то за Трей явится.
– Как ты? – спрашивает.
– В говно. Все болит.
– Ну, это ясно, – говорит Кел. От того, что она ходит и разговаривает, ему становится настолько легче, что он едва дышит. – В смысле, помимо этого. Спала нормально?
– Ага.
– Голодная?
У малой такой вид, будто собирается отказаться, но запах сильнее ее.
– Ага. Ужасно.
– Завтрак будет через минуту. Садись.
Трей садится, зевая и морщась, от зевка больно губе. Наблюдает, как Кел обжаривает бекон и мажет тост маслом. Сидит она так: плечи высоко, вес перенесен на ноги, и это ему напоминает, как она, бывало, стояла, когда только начала сюда приходить, – готова бежать.
– Еще обезболивающее надо? – спрашивает Кел.
– Не.
– Не? Что-то болит сильнее, чем вчера вечером?
– Не. Все шик.
С таким-то лицом сейчас тем более не разобрать, что там у нее на уме.
– Вот, – говорит он, ставя тарелки на стол. – Режь помельче и старайся губу не задевать. От соли щипать будет.
Трей не обращает внимания и набрасывается на еду, осторожно поглядывая на Кела. Руке лучше; Трей держит вилку неуклюже, стараясь не гнуть пальцы, но рука действует.
– Мисс Лена уехала несколько минут назад, – говорит Кел. – Ей надо на работу. Может, вернется попозже, посмотрим.
Трей выпаливает:
– Простите, что пришла. Не соображала.
– Нет, – говорит Кел, – все ты правильно сделала.
– Не. Вы мне сказали больше не приходить.
Все взаимоотношения Кела, казавшиеся прошлым вечером совершенно открытыми и уравновешенными, словно бы вывихнулись, стоило чуть отвлечься. Фиг с ним, с Бренданом Редди. Настоящая загадка, ключ к которой Кел мечтал бы сейчас получить, в том, как, вроде бы поступая правильно, он ухитряется облажаться во всем.
– Ну, – говорит он, – это ж чрезвычайная ситуация. Другое дело. Все правильно решила.
– Я уйду скоро.
– Не спеши. Прежде чем ты уйдешь, нам надо решить, как мне поступать дальше. – Трей смотрит непонимающе. – Насчет того, что вчера случилось. Хочешь, я вызову полицию? Или органы опеки, как они у вас тут называются.
– Нет!
– Опека не бабайка, малая. Найдут тебе, где безопасно перекантоваться. Может, маме твоей помогут.
– Не нужна ей помощь.
Малявка глядит свирепо, нож держит так, будто собирается пырнуть им Кела.
– Малая, – говорит он миролюбиво, – то, что мать с тобой сделала, нехорошо.
– Она так никогда раньше. В этот раз так, потому что ее заставили.
– А если опять заставят?
– Не заставят.
– Чего это? Ты усвоила урок и теперь будешь паинькой?
– Не ваше дело, – бросает Трей, смотрит дерзко.
– Прошу тебя, малая. Мне надо понять, как тут поступить.
– Не надо тут никак поступать. Если позвоните в опеку, я им скажу, что это вы сделали.
Не шутит.
– Лады, – говорит Кел. Видя, какую бузу она подняла, он чуть не слабеет от облегчения. Начав сегодня день, он боялся встречи с ней: вдруг ее раздавило изнутри и он увидит лишь оболочку девчонки, взгляд сквозь него, а ее саму, спотыкающуюся, придется водить за ручку и напоминать, что кусок у нее во рту нужно прожевать. – Никакой опеки.
Трей пялится на него еще минуту. Похоже, верит, поскольку вновь принимается за еду.
– Я знаю, что вы мне херню наговорили. Про Брена и Шотландию. Чтоб я отвалила и оставила вас в покое.
Кел сдается. Что б ни пытался сделать, все без толку.
– Ну да, – говорит. – Дони меня послал куда подальше. Но и насчет “отстань от меня” я тебе херню гнал. Если по-честному, меня ты не напрягаешь. Мне с тобой нравится.
Трей вновь смотрит на него.
– Не нужны мне ваши сраные деньги.
– Я знаю, малая. Я и не думал так никогда.
Она замирает, заново обустраивая мысли о сказанном. Лицо у нее расслабляется, и это цепляет Кела где-то под грудиной.
– А чего тогда вы мне ту херню наговорили? – спрашивает она.
– Да господи боже мой, малая. Думаешь, никто не заметил, что́ мы с тобой замышляем? Меня предупредили, чтоб я бросил это дело. И как раз вот этого, – он показывает вилкой на лицо Трей, – я стремился избежать.
Трей нетерпеливо дергает плечом.
– Да ерунда. Все будет шик.
– В этот раз будет. Потому что они маму твою подговорили, а она сделала то, что, как ей кажется, их устроит. В другой раз они тобой займутся сами. Или мамой твоей. Или твоим братиком и сестренками. Или мной. Это серьезные ребята, у них серьезные дела. Они хуйней не страдают. Они тебя не били, потому что внимания к убитому ребенку им не надо, но если придется – убьют.
Малая моргает часто-часто. Поглощает еду, уткнувшись лицом в тарелку.
– Иисусе, малая, – говорит Кел, внезапно чуть не взрываясь, – какого ляда должно случиться, чтоб ты это выкинула из головы?
Трей говорит:
– Когда я узнаю. Железно. А не всякую хренотень, которую придумывают, чтоб от меня отделаться.
– Да? Ты этого хочешь? Просто знать наверняка?
– Ага.
– Ага, так не бывает. Если узнаешь наверняка, что Брендан сбежал, ты захочешь выяснить почему, а потом и найти его. Если наверняка узнаешь, что его кто-то выкурил, захочешь с ними разобраться. Вечно будет еще что-то впереди. Надо уметь остановиться.
– Я знаю. Когда…
– Нет. Остановиться надо сейчас. Ты глянь на себя. Если им придется еще раз за тебя взяться, что они сделают? Остановиться надо сейчас.
Трей обращает к нему лицо, и кажется, что она тонет.
– Я хочу остановиться сейчас. Я устала адски от этого. Сначала, когда только пришла сюда, чувствовала как вы говорите: вечно буду так. А сейчас я просто хочу, чтоб всё закончилось. Хочу никогда про это не думать уже. Хочу свою жизнь, как раньше. Но что б там ни случилось с Бренданом, он заслуживает того, чтобы кто-то знал. Хотя бы чтоб кто-то один знал.
Вплоть до этой минуты Кел не был уверен, сознает ли она величину вероятности того, что Брендан мертв. Они сидят и слушают, как сказанное оседает в щелях комнаты.
– Тогда я и остановлюсь, – говорит Трей. – Когда я узнаю.
– Что ж, – произносит Кел, – вот, пожалуйста. Ты спрашивала про кодекс. Это его начало. – Он смотрит в это избитое, непонимающее лицо и чувствует, как в горле у него густеет от всего того, что у малой только-только начинается, – от мысли о реках, какие ей предстоит преодолевать, а она их еще даже не видит за горизонтом. – Доедай завтрак, – говорит, – пока не остыл.
Трей не шевелится.
– Так вы мне поможете? Или нет?
– Если по правде, – говорит Кел, – не знаю пока. Сперва мне надо найти людей, которые вчера наведывались к твоей маме, и потолковать с ними. Как разберусь с этим, я либо узнаю, что случилось с твоим братом, либо хотя бы пойму, удастся ли разбираться дальше, – и так, чтоб нас при этом не грохнули.
– А если не удастся?
– Не знаю. Мы пока не добрались до этого.
Не похоже, что Трей удовлетворена таким ответом, но она начинает собирать желток с тарелки тостом.
– Скажи мне вот что, – продолжает Кел. – Думаешь, это Дони твою маму заставил?
Трей фыркает.
– Не. Она б его послала.
– Ага, тоже так думаю. Но эти ребята заявились через два дня после того, как ты поговорила с Дони. Это не совпадение.
– Вы сказали, если я поговорю с Дони, вы не в игре.
– Ну да, – говорит Кел. – Но все меняется. Как ты к нему подобралась?
– Мамка у него ездит на мессу в полдевятого в город, каждый день, – сообщает Трей с набитым ртом. – Ее подвозит Святой Майк. Я подождала в изгороди у Майка в переулке, пока его машина не уехала, а потом прошла через поля у Франси Ганнона к заднему крыльцу Дони.
– Видела кого-нибудь по дороге туда или обратно?
– Не. Но меня кто-то мог заметить, чё. Из окошка. Тут ничего не поделаешь, только идти быстрее.
– Слушай, – говорит Кел. Встает, собирает тарелки, относит в мойку. – Я уеду на чуть-чуть. Ненадолго. Одна тут нормально побудешь?
– Ага. Каэшн.
Малой это все, похоже, не очень нравится.
– Никто не знает, что ты здесь, – говорит Кел, – поэтому не волнуйся. Дверь я запру на всякий случай. Если кто явится, пока меня нет, не открывай, не выглядывай в окно. Сиди тихо, пока не уйдут. Поняла?
– Вы опять с Дони будете толковать?
– Ага. Заскучаешь? Хочешь книжку или что-то?
Трей качает головой.
– Прими ванну, если хочешь. Смой с себя вчерашнее.
Малая кивает. Кел догадывается, что мыться она не пойдет. По ней не скажешь, что она справится с чем-то настолько сложным. Встать и позавтракать – уже утомительно: внезапно на лице у нее проступает измождение, для ребенка совершенно противоестественное, веко на здоровом глазу обвисает, от носа ко рту пролегают глубокие складки. Она впервые немножко похожа на свою мать.
– Просто отдохни, – говорит он. – Ешь тут что хочешь. Я скоро.

 

Кел отправляется к Дони тем же путем, что и Трей, – проселками через поля Франси Ганнона. Ветер обломал на деревьях ветви и раскидал их, растрепанные и расщепленные, по дорогам; в долгом золотом осеннем свете эти палки смотрятся умышленной зловещей жатвой. Кел собирает те, что покрупнее, и оттаскивает в канавы. Понимает, что, по идее, должен чувствовать себя уставшим, но ничуть. Прогулка и прохладный воздух вытрясают боль из мышц, а все та же головокружительная ясность по-прежнему держит его на плаву. На уме у Кела исключительно Дони.
Фермеры, видимо, уже покончили с утренними трудами и разошлись завтракать; Келу не попадается никто, если не считать овец Франси, – они замирают на полужёве и пронзают его непроницаемыми взглядами, пока он шагает мимо, а потом обескураживающе долго смотрят ему вслед. У задней каменной изгороди Дони Кел все равно оказывается раньше, чем можно было б ожидать от человека его возраста и габаритов, – просто на случай, если соседи глянут в окно или Франси решит разобраться, отчего парализовало его овец.
Сад Дони – заброшенный клок земли, заросший травой, с разбросанной ветром пластиковой садовой мебелью, добытой, судя по ее виду, на распродаже в супермаркете. Кухня в окне пустынна. Кел отщелкивает замок на задней двери скидочной карточкой любимой чикагской кулинарии, неспешно и аккуратно открывает, входит.
Тишь да гладь. Кухня старая, видавшая виды и яростно отдраенная, клеенка на столе и линолеум усталые до глянца. Из крана медленно подкапывает.
Кел тихо проходит через кухню и по коридору. Дом сумрачен, здесь мощно пахнет цветочным чистящим средством и сыростью. Мебели перебор, в основном это унылая, покрытая лаком сосна, от времени приобретшая пошлый оранжевый оттенок, а также перебор обоев, а на них – перебор узоров. В гостиной на каминной полке в груди чудаковатого на вид Иисуса мерцает тусклый красный свет, Иисус показывает на него пальцем и укоризненно улыбается Келу.
Кел поднимается по лестнице, стараясь держаться у края, и вес переносит постепенно, однако ступеньки скрипят все равно. Останавливается, прислушивается. Единственный звук – приглушенный сосредоточенный храп из какой-то спальни.
Комната Дони, за вычетом сосновой мебели, не имеет с остальным домом ничего общего. Почти все поверхности завалены грязной одеждой и коробками с видеоиграми. Одну стену занимает телевизор размером с витрину, на второй первоклассная аудиосистема, колонки от нее выпирают во всех углах, как перекачанные мышцы. В воздухе можно топор вешать от напластованных запахов пота, сигаретного дыма, пивного пердежа и засаленных простыней. В самой гуще всего этого размещается Дони, ничком разметавшийся на постели, в майке и трусах, украшенных Приспешниками.
Кел в три шага пересекает комнату, упирается коленом Дони в поясницу, хватает его за жирный загривок и сует лицом в подушку. Держит, пока сопротивление Дони не приобретает оттенок отчаяния, после чего вскидывает ему голову и дает сделать одиночный долгий вдох. Затем повторяет процедуру. Еще и еще раз.
В третий раз Дони всплывает, вдыхая со стоном. Кел наваливается ему на спину, отпускает шею и выкручивает руку за спину. На ощупь Дони напоминает гидрокостюм, накачанный пудингом.
– Говнюк тупой, – говорит он Дони на ухо. – Трындец тебе.
Дони сипит и извивается, наконец ухитряется выкрутить голову и глянуть на Кела. Первым делом по лицу его пробегает облегчение. Не этого Кел добивается. Страх – то немногое, что способно разогнать хомячковое колесико Дони. Если он крепче боится кого-то другого, нежели Кела, это нехорошо. К счастью, Кел в подходящем настроении, чтобы это исправить.
– Брендан Редди, – произносит он. – Излагай.
– Не знаю, чего…
Кел открывает ящик прикроватного столика, сует туда пальцы Дони и захлопывает. Дони воет, Кел тычет его лицом в подушку.
Ждет, пока Дони довоет, после чего ослабляет хватку, чтобы гаденыш мог повернуть голову.
– Знаешь, что я хочу себе на Рождество? – говорит он, глядя Дони в лицо. Тот пыхтит и поскуливает. – Хочу, чтобы вы, отморозки, перестали быть такими, мать вашу, предсказуемыми. Я сыт по горло этими твоими “о-о-ой, ну я нинаю, чего вы, не слыхал никогда о таком”. Отлично ты знаешь, чего я. Я знаю, что ты знаешь. Ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь. Но все равно, Дони, все равно ты лезешь с этой херней. Иногда мне кажется, что хоть раз еще услышу – уже не смогу держать себя в руках.
Он отпускает Дони, слезает с кровати, опрокидывает стул, чтобы стряхнуть с него на пол горку мерзких спортивных костюмов.
– Прости, что взваливаю на тебя свои проблемы, – говорит он любезно, подтаскивая стул к кровати. – Но то и дело все вроде как напирает чуть больше, чем мне б хотелось.
Дони с трудом усаживается, подносит пальцы к лицу и дует на них сквозь зубы. Между майкой и трусами вываливается плюха бледного волосатого живота. Ссадина от встречи с Мартовой клюшкой для хёрлинга зажила лишь отчасти. Тяжелая у Дони выдалась пара недель в смысле побоев.
– Хорошо выглядим, сынок, – говорит Кел.
– Руку, блядь, больно, – возмущенно орет Дони.
– Забей. Нам тут кое-что обсудить надо.
– Ты, бля, сломал ее.
– Уй, – говорит Кел, подаваясь вперед, чтобы глянуть на пальцы Дони; они распухают, глубокие красные отметины быстро багровеют, средний палец выгнут под интересным углом. – Небось если наступить на них, больно будет копец как.
– Какого хера тебе надо, чувак?
– Иисусе Христе, сынок, ты прогулял школу, когда там английскому учили? Брендан Редди.
Дони прикидывает, не уйти ли ему опять в режим “ничего не знаю”, оценивает Кела и передумывает. Вид у Дони не то чтоб напуганный, но несколько оживленнее обыкновенного, что для людей его сорта одно и то же.
– Ты вообще кто, чувак? Ты в деле? Или легаш? Или что?
– Как и говорил уже, я просто мужик, которому недостает хобби. Содержание этой беседы я никому передавать не собираюсь, если это тебя парит. Ты, главное, не беси меня.
Дони проводит языком по губе изнутри, там, где ее придавило подушкой к зубам, и разглядывает Кела плоскими блеклыми глазами.
– Тебя еще немножко поубеждать? – спрашивает Кел. – У нас в запасе по крайней мере час. За час я могу оказаться очень убедительным.
– Зачем тебе про Брендана?
– Дай помогу тебе начать, – говорит Кел. – Брендан мутил метамфетаминовую кухню для твоих корешей из Дублина. Начнем с этого места.
– Мудачок этот думал, тут у него “Во все тяжкие”, – говорит Дони. – “Тут делов-то – из говна и веток, я тебе сам чистую дрянь могу гнать…” Обсос долбаный. – Кел следит за взглядом Дони – на случай, если у того где-то припрятано оружие, но Дони сосредоточен на своих пальцах. Рассматривает их так и эдак, пытается сгибать и разгибать, морщится.
– Ты, стало быть, не подпевал?
– Я им сразу говорил. Никчемный мудачок, а считает, что он хер с горы. Подставит.
– Надо было им тебя слушать, – соглашается Кел. – Всем нам проще жить было б.
Дони тянется к захламленному прикроватному столику. Кел швыряет Дони обратно на кровать.
– Не, – говорит.
– Мне покурить надо, чувак.
– Потерпишь. Не хочу я дышать этим говном, тут и так воняет. Ты пользу этим дублинским ребяткам приносишь или они тебя чисто для красоты держат?
Дони опять выпрямляется, оберегая больную руку.
– Я им нужен. В игре без местных никак.
– И наверняка они ценят тебя по достоинству. С Бренданом у тебя никаких дел нету?
– Помочь мудачку прибраться в том доме надо было, когда обустраивался. Добыть что надо. – Дони оголяет меленькие зубки, словно хочет укусить. – Слал меня со списком товара, как, бля, слугу.
– Что там, в списке-то?
– Судафед. Батарейки. Баллоны с пропаном. Генератор. Есть, сэр, нет, сэр, три полных мешка, сэр.
– Ангидрид?
– Не. Мудачок сказал, сам добудет, а я облажаюсь. – Дони ухмыляется. – Облажался-то он в итоге.
– Как?
Дони пожимает плечами.
– А я почем знаю? Слил слишком много, может. По-любому, Пи-Джей Фаллон засек и позвонил в Гарду. Мудачок-то небось отговорил его, чтоб не слали их к нему домой, но…
– Как так удалось?
– Пи-Джей головкой слабый. Что хочешь сойдет. – Дони гаденько скулит: – “Моя бедная мамочка, если меня загребут, она останется одна-одинешенька…” Только мудачок сболтнул Пи-Джею, где ангидрид прячет.
– А именно? В лабе?
– “В лабе”, – повторяет за ним Дони и щерится. – Развалюха в горах. Мудачок поклялся, что никто о ней не знает. Пи-Джей и дружки его пришли и все зачистили. Не только ангидрид. Генератор, батарейки, все подряд, что дельное. Сотен на пять, а то и шесть, легко.
Спрашивать, кто они, дружки Пи-Джея, незачем. Март, этот ебила-всезнайка, он и впрямь всё это знал – или почти всё. И пока Кел болтал про крупных кошек, пока шастал по округе с невинными вопросами насчет электрики, Март отчетливо понимал, кого и зачем они оба ищут.
– Дублинские ребята проведали? – спрашивает.
Дони ухмыляется.
– Ага.
– Как?
– Нинаю, чувак. Может, заслали кого посмотреть, проверить, впрямь ли оно такое надежное, как мудачок им сказал. – Оскал у Дони ширится. Ему поразительно легко в этом разговоре – после того, как он к нему привык. Такие, как Дони, Келу попадались – люди, едва замечающие боль или страх, куда там еще что-то, словно эмоции у них так толком и не отросли. Никто из них ничью жизнь никак не украсил. – Мудачок-то чуть не обосрался. Надо думать, надеялся под ковер замести, что его обдурили. Попытаться добыть налички, чтоб заменить всю снарягу, пока не разнюхали.
– А они что?
– Велели встречу назначить. С ним.
– Где?
– В том доме.
– Зачем?
– Навешать ему, видать. За то, что он гондон тупой и внимание привлекает. Да только мудачок не явился. Сдриснул.
Взгляд Дони вновь тянется к сигаретам на прикроватном столике. Кел щелкает пальцами у него перед лицом.
– Сосредоточься, Дони. Это все, что они с ним сделали бы? Навешали?
– Если заплатит, да. Они хотели, чтоб он на них работал.
– Он это знал?
Дони пожимает плечами.
– Идиёт этот жопу от пальца не отличал. Не по зубам ему, а он брался, понимаешь, да? Хочешь с такими ребятками работать – соображай. Не в химии, блядь. А по жизни.
– Ты на встрече был?
– Не. Другие дела.
Означает, что его не звали, и тогда он не в курсе, правду ли ему дублинские пацаны сказали насчет того, что Брендан не явился. Брендан был оптимистом – выскакивал за дверь, считая, что сейчас все радостно наладит обратно, а что все не так, понял слишком поздно. Кел говорит:
– Дублинские пацаны тебя спрашивали, куда он мог деться?
– А я откуда знаю? Я ж ему не нянька.
– Они его ловили? Поймали?
Дони качает головой.
– Я не тупой, чувак. Я не спрашивал.
– Брось, Дони. Насколько они были злые?
– А ты, бля, как думаешь?
– Ясно. Считаешь, они бы просто дали Брендану свалить в закат?
– Не хочу знать. Знаю одно: они мне велели страху нагнать на то старичье. Чтобы рты на замке держали точно и в наши дела больше не лезли.
– Овцы, – произносит Кел. Дони вновь лыбится – улыбка эта непроизвольная, как судорога. – Надо думать, удовольствие получил. Наконец-то хоть как-то дали Богом данные таланты проявить.
– Да просто делаю свое дело, чувак.
Кел смотрит на Дони – тот сидит на краю кровати, пухлые коленки врастопырку, ощупывает сломанный палец, посматривает испытующе на Кела. Дони что-то недоговаривает.
Брендан ему не нравился нисколько – и его можно понять. Дони ишачил на эту банду невесть как долго, а тут вдруг такой Брендан, чванный пацан с грандиозными планами, и Дони приставляют к нему мальчиком на побегушках. Ему надо было убрать этого умника, и Келу что-то отчетливо подсказывает: Дони предпринял шаги к тому, чтобы это произошло. Может, сказал Брендану, что на той встрече ему далеко не только навешают, напугал его до икоты и подтолкнул к тому, чтобы Брендан слинял. А может, просто сопровождал Брендана на встречу и выбрал безлюдный отрезок дороги.
Кел раздумывает, не вытянуть ли всю историю из Дони, который взялся выковыривать войлок у себя из пупа. Решает, что не стоит, – просто потому, что сейчас ему на самом деле плевать на судьбу Брендана Редди. Ему необходимо ровно столько этой истории, чтобы понять, кто заставил Шилу избить Трей и почему. Остальное может подождать.
– А когда дело свое ты сделал, – говорит он, – все вернулось в норму.
– Ага. Пока ты не начал в это лезть. Я, бля, хочу курить, чувак.
– Кстати, о людях, которые лезут, – говорит Кел. – Трей Редди.
Губа у Дони вздергивается.
– А что с ней?
– Она пришла тебя повидать на днях, поспрашивать о Брендане. А потом кто-то ее довольно сильно избил.
Тут Дони ухмыляется.
– Поделом. Сучка эта и так уродина была всегда.
Кел бьет его в живот так быстро, что Дони не успевает заметить. Складывается пополам и падает на кровать, сипя, а следом срыгивая.
Кел ждет. Не хочется, чтобы Дони вынудил его на второй удар: всякий раз, когда приходится к этому парню прикасаться, Кел не уверен, сумеет ли остановиться.
– Давай еще раз, – говорит он, когда Дони наконец удается сесть, утирая слюну с подбородка. – Не промахнись. Трей Редди.
– Пальцем не трогал.
– Я знаю, что ты не трогал, дубина. Ты сказал кому-то, что она у тебя была. Твоим дублинским корешам?
– Не, чувак. Ни слова никому.
Кел заносит кулак. Дони отпрыгивает задницей по кровати и скулит, позабыв, что руку нагружать нельзя.
– Не-не-не, погоди. Я, бля, ничего не говорил. Честно, чувак. Зачем мне? Насрать мне на нее. Послал подальше, и все – забыл. Точка. Богом клянусь.
Кел распознает эту особую уязвленность, какая прет из хронического вруна, которого в кои-то веки обвинили в чем-то, чего он действительно не делал.
– Ладно, – говорит Кел. – Кто-то еще ее тут видел?
– Нинаю, чувак. Я не проверял.
– На дублинских пацанов еще кто-то работает тут?
– В Арднакелти неа. Пара человек в городе, один в Лиснакарраге, один в Нокфаррани.
Неувязочка в том, что этого Дони может и не знать, особенно если дублинские пацаны подозревают, что от него хлопот из-за Брендана прибавилось. Если у них тут кто-то за Дони присматривает, Дони точно не в курсе. Кел жалеет, что не подождал ночи и не нашел способа выловить Дони вне дома, а не вот так, наспех, но теперь уж поздно.
На прикроватном столике у Дони, среди пепельниц, пакетиков с травой, киснущих кружек и оберток от батончиков, два телефона – здоровенный глянцевый распальцованный “айфон” и паршивенький маленький фуфлофон. Кел берет одноразовый, лезет в телефонную книгу, там полдесятка имен. Подносит экран Дони.
– Кто старшой? – Дони пучит на него глаза. – Или я просто всех могу обзвонить и сказать им, откуда взял их номера.
– Остин старшой. Из тех ребят, которые сюда ездят, по-любому.
Кел вбивает номер Остина и остальные к себе в телефон, присматривая за Дони – на случай, если тот решит выделываться.
– Да? И собирается ли Остин сюда в ближайшее время?
– Тут, типа, не по расписанию, чувак. Они мне звонят, когда я им нужен.
– А Остин какой?
– Ему мозги крутить не стоит, – говорит Дони. – Верь слову.
– Не собираюсь я никому ничего крутить, сынок, – говорит Кел, бросая телефон на прикроватный столик, тот попадет в пепельницу и поднимает унылое облачко пепла. – Но иногда жизнь складывается иначе. – Он встает и отрясает со штанов то, что налипло на них со стула. Такое ощущение, что ему потребуется обеззараживающий душ. – Можешь теперь доспать.
– Я тебя убью, – уведомляет его Дони.
Плоские глазки сообщают, что так он и сделает – если не облажается.
– Не, не убьешь, дубина, – говорит Кел. – Попробуй – и у тебя тут десяток следаков по всей округе набежит, допросят всех и каждого к едрене фене за любую муть, которая в этих местах творится. Как думаешь, что кореша твои дублинские с тобой сделают, если ты этот говносмерч обрушишь на их головы?
Дони, может, и туп как пробка почти во всем, но причудливые пути возникновения неприятностей отслеживает мастерски. Вперяет в Кела взгляд незамутненной лютой ненависти, какая возможна только в человеке, угрозы не представляющем.
– До скорого, – произносит Кел. Направляется к двери, пиная в сторону тарелку с окаменевшим кетчупом. – И прибрался бы ты, Христа ради. Мама твоя мирится с этим? Белье поменяй, козел.

 

По пути домой Кел долго и славно бродит по проселкам за полями Франси Ганнона, заинтересованно разглядывая обочины и проверяя, не следит ли кто за домом Дони. У него припасена история про потерянные солнечные очки, если кто-то решит выяснить, но попадается ему только Франси Ганнон – он дружелюбно машет Келу рукой и выкликает что-то невнятное, шагая куда-то с ведром, тяжелым на вид. Кел машет в ответ и продолжает искать, но не слишком целеустремленно, чтобы Франси не решил прийти на выручку.
Заключив, что вокруг все чисто – по крайней мере, сейчас, – Кел отправляется домой с нарастающей досадой – скорее на себя, чем на кого-то еще. В конце концов, он с самого начала прикидывал, что под Мартовой клоунадой мужлана-потешника таится много чего другого, однако так и не собрал все воедино, что для человека его ремесла непростительный уровень бестолковости. Надо полагать, за Мартову опеку стоит быть ему благодарным, даже если Март в основном стремился не дать Келу навлечь на округу еще больше бед, но Кел не шибко обожает, когда его выставляют дураком.
Утро задается расточительно красивым. Осеннее солнце придает зелени полей невозможную, мифическую яркость и превращает глухие проселки в залитые светом тропы, где за каждым поворотом среди дрока и куманики можно встретить тролля с его загадкой или прелестную деву с корзинкой. Чтобы все это оценить по достоинству, у Кела нет настроения. Кажется, именно эта особая красота и породила морок, что убаюкал Кела до отупения, превратил его в крестьянина, который таращится, разинув рот, на горсть золотых монет у себя в руках, пока золото не обернется мертвой листвой прямо у него на глазах. Случись что-то подобное где-нибудь среди унылых пригородных скоплений типовых домов и выверенных по линейке газонов, мозги б остались при Келе.
Надо потолковать с Остином. Тот, похоже, мужик прикольный. Правда, если он старшой, даже региональный, тут вероятность покрепче половины на половину, что он расчетливый подвид психопата, а не буйный бешеный. В таком случае, в отличие от многих других, Кел считает, что это плюс. Если удастся убедить Остина, что Трей угрозы не представляет, Остин, скорее всего, отставит свою кампанию по замалчиванию как излишне рискованную, а не дожмет чисто ради потехи. Есть даже некоторая вероятность, что Келу удастся уговорить Остина выдать Трей хоть какой-то ответ в обмен на гарантированную тишь да гладь. Впрочем, чтобы раскусить Остина как следует и выкрутить ему руки, Келу все же надо увидеться с ним лично. Придется позвонить и назначить встречу, стратегию выстраивать на лету в зависимости от того, что обнаружится, и надеяться, что встреча сложится лучше, чем у Брендана.
Дом и сад выглядят такими же, какими были, когда он уходил, грачи радостно занимаются своими делами, болтают и прочесывают траву в поисках жуков, невозмутимые. Кел отпирает входную дверь как можно тише, полагая, что малая, вероятнее всего, легла спать, и заглядывает в спальню. Постель пуста.
Кел разворачивается, в голове сразу битком полностью сложившихся сценариев похищения. Увидев, что дверь в уборную заперта, он переключается на другие картинки: малая лежит на полу, с кровотечением в потрохах. Уму непостижимо, как он не притащил ее вчера вечером в больницу.
– Малая, – говорит он под дверью уборной. – Все нормально?
Тошный миг спустя Трей тянет дверь на себя.
– Вы, нахер, пропали! – рявкает она.
Аж искрит от нервов. Кел тоже.
– Я поговорил с Дони. Ты хотела этого или нет?
– Что он сказал?
Вспышка ужаса у нее в глазах выжигает в Келе досаду.
– Ладно, – говорит он. – Дони сказал, что твой брат действительно спутался с пацанчиками из Дублина. Не торговал, тут ты была права, но намеревался варить для них мет. Да облажался – просрал их материалы. Хотел встретиться с ними и все исправить, а дальше Дони о нем не слышал.
Кел не уверен, не перебор ли что-то или все это для Трей, но не собирается больше ограждать ее, скрывая что бы то ни было, – вон как славно это получилось в прошлый раз. Малая имеет право, оплаченное и вколоченное в нее, услышать все честные ответы.
Сказанное она впитывает с сосредоточенностью, от какой перестает дергаться.
– Дони правда так и сказал? Сейчас без вранья?
– Без вранья. И я вполне уверен, что и он мне не загонял. Не знаю, все ли он сказал, но то, что сказал, – похоже, правда.
– Вы его побили?
– Ага. Но несильно.
– Надо было отмудохать, – постановляет Трей. – Сплясать на голове у него.
– Да понятно, – бережно говорит Кел. – Я б и рад бы. Но нам ответы нужны, а не канитель.
– Надо поговорить с ними, с ребятами из Дублина. Поговорили?
– Малая, – произносит Кел, – угомонись. Собираюсь. Но сперва прикинем, как это сделать лучше всего, чтоб ни ты, ни я не огребли пулю в башку.
Трей обдумывает сказанное, обкусывая заусенцы на большом пальце, морщится, зацепив губу. Наконец говорит:
– Марта Лавина видели?
– Нет. А что?
– Приходил сюда, вас искал.
Кел хмыкает и мысленно пинает себя. Ну конечно же, Март засек Ленину машину и потопал прямиком сюда, вынюхивая трюфели сплетен, в тот же миг, как возможность представилась.
– Видел тебя?
– Не. Я его засекла и спряталась в сортире. Обошел дом кругом, когда вы дверь не открыли. Я слышала. Проверял окна. Я видела его тень.
При этом воспоминании малая опять начинает подергиваться от адреналина.
– Что ж, – умиротворенно говорит Кел, – хорошо, что у меня в туалете шторка на окне. – Снимает куртку, вешает на крюк за дверью, двигается тихо-спокойно. – Знаешь, зачем я его закрыл вообще? Из-за тебя. Еще до того, как мы познакомились. Я знал, что за мной кто-то подглядывает, и повесил простыню, чтоб там, где надо, быть одному. Вот и тебе пригодилось. Прикольно как все поворачивается, а?
Трей дергает одним плечом, но трясется меньше.
– Я знаю, чего Марту надо, – говорит Кел, – и к тебе это не относится. Он увидел машину мисс Лены и хочет узнать, сошлись мы с ней или нет.
У Трей такое лицо, что Кел расплывается в улыбке.
– И как?
– Не. И так выше крыши всякого, чтоб еще и это поверх. Хочешь чего-нибудь? Перекусить, может?
– Хочу вот на это поглядеть. – Малая показывает на свое лицо. – Зеркало есть?
– Сейчас выглядит куда хуже, чем есть. Отек сойдет через день-другой.
– Я знаю. Посмотреть хочу.
Кел отыскивает в шкафу зеркало, перед которым стрижет бороду, вручает его Трей. Она усаживается с ним за стол и долго разглядывает себя, поворачивая голову так и эдак.
– Все еще можно узнать, поправит ли тебе врач губу, – говорит Кел. – Чтобы шрама не осталось. Скажем, что ты с велика упала.
– Не. Пофиг мне на шрамы.
– Это понятно. Но, может, потом передумаешь.
Кел счастлив: малая одаряет его полномасштабным взглядом “ну ты и недоумок”.
– Лучше пусть я выгляжу типа “отвали подальше”, чем красоткой.
– Думаю, с этим у тебя все путём, – заверяет ее Кел. – Тебе придется показаться людям на деревне. Пока синяки не сошли.
Трей резко вскидывается от зеркала.
– Не пойду я туда.
– Пойдешь, пойдешь. Кто б там ни велел твоей маме это сделать, надо показать, что она послушалась. Вот почему она тебя в основном по лицу: чтоб знали. Надо, чтоб тебя увидел тот, кто донесет.
– Типа?
– Если б я знал, – отвечает Кел. – Сгоняй к Норин. Купи хлеба или чего-то. Дай ей хорошенько на тебя полюбоваться, ходи так, будто у тебя все болит. Уж от Норин-то разлетится по округе.
– У меня денег нет.
– Я тебе дам. Можешь принести хлеб сюда.
– У меня по правде все болит. Я так далеко не дойду.
Малая мятежно хохлится. Все в ней противится тому, чтоб выносить семейный сор к Норин.
– Малая, – говорит Кел, – ты хочешь, чтобы они вернулись и дожали?
Через секунду Трей отодвигает зеркало.
– Ясно, – говорит она. – Ладно. Только можно завтра?
Кел улавливает воронку усталости у нее в голосе и чувствует себя злодеем. Только потому, что малая по-прежнему хорохорится, он сдуру подумал, будто она целее, чем это сейчас вообще возможно.
– Ага, – говорит. – Конечно. Завтра вполне. Сегодня отдыхай.
– Можно я тут останусь?
– Конечно, – отвечает Кел.
Он сам крутил в голове варианты, как ей это предложить. Дони оказался бы балбесом эпических масштабов, если бы побежал к Остину ныть насчет их с Келом разговора, но Кел давным-давно усвоил: это ошеломляющее чудо природы – человеческую тупость – недооценивать нельзя никогда. А если вдруг случайно Остин все же имеет пригляд за Дони и Кела засекли, каждое слово их с Дони беседы уже известно. Кел вспоминает типов вроде Остина, которых знавал прежде, думает о том, что́ они способны вытворить с Трей, если им приспичит отыграться. Пока он не разберется как следует, что к чему, малая остается здесь.
Трей зевает, внезапно и вовсю, не обеспокоившись прикрыть рот.
– Я в хлам, – говорит она растерянно.
– Это потому что у тебя все болит, – объясняет Кел. – Тело расходует прорву энергии на выздоровление. Через пару минут мы тебя уложим.
Берет молоток, гвозди, стул и брезент, тащит все это к окну спальни. Трей идет за ним и падает на постель, будто кто-то подрезал ей жилы.
– Меня разок отлупили, когда мне было как тебе, – говорит Кел. Забирается на стул и прибивает брезент над окном.
– Мамка вас так?
– Не, – говорит Кел. – У мамы сердце было самое мягкое на весь город. Она бы и комара не пришлепнула.
– Папка?
– Не. В нем злобства тоже не водилось. Отец, когда объявлялся, привозил мне игрушечные машинки и конфеты, маме нашей – цветы, показывал мне карточные фокусы, пару недель был дома и уезжал опять. Нет, двое парней в школе. Я даже не помню с чего. Отделали хорошенько, правда. Два сломанных ребра, а лицо было как гнилая тыква.
– Хуже моего?
– Примерно так же. Больше синяков, меньше крови. Крепче всего я, правда, запомнил, до чего был потом уставший. Чуть ли не целую неделю я только и мог, что лежать на диване, смотреть телик да лопать то, что бабуля подтаскивала. Когда больно, устаешь вусмерть.
Трей осмысляет.
– Вы им сдачи дали? – спрашивает. – Парням, которые вас отлупили?
– Ага, – отвечает Кел. – Чуть погодя, потому что надо было вырасти и стать таким же здоровенным, как они, но в итоге все удалось. – Слезает со стула, дергает за брезент. Держится. – Вот. Теперь не придется прятаться в уборной, если кто-то объявится. Отдыхай на всю катушку. – Малая зевает еще раз, трет кулаком здоровый глаз и заматывается в простыни. – Спи крепко, – говорит Кел и закрывает за собой дверь.
Спит она четыре часа. Кел обдирает во второй спальне обои в неспешном, ровном ритме, чтоб без всяких случайных шумов. Пыль вьется и мерцает в солнечном свете, косо скользящем в оконные стекла. Среди сжатых полей перекликаются овцы, запоздалая стая гусей поднимает далекий гомон. Никто никого не ищет.
Назад: 17
Дальше: 19
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий