Искатель [litres]

Книга: Искатель [litres]
Назад: 19
Дальше: 21

20

Кел спит долго; спал бы и дальше, но Лена его будит. Первое движение вырывает из него рык боли, но постепенно мышцы худо-бедно расслабляются, и ему удается сесть, хоть он и морщится на дюжину ладов.
– Иисусе, – говорит Кел, медленно соображая, что к чему.
– Завтрак, – объявляет Лена. – Похоже, вы его не унюхали – с таким-то носом.
– Вы храпели, – уведомляет его Трей из-за стола.
– Что-нибудь стряслось? – спрашивает Кел. Болит у него везде, где ожидалось, но хоть голос звучит повнятнее. – Кто-нибудь приходил?
– Ничегошеньки, – отвечает Лена. – Ничего не видела, ничего не слышала, Нелли не шелохнулась, ни единого бандита подстрелить не удалось. Вставайте, позавтракайте. Ты тоже храпишь, – добавляет она, обращаясь к Трей, та взирает на Лену скептически.
Стол заставлен чуть ли не всей посудой, какая у Кела водится, и вся она наполнена снедью: бекон, яйца, башня тостов. Трей уже обжирается. Келу так давно никто не готовил завтрак, что получилось даже трогательнее, чем Лена, возможно, предполагала.
– Это все потому, что я не была уверена, справитесь ли вы сами хоть как-то, – поясняет она, смеясь над выражением у него на лице. – Вы, скорее всего, ни хрена не умеете готовить.
– Он умеет кролика, – говорит Трей с полным ртом. – И рыбу. Прям роскошно.
– Крольчатину я на завтрак не ем, – уведомляет Лена. У них с Трей, судя по всему, пока Кел спал, сложилось взаимопонимание. – Да и рыбу тоже. И не знаю ваших склонностей. Доверяю своим.
– Докажу вам как-нибудь, – говорит Кел, – если захотите. В знак благодарности. Когда все чуть-чуть уляжется.
– Давайте, – говорит Лена, которой явно нет дела до того, уляжется ли что-то в ее жизни и уж точно в жизни Кела. – Ешьте пока вот это, чтоб не остыло.
Завтрак хорош. Кел обнаруживает, что ему хочется всякого сочного соленого, а у Лены на это рука щедрая: она пережарила весь бекон, какой нашла в доме, а тосты намазаны маслом так, что с них аж капает. Идет дождь, не проливной, но настойчивый, долгими изгибистыми полотнищами; в полях под плоским серым небом коровы сбиваются в кучу и не поднимают голов от травы. У дня странный, непоколебимый покой военного времени, словно дом осажден так наглухо, что и думать об этом незачем, пока они не поймут, что же дальше.
– Вы с ее мамой поговорили? – спрашивает Кел, пока Трей в уборной.
– Поговорила, – отвечает Лена, сухо на него глянув. – Ей полегчало до того, что с вопросами она не полезла. Да только все равно Трей надо отправить домой поскорее. У Шилы и так забот полон рот, чтоб еще и об этом тревожиться.
– Ей нельзя отсюда уходить, пока я не возьму ситуацию в свои руки, – говорит Кел. – Трей взбесила кое-каких нехороших людей.
– И когда же вы собираетесь взять ситуацию в свои руки? – вежливо интересуется Лена. – Чисто из любопытства.
– Я этим уже занимаюсь. Намереваюсь сегодня среди дня. – Один вдумчивый телефонный разговор должен, по идее, заставить Остина обуздать его пацанов, пока они не встретятся и не уладят всё к общему удовольствию. Кел прикидывает, сколько наличных у него на счете – на всякий случай.
– Было б мило, – говорит Лена. – Сообщите, если понадобится подбросить вас в больницу.
– Можно попросить вас побыть тут немного? – спрашивает Кел, не обращая внимания на сказанное. – Мне надо выйти ненадолго, а малую я одну оставлять не хочу.
Лена вперяет в него долгий и не восторженный взгляд.
– Надо съездить глянуть, как там остальные собаки, – говорит она. – А после этого смогу заскочить. Но к часу мне на работу.
– Это навалом времени, – говорит Кел. – Спасибо. Ценю. – Келу кажется, что ничего главнее он не сказал и за все время их знакомства.
Лена оставляет Нелли с Трей – малая влюблена в эту собаку так, что валяется с нею на полу, забыв обо всем на свете. Трей, похоже, целиком восстановилась – психически, если не физически, пусть Кел и не готов этому доверять; ничего примечательного в сложившемся положении малая, судя по всему, не находит. Ее, похоже, полностью устроит, если они втроем продолжат в том же духе всю оставшуюся жизнь.
Неимоверно осторожно, не сразу и с матюками Кел ухитряется переодеться в чистое. Когда выходит из уборной, Трей пытается выучить Нелли переворачиваться лежа, употребляя для этого остатки бекона. Деньги на удачный исход этих усилий Кел ставить не стал бы, Нелли не кажется ему умнейшей собакой в округе, но у малой уйма настойчивости, а Нелли рада потакать ей, лишь бы не истощалось внимание к ней – и бекон.
– Нос у вас получше, – замечает Трей.
– По ощущениям тоже, – говорит Кел. – Вроде бы.
Трей описывает круги кусочком бекона, но Нелли на это лишь прыгает и клацает зубами.
– Бросите искать Брена?
Келу не хочется признаваться ей, что после вчерашней ночи бросить уже не удастся. Остин и его ребята не спустят им с рук то, что одного из них Трей подстрелила.
– Не-а, – говорит он. – Я не люблю, когда кто-то нарывается.
Ждет, что малая разразится вопросами о его планах расследования, но ей, похоже, большего от него и не надо. Она кивает и вновь принимается махать беконом у Нелли перед носом.
– Сдается мне, у тебя лучше получится дрессировать тех кроликов из морозилки, – говорит Кел. Ее будничное доверие трогает его так глубоко, что приходится сглотнуть. Сегодня утром Кел, похоже, сделан из зефира. – Оставь несчастную бестолковую собаку в покое и вымой посуду. Я одной рукой не справлюсь.
Когда Лена возвращается, уже почти одиннадцать. Примерно в это время Март обычно устраивает перерыв на чай. Кел забирает купленное вчера печенье и собирается в путь, пока соседу не взбрело в голову заявиться сюда самому. Он наверняка слышал выстрелы, хотя, возможно, не смог определить откуда. Кел желает дать Марту понять со всей ясностью, что не имеет к ним никакого отношения.
– Прими ванну, – говорит он Трей, уходя. – Полотенце я тебе оставил в уборной. Красное.
Трей отрывает взгляд от Нелли.
– Вы куда? – настойчиво спрашивает она.
– Дела есть, – отвечает Кел; Лена, устроившаяся рядом с Трей на полу, чтоб наблюдать, как продвигается обучение, молчит. – Вернусь через полчаса или около того. Помойся за это время уж пожалуйста.
– А иначе что? – с интересом спрашивает Трей.
– Хуже будет, – отвечает Кел.
Трей бестрепетно закатывает глаза и вновь берется за собаку.
Колено у Кела более-менее успокоилось, до Марта его хватит, хотя осталась хромота, которая, по ощущениям, сколько-то продержится. Отойдя по дороге достаточно, чтобы не видно было из окон, Кел прячется у изгороди от прямого дождя, меняет настройки в телефоне, чтобы скрыть свой номер, и звонит Остину – разумно предположить, что тот уже проснулся. Звонок переводится надменной женщине-автоответчику, ее голос кажется Келу разочарованным. Кел сбрасывает звонок, не оставив сообщения.
Дом Марта, притаившийся среди полей, за пеленой дождя смотрится серым и заброшенным, но Март с Коджаком открывают дверь.
– Эй, – здоровается Кел, протягивая печенье. – Ездил вчера в город.
– Батюшки мои, – говорит Март, оглядывая его с головы до пят. – Вы гляньте, кого принесло. Ты что с собой натворил вообще, Миляга Джим? Бандитос на тебя напали?
– Упал с крыши, – горестно отвечает Кел. Коджак обнюхивает его осторожно, поджав хвост, – остаточного запаха крови и адреналина чистая одежда не устранила. – Залез проверить черепицу после того ветра, но не так я ловок, как раньше. Нога сорвалась, и я рухнул.
– Хорош заливать. С Лены Дунн ты упал, – говорит ему Март, похохатывая. – Оно того стоило?
– Ой, дядя, брось, – говорит Кел и трет шею, застенчиво улыбаясь. – Мы с Леной дружим. Ничего такого.
– Ну уж какое оно там у вас ничего, оно уже две ночи кряду. Думаешь, мне глаза отказали, вьюноша? Или соображалка?
– Мы болтали. И все. Допоздна. У меня есть эти, как их, для гостей… надувные матрасы…
Март ржет так надсадно, что ему приходится уцепиться за дверной косяк.
– Болтали, а? Я и сам с женщинами болтал, бывало, в свое время. Скажу тебе так: никогда не позволял я им сироткой спать на надувном матрасе. – Уходит в кухню, машет Келу пачкой печенья, чтоб шел следом. – Заходи давай, чаю выпей, изложишь подробности.
– Она шарашит обалденную яичницу с беконом на завтрак. Вот и все подробности.
– Не похоже, что вы много чего наболтали, – говорит Март, включая чайник, выставляет чашки и заварник-далек. Коджак плюхается на свой коврик перед очагом, настороженно приглядывая за Келом. – Это братья ее тебя так отделали?
– Ой-ёй, – говорит Кел. – У нее есть братья?
– Ох божечки, еще какие. Три здоровенные обезьяны, башку тебе оторвут, как завидят.
– Блин, – говорит Кел. – Все же придется слинять отсюда, похоже. Извини за те двадцать дубов.
Март прыскает и сдается.
– Насчет тех ребяток не волнуйся. Им ума хватит не лезть промеж Леной и тем, чего она хочет. – Бросает в далека щедрую горсть чайных пакетиков. – Скажи мне одно, и ни слова больше: буйная она?
– Это ты лучше у нее спроси, – чопорно отвечает Кел.
– Постой-ка, – говорит Март, осененный мыслью, и косматые брови его взмывают, – так вот что с тобой стряслось, а? Лена тебя тюкнула пару раз? Я б решил, у ней будь здоров хук справа. Фетиш ейный такой, что ли?
– Нет! Иисусе, Март. Я просто упал с крыши.
– Дай-ка погляжу на тебя, – говорит Март. Подается вперед и рассматривает нос Кела под разными углами. – Я б сказал, он у тебя сломан.
– Я б тоже. Но нет, прямой. Ну или не кривее прежнего. Заживет.
– Уж пусть. Нельзя тебе красоту терять – а сейчас и подавно. А с рукой что? Ее тоже сломал?
– Не. Ключица, думаю, треснула. И коленкой приложился хорошо.
– Могло, конечно, и хуже быть, – философски изрекает Март. – Знаю я одного мужика из-под Баллимота, тот свалился с крыши, один в один как ты, да шею себе сломал. До сих пор в инвалидной коляске. Хозяйка евойная жопу ему подтирает. Тебе еще повезло. У врача был?
– Не, – отвечает Кел. – Ничего они мне толком тут не сделают, скажут только, чтоб отдохнул, а это я сам себе скажу бесплатно.
– Или Лена, – замечает Март, по лицу опять расползается ехидная улыбка. – Ей не понравится, если ты неисправный будешь. Лучше отдыхай и занимайся своим, чтоб опять быть на коне.
– Хосспидя, Март, – говорит Кел, давясь ухмылкой и заинтересованно глядя на свою ногу, пинающую ножку стула, – брось ты.
Под стулом лежит полотенце, закаменевшее от крови. Подняв взгляд, он вперяется в глаза Марту. Видит, как Март размышляет, не сказать ли, что у него кровь носом пошла, затем подумывает о неведомом прохожем, забредшем к нему в дом с таинственной раной. В конце концов не говорит ничего.
– Ну что, – произносит Кел после долгого молчания. – Вот же идиотом-то я себя чувствую.
– Ой, да нет, – великодушно успокаивает его Март. Наклоняется, подбирает полотенце, опираясь на спинку стула и кряхтя, неторопливо топает через всю кухню, кладет полотенце в стиральную машинку. – Незачем. Ну откуда ж тебе знать здешние ходы-выходы, ты ж чужак. – Закрывает дверцу стиральной машинки, смотрит на Кела. – Но теперь-то знаешь.
Кел говорит:
– Расскажешь, что случилось?
– Отцепись, – бережно и решительно говорит Март тем самым голосом, каким Кел сотню раз сообщал подозреваемым, что они дошли до конца, туда, где выбора не остается, где нет больше ни пути, ни борьбы. – Ступай домой к ребенку и скажи ей, чтоб отцепилась. Больше ничего тебе делать не надо.
– Она хочет знать, где ее брат.
– Тогда скажи ей, что он сгинул да похоронен. Или скажи, что утек, если тебе так больше нравится. Что угодно, лишь бы отцепилась.
– Я пробовал. Она хочет знать точно. Вот как у нее. Не отступится. – Март вздыхает. Наливает в лоток машинки моющее средство, включает. – Если ей этого не дать, она продолжит, пока тебе не придется ее убить. Ей тринадцать лет.
– Святый боже, – осуждающе говорит Март, глядя через плечо, – экие темные у тебя мысли все же. Никто не собирался никого убивать.
– А Брендана?
– Его тоже никто убивать не собирался. Сядь ты уже, Миляга Джим, у меня с тебя все зудит.
Кел усаживается за кухонный стол. В доме студено и пахнет сыростью. Медленно и ритмично работает стиральная машинка. Дождь безостановочно струится по стеклам.
Чайник закипел. Март наливает воду в далека, помешивает пакетики ложкой. Ставит кружки и заварник, достает молоко и сахар, затем опускается на стул, сустав за суставом, и наливает чай.
– Брендан Редди пер в том направлении сам, – говорит Март, – шустрее, чем бегом. Если б не мы, так кто другой бы.
– Пи-Джей заметил, что у него ангидрид сливают, – говорит Кел. – Так? – От прогулки к Марту у него в колене разыгрался зверский пульс. Он чувствует тяжесть тусклого гнева: угораздило же заниматься этим именно сегодня, когда ловкости управиться с этим никакой.
Март качает головой. С натугой приподнимается с одного бока, вытаскивает из кармана штанов табак.
– Ай, господи, нет. Пи-Джей ни при чем тут, уж конечно. Не то чтоб он был на голову невезучий или как-то, но подозрительности в нем ноль. Никакой такой дури не заподозрил бы ни в жисть. Я б решил, что для начала Брендан потому его ферму и выбрал. – Март расправляет на столе бумажку и начинает прилежно выкладывать на нее табак. – Нет. Пи-Джею доложили.
– Дони.
Судя по всему, Кела здесь за дурачка держали все подряд, даже этот дурачок Дони. Надо было увидеть это с ходу, еще в угаре телесной вони и дыма у Дони в спальне. Понимает он и как дублинские ребятки узнали, что Брендана подставили. Дони хорошо соображает в законах передряг, чтобы устраивать их другим, когда необходимо.
– Он и есть. Дони с Бренданом не ладили никогда, даже мальчишками; я б решил, он прямо-таки схватился за возможность насолить Брендану. Да только ибучий идиёт пошел да сказал Пи-Джею, а не мне, как надо было б, случись у него мозгов побольше, чем у ишака. А Пи-Джей-то попросту вызвонил Гарду.
– А что тут такого? – спрашивает Кел, давая Марту повод поспорить. – Я б тоже так.
– Я против Гарды ничего не имею, – говорит Март, – когда они по делу, но какая от них польза в этих раскладах, я не видел. Нам и так бардака хватает, еще и они чтоб тут шастали по округе, задавали вопросы да арестовывали кого ни попадя. – Он скручивает тощую папироску, прищуривается, чтоб получилась ровная. – Удачно, что приезжать они не спешили. Времени хватило, чтоб Пи-Джей пришел и сообщил мне новости, а я ему смог втолковать, что к чему. Мы с Пи-Джеем отправили Гарду восвояси, а я позвал других ребят – из тех, кто живет поодиночке, кому не надо ни у кого отпрашиваться, – покамест вернуть Пи-Джеев ангидрид. – Вскидывает бровь, глядя на Кела поверх самокрутки, лижет краешек бумаги. – Ты знаешь, где это, ну.
– Ага, – отвечает Кел. Интересно, кто следил за ними с Трей на той горной тропе.
– Нашли они там еще и прорву судафеда, и прорву батареек. Не диво. Заодно и это все с собой забрали. Если простынешь этой зимой, Миляга Джим, или будильник тебя подведет, дай знать – я все тебе улажу в лучшем виде.
Кел уже давно усвоил, как распознавать, когда говорить ничего не надо. Греет руки чашкой, попивает чай, слушает.
– Ты учти, – говорит Март, уставив на него самокрутку, – я Дони на слово не поверил ни разу. Он, может, сам тот ангидрид сливал, но что-то там пошло через жопу, и он решил не упускать возможности, чтоб поднасрать Брендану. Но я знаю одного парнягу, у него окна на дорогу к тому старому дому; он присматривал. И само собой, аккурат перед тем, как объявилась Гарда, Брендан-то Редди подхватился да побежал по той дороге в жуткой спешке. Тут-то мы и узнали наверняка.
Щелкает зажигалкой и праздно, приятственно затягивается папиросой, отвертывает голову, чтоб выдуть дым подальше от Кела.
– Брендан потом несколько дней не отсвечивал, – продолжает Март. – Прикидывал небось варианты. А мы за ним посматривали. Понятно, взаперти он вечно торчать не мог: дружки евойные из Дублина уж всяко пожелали бы с ним словом перемолвиться. Нам-то с ребятками что, но мы хотели свое слово ему сперва сказать, чтоб юный Брендан соображал, на чем стоит. Мы ему услугу оказать хотели – чтоб никаких глупых обязательств перед дублинскими пацанчиками на себя не брал. Когда он в тот домик опять собрался, мы его там встретили.
Кел вспоминает рассказ Трей, как Брендан выскочил за дверь веселым кузнечиком и отправился отдать Остину наличку, чтоб возместить то, что прибрали к рукам Мартовы ребята, восстановить все планы.
– Он этого не ждал.
– Уж это точно, – говорит Март, на миг отвлекаясь от своей истории, чтобы это обдумать. – Во физия у него была – будто вошел в комнату, а там толпа бегемотов. Такой парень смышленый, вроде мог бы знать наперед, а? Но тогда он и на шаг впереди такого пня, как Дони, вроде должен быть. Будь чуть менее смышленым во всем, что химии евойной касалось, и чуть более смышленым во всем, что касается людей, остался бы жить.
Кел обнаруживает, что нет в нем ни чувств, ни мыслей. Он переместился в пространство, хорошо знакомое ему по службе, в этом круге недвижим даже воздух, не существует ничего, кроме истории, которую слушает, и человека, рассказывающего ее, сам же Кел растворяется в сплошное зрение, слух и готовность. Даже боли его кажутся чем-то далеким.
– Мы собирались растолковать ему положение, вот и все, – говорит Март. Кивает на разбитое лицо Кела. – Сам знаешь, каким способом, ну. Чуток пояснений. Да только парнишка не захотел ничего прояснять. Не люблю я плохое говорить о покойных, но уж ты-то понимаешь – наглый он был муденыш. Сказал, что мы не соображаем, куда лезем, и если мозгов нам хватит, мы свалим обратно на свои фермы и носов не будем совать в то, в чем не смыслим. Знаю, что парня этого не растили, а тащили из земли, но моя маманя ложку деревянную об меня сносила б, разговаривай я так с людьми, которые мне в деды годятся. – Тянется за старой банкой из-под варенья, превращенной в пепельницу, отвинчивает крышку, стряхивает пепел. – Мы взялись вложить ему вежливости, но он сделался такой весь вздорный и давай драку-то затевать, ну и все зашло чуток далековато. Кровища во все стороны типа. Парнишка кого-то стукнул, кто-то вышел из себя и влепил ему в челюсть, он спиной упал да ударился головой о свой же баллон с пропаном.
Март крепко затягивается самокруткой, запрокидывает голову, выдувает дым в потолок.
– Я поначалу решил, что его просто вырубило, – говорит. – Да тока глянул поближе и понял, что дело табак. Не знаю, с чего именно, от удара или от падения, но как бы то ни вышло, голова у него оказалась свернута, и глаза он закатил. Вроде как всхрапнул, ногами подрыгал раз-другой – и все. Вот так быстро.
В окне за его головой поля зелены так мягко и так глубоко, что в них можно утонуть. Ветер дует по траве шепотом дождя. Устало трудится стиральная машинка.
– Как человек быстро умирает, я разок до этого видал, – продолжает Март, – мне тогда пятнадцать было. Сенной пресс не подсекал как следует, ну и пошел тот мужик глянуть, что случилось, да движок не заглушил. Рука попалась, ну пресс его и затянул. Когда я его выключил, у мужика ни руки, ни головы не осталось. Нашинковало, как мокрый рулон полотенец.
Смотрит, как дым вьется и растекается по кухне.
– Дед у меня помирал за месяц до этого, от инсульта. Четыре дня. Жизнь кажется такой большой, когда четыре дня из человека выходит. А когда за несколько секунд, вдруг кажется жуть какой маленькой. Не нравится нам такое признавать, но животные это понимают. Они-то про свою смерть не ведают. Мелочь какая-то, раз – и готово. Лисе на один чик. Или сенопрессу, или баллону с пропаном.
Кел говорит:
– Что с телом сделали?
Брови у Марта вздергиваются.
– Уж всяко не было у нас возможности вообще с ним что-то сделать, не тогда же, в любом разе. Суматошный выдался денек. Не успели мы сообразить, что вообще стряслось, как позвонил мужик, который у нас в дозоре был, говорит, что дублинские пацанчики едут. Положили мы нашего парня-то на простынку, какую в дальней комнате нашли, да потащили его на склон за домом, как можно дальше в деревья, покуда времени хватало. Услыхали мотор – здоровенная махина, “хаммер”, не знаю, как они его такой в повороты вписывают, – парня в кусты пристроили и сами рядом пригнулись.
Смотрит на Кела сквозь завитки дыма.
– Я было думал, не оставить ли его в доме, пусть пацанчики найдут. Типа весточка им такая. Но в итоге решил – не надо. Незачем сообщать больше, чем им положено знать, уж всяко. Короче, суть просекут, когда выяснится, что парень исчез.
– И они что? – спрашивает Кел.
Март лыбится.
– Расклад им не понравился вообще и совсем. Осмотрели они дом, а потом обшарили двор, а следом опять ушли в дом, и все заново. Четверо их там было, и ни один не мог постоять спокойно хоть, блин, секунду, скакали, как блохи. И какими же словами выражаются, боже ты мой. Мы были довольно близко, слышали – мировецкий весенний день, ни ветерочка. Сам я не ханжа, но у меня чуть уши не расплавились. – Улыбка его ширится. – А еще знаешь что они делали? Они звонили Брендану. Полдесятка раз. Я знал, что звонить будут, и полез к нему в карман за телефоном, но разблокировать не смог, чтоб отключить звук. Пытались отпечаток пальца его применить, да там код. Тебе сказать, что мы с тем телефоном сделали? Усадили на него Бобби жопой его жирной. Такая что хочешь заглушит. Во рожа-то у Бобби была, когда телефон вибрировал, так уж Бобби старался с него не спрыгнуть. Красный был как свеклища. Остальные мы все чуть не полопались, так старались не ржать.
Тушит самокрутку о крышку банки.
– Под конец они плюнули, да и уехали обратно с гор. Знаешь, что один из них делал, пока они к своему миленькому полированному “хаммеру” топали? Ныл и ныл весь, что дорогие ботинки выпачкал. Все равно как баба на бал собралась.
Кел вполне уверен, что каждое слово тут правда, и ни с чем из сказанного он ничего поделать не сможет. Не верить причин нет – кроме одной: Мартовой привычки морочить людям голову из принципа. Но Келу кажется, что они с Мартом уже миновали этот рубеж.
– Где теперь Брендан?
– Там же, в горах. Погребли мы его, да, не просто бросили, так пускай ребенок не волнуется, что его там вороны и крысы достали, ничего такого. Мы над ним даже молитвы почитали и прочее. – Март берется за пачку печенья, осторожно вскрывает ее, чтоб не раскрошить ни одного. – На том и все.
– Кроме Дони и того, что он творит с овцами, – говорит Кел.
Март презрительно фыркает.
– Это я в расчет не беру уж точно. Этого, блить, идиёта я в расчет не беру принципиально. – Протягивает пачку Келу. – Давай, тащи одну. Заслужил. Смышленый ты сучонок, а? Вроде идиётом себя чувствовал, но все ж разгадал, ей-бо. В одном только ошибся. Но позору в том нету.
Кел говорит:
– Дони сообразил, что тут замешан Пи-Джей, раз это его ангидрид. А как он вычислил, что в игре еще и вы с Бобби и Франси?
Март выбирает печенье, решает неспешно.
– Я б сказал, Дони и сам присматривался, что происходит. Небось засек нас четверых как-нибудь и помчался к дублинским ребяткам. Отличный двойной агент из парня вышел бы, если б мозги у него водились в голове. И славные те пацанчики велели ему намекнуть нам, чтоб мы в их дела не лезли. – Улыбается Келу. – Намек мы поняли. Даже если не отнеслись к нему так, как они ожидали.
Кел спрашивает:
– Бобби все еще считает, что это пришельцы?
– Ой, господи, Бобби, – снисходительно произносит Март, макая печенье в чай. – Да ему только в радость, что пришельцы его овцами интересуются. Не стал бы я этого у него отнимать, да и не смог бы в любом разе. Даже если б снял Дони на видео, Бобби мне б не поверил. Дони-то просекал, что сам я намек пойму после второй или третьей овцы. Только не думал, что я выясню, кто тут у нас намекает. Думал, я по умолчанию решу, будто это крутые дублинские ребятки или кто-то подосланный из города хотя бы, и так весь перепугаюсь, что не посмею и пальцем двинуть. Теперь-то он в курсе.
– Сдается мне, – говорит Кел, – если бы вы, ребята, хотели зачистить местность, вам бы надо было Дони убирать.
– Такие, как Дони, они ж везде, – говорит Март. – По мозгам ездят будь здоров, мудачье, но в итоге погоды не делают. Пучок пятачок они, как есть; одного убери – другой тут же возникнет. Брендан Редди – совсем другое дело. Таких немного. И то, за что он взялся, повлияло бы на всю округу точно.
– Тут уже есть наркота, – говорит Кел. – Целая прорва. Не то чтоб Брендан принес ее в райский сад.
– Мы теряем нашей молодежи изрядно, – говорит Март.
Келу кажется, что Марту вроде полагается оправдывать свои поступки, но нет. Взгляд его ровен, голос спокоен и решителен, ему подыгрывает тихий перестук вездесущего дождя.
– Мир меняется так, что нехорош он для них больше. Когда я был молод, мы знали, чего можно желать и где это брать, и знали, что в итоге придется что-то предъявить. Урожай, или стадо, или дом, или семью. В этом великая сила. А теперь столько всего тебе велят хотеть, что никак не добыть всего этого, и когда устанешь пытаться, что предъявишь? Позвонил тому-сему, напродавал схем электроснабжения, может, или на совещаниях пустопорожних насиделся; нажил себе что-то на халтуре, какую в интернетах нарыл, на Ютупе ентом лайков насобирал. Руками ничего не потрогаешь. Женщинам шик, по-любому, они-то приспосабливаются. А вот парням непонятно, что с собой делать-то вообще. Есть среди них некоторые вроде Фергала О’Коннора, с которым ты познакомился, – те вот крепко на земле стоят несмотря ни на что. Остальные же вешаются, или напиваются и слетают в канавы, или передоз у них на героине ихнем, или чемоданы пакуют. Не хочу я, чтоб тут пустырь стал, чтоб все фермы были, как твоя, пока ты не приехал, чтоб дрянь и разруха, пока янки какой-нибудь не приглядит и не сделает из этого себе хобби.
Коджак, чуя печенье, плетется к столу и встает у стула Марта, ждет. Март протягивает остаток печенья псу, дает выхватить.
– Не собирался я стоять и смотреть, как мы из-за Брендана Редди и его затей потеряем еще молодежи.
– Вы Брендана потеряли, – указывает Кел.
– Я тебе сказать хочу только, что это не умышленно, – обиженно говорит Март. – Кроме того, если б дали ему этим заниматься, потеряли бы много больше, так или иначе. Лес рубят – щепки летят, так говорят, кажись?
– Ты так и думал, когда ходил к Шиле Редди тут на днях? – Кел старается говорить ровно, однако слышит, как в нем взбухает рокот гнева.
Март не обращает внимания.
– Это надо было сделать. Вот о чем я думал. И думать тут больше не о чем было. – Хлопает Коджака по боку, чтоб шел обратно к очагу. – И то же думал и ты, когда всыпа́л Дони перца под хвост, уж точно. Ты не думал: “Ой, ну правда, а что такого?” Ты думал, что время от времени возникает такое, что просто нужно сделать и ничего не попишешь, а потому чего хлопать крыльями и кудахтать. Берешь и делаешь. И, как ни жалко, ты был прав.
– Не уверен, что я б так выразился, – говорит Кел.
Март смеется.
– Уж всяко так думала Тереза Редди вчера ночью, когда палила из того ружья. Ты никак не возражал.
– Кто там из мужиков схлопотал, – говорит Кел, – как у него дела?
– Шик у него всё. Кровищи было, как от заколотой свиньи, но толком никакого ущерба. – Март берет еще одно печенье и лыбится Келу. – Ты глянь, как оживленно-то все стало последнее время? Не хотелось бы, чтоб ты забрал в голову, будто в округе всегда столько приключений. Зверски разочаруешься, когда самой громкой новостью года окажется, что у кого-то овца родила четверню.
– А ты где был вчера ночью? У меня?
Март смеется, лицо сморщивается.
– Ой батюшки, нет. Я? При моих суставах я на эти рулы-булы уже не гожусь.
Ну или не хотел рисковать: вдруг бы Кел его узнал?
– Ты больше по замыслам, – говорит Кел.
– Я тебе добра желаю, Миляга Джим, – говорит Март. – И всегда желал. Пей давай чай, иди домой да выложи ребенку столько этой истории, сколько сам захочешь, – и скажи, что на том всё.
– Дело не в истории, – говорит Кел. – Ей надо знать одно: что он мертв, что это была драка, но она плохо закончилась; ей даже не надо знать, кто это сделал. Но она захочет доказательств.
– Не все, что хочется, можется. В ее возрасте пора б понимать.
– Я не про такое доказательство, из-за которого кто-то в говно вляпается. Но ее херней кормили слишком многие. Она не остановится, пока не получит в руки что-то осязаемое.
– Типа чего, как думаешь?
– У Брендана были при себе часы. Когда-то дедовы.
Март макает печенье в чай, смотрит на Кела.
– Он покойник полгода уже.
– Я не прошу тебя мне их добыть. Скажи, где искать, я сам добуду.
– По службе и хуже видал, а?
– Ни при чем тут никакая служба.
– Может, уже и нет. Но старые привычки не сдаются.
– Ясен-красен. И я сюда приехал, чтоб убраться подальше от старых привычек.
– Не очень-то у тебя получается, Миляга Джим, – указывает ему Март. – Без обид.
– Брендан Редди – не моя печаль, – говорит Кел. Пусть даже сам он понимает, что во многом так оно и есть, слова эти даются ему с трудом. Его пугает, что он не в силах разобрать, правильно поступает или нет. – Не собираюсь я тут ничего предпринимать. Жалею, что вообще о нем узнал. Я просто пытаюсь дать малой успокоиться, чтоб она это выбросила из головы и жила себе дальше.
Март осмысляет это, наслаждаясь печеньем.
– И думаешь, она сможет?
– Ага. Ей ни мести не надо, ни справедливости. Она хочет только одного – все оставить.
– Может, это сейчас так. А через несколько лет?
– У малой свой кодекс, – говорит Кел. – Если слово даст, что успокоится, я считаю, она его сдержит.
Март слизывает последнюю размокшую крошку с пальцев, смотрит на Кела. Глаза у него когда-то были синими, но цвет выгорел, появилась водянистая каемка. Вид у Марта от этого мечтательный, даже горестный.
– Ты знаешь, что случится, если что-то выплывет.
– Ага, – отзывается Кел. – Знаю.
– И готов рискнуть.
– Ага.
– Ну ты ж господи, – говорит Март, – надо брать тебя к нам в карты, потому что ты тот еще игрок. Веры у тебя в этого ребенка больше, чем у меня или у кого угодно на всем белом свете. Правда, может, ты и знаешь ее лучше.
Он отодвигает стул и тянется к кружкам.
– Скажу тебе, как мы поступим. Ты не в том состоянии, чтоб лазить по горам, ты на полдороге свалишься, а вниз я тебя не потащу. Раскатаешь меня в блин. Иди домой, потолкуй с ребенком. Прощупай обстановку. Подумай крепко. А потом, если все еще захочешь рискнуть, отдохни чуток, вернись в боевую форму и приходи ко мне. Пойдем копать.
Улыбается Келу из-за плеча, ставит кружки в мойку.
– Давай уже, – говорит, как сказал бы Коджаку, – отдохни. Если не окажешься на ходу скоро, Лена может не дотерпеть и заведет себе другого мужика.

 

Пока Кела не было – ему кажется, очень долго, – Трей отчаялась в дрессировке Нелли. Они с Леной взялись за малярные принадлежности и красят плинтусы в гостиной. “Айпод” играет “Девчонок Дикси”, Лена мурлычет под музыку, Трей распласталась на животе на полу, старается прокрасить угол безупречно, а Нелли заняла кресло. Келу хочется развернуться и выйти вон, забрать свое знание с собой.
Трей оборачивается к нему через плечо.
– Вы гляньте, – говорит. Садится, раскидывает руки. Лена, должно быть, уговорила малую принять ванну – Трей заметно чище, чем была, когда Кел уходил, и на ней новая одежда, которую он купил ей в городе.
– Классно смотрится, – говорит он. Одежда на размер больше нужного. Трей в ней такая маленькая, что аж больно. – Пока ты в краске не изгваздалась.
– Она себе места не находила, – говорит Лена. – Хотела чем-нибудь заняться. Я решила, что вы не будете против.
– Переживу, – говорит Кел. – Я их до сих пор не покрасил, потому что не собирался вот так на полу валяться.
– Сами знаете, что нам надо сделать, – говорит Трей.
– Что? – переспрашивает Кел.
– Вон ту стену. – Показывает на стену, где очаг. – По вечерам она вся золотая от солнца вон в том окне. Смотрится хорошо. Надо в тот цвет покрасить.
Кел ошарашен тем, что поднимается у него в груди, – то ли смех, то ли плач. Март и тут не ошибся: вот пожалуйста, женщина себе на уме у него в доме.
– Мне нравится, – говорит он. – Найду образцы краски, подберем, какая лучше всего подойдет.
Трей кивает. Что-то в голосе Кела цепляет ее; она глядит на него долго. А затем берет кисточку и укладывается обратно к плинтусу.
Лена смотрит на них обоих.
– Так, ну хорошо, – говорит она. – Я поехала.
– Можете еще немножко тут побыть? – спрашивает Кел.
Она качает головой.
– Есть дела.
Кел ждет, пока она наденет свою обширную куртку и разложит хозяйство по карманам, щелкнет пальцами Нелли. Провожает их за порог.
– Спасибо, – говорит на крыльце. – Сможете потом малую домой отвезти?
Лена кивает.
– Вы взяли ситуацию в свои руки, – говорит она, и это не вопрос.
– Ага, – говорит Кел. – Взял. Ну или почти.
– Ясно, – говорит Лена. – Удачи. – На миг касается руки Кела – то ли гладит, то ли пожимает. Затем уходит под дождем к машине, Нелли трусит рядом. Кел понимает, что пусть Лена ничего не знает наверняка и знать не желает, она довольно внятно себе все представляет – и давно.
Он закрывает за собой дверь, выключает “Девчонок Дикси” и идет к Трей. Колено по-прежнему болит, и устроиться на полу ему удается не сразу; наконец садится, вытянув ноги под неловким углом. Трей продолжает красить, но Кел чувствует, что она напряглась – тугая, как проволока, ждет.
Кел говорит:
– Я поболтал тут кое с кем, пока ходил.
– Ну, – говорит Трей. Взгляд не поднимает.
– Прости, малая. У меня для тебя грустные новости.
Через миг она произносит, словно горло перехватило:
– Ну.
– Твой брат погиб, малая. В тот же день, когда ты его последний раз видела. У него была встреча кое с кем, они подрались. Твоего брата ударили, он упал и стукнулся головой. Никто не хотел, чтобы он погиб. Просто в тот день все сложилось хреново.
Трей продолжает красить. Голова склонена, Кел не видит ее лица, но слышит тяжкий свист дыхания.
– Кто его?
– Кто ударил – неизвестно, – говорит Кел. – Ты сказала, тебе надо знать наверняка, что случилось, и тогда ты отцепишься. Что-то поменялось?
Трей спрашивает:
– Он быстро умер?
– Да. От удара он отключился, умер через минуту. Не страдал. Даже не понял, что произошло.
– Клянетесь?
– Да. Клянусь.
Кисточка Трей елозит туда-сюда по одному и тому же участку плинтуса. Чуть погодя:
– Может, это неправда.
– Я добуду тебе доказательство, – говорит Кел. – Через несколько дней. Я знаю, оно тебе нужно. Но это правда, малая. Прости.
Трей красит еще секунду. Потом откладывает кисть, опирается спиной о стену и начинает плакать. Поначалу плачет, как взрослая, запрокинув голову, стиснув зубы и зажмурившись, слезы сбегают по сторонам лица в тишине. А дальше что-то ломается, и она рыдает, как ребенок, обняв колени, зарывшись лицом в локти, надрывая сердце.
Каждая клеточка у Кела жаждет схватить ружье, рвануть к Марту домой и гнать мерзавца пешком до самого полицейского участка в городе. Он понимает, что проку от этого не будет ни малейшего, но все равно хочет этого с такой свирепой силой, что приходится не давать мышцам поднять его на ноги и потащить к двери.
Вместо этого он встает и приносит рулон бумажных полотенец. Ставит рядом с Трей и усаживается возле нее у стены, пока малая плачет. Локтем она прикрывает лицо – как сломанным крылом. Чуть погодя Кел осторожно кладет ладонь ей на загривок.
Наконец Трей выплакивает весь плач, какой пока есть.
– Извините, – говорит она, вытирая лицо рукавом. Оно красное и в пятнах, здоровый глаз распух чуть ли не так же, как побитый, а нос почти такой же, как у Кела.
– Не за что, – говорит Кел. Подает ей рулон полотенец.
Трей громко сморкается.
– Просто кажется, что это можно как-то исправить.
Голос у нее дрожит, и секунду Кел думает, что сейчас она опять разревется.
– Конечно, – говорит. – Я сам с этим не умею мириться.
Они сидят, слушают дождь. Трей время от времени сокрушенно вздыхает.
– Все равно завтра надо к Норин идти? – спрашивает она чуть погодя. – Неохота мне, чтоб мудачье это любопытное меня такую видело.
– Нет, – говорит Кел. – Разобрались. Эти ребята больше никого из нас доставать не будут.
Трей сосредоточивается.
– Вы их поколотили?
– Я похож на того, кто сейчас способен кого-то поколотить?
Малая выдавливает водянистую ухмылку.
– Не. Просто поболтали. Но все нормально.
Трей развертывает клок бумажного полотенца, отыскивает сухой угол, сморкается еще раз. Кел видит, как она постепенно, по частям, усваивает, как все поменялось.
– Это значит, что тебе можно домой, – говорит Кел. – Мне нравится, когда ты тут, но, наверное, тебе пора домой.
Трей кивает.
– Я пойду. Тока позже. Немножко.
– Годится, – говорит Кел. – Отвезти я тебя не могу, отвезет мисс Лена после работы. Хочешь, чтобы я или она с тобой зашли? Помогли тебе объясниться с мамой?
Трей качает головой.
– Я ей пока не скажу. Пока вы доказательство не добудете. – Она взглядывает на него, отрываясь от комка мокрого полотенца. – Сказали, несколько дней.
– Плюс-минус, – говорит Кел. – Но есть одно условие. Ты дашь мне слово чести, что никогда ничего не станешь насчет этого делать. Никогда. Просто отложишь и продолжишь жить нормально, как и собиралась. Займешь голову школой, с друзьями опять наладишь все. Может, день-другой удастся не бесить учителей. Готова?
Трей глубоко и судорожно вздыхает.
– Ага, – говорит. – Готова. – Она все еще опирается о стену, руки с бумажным полотенцем лежат на коленях, словно у нее нет сил шевелить ими. Кажется, будто долгое жестокое напряжение выходит из нее – потихонечку, мало-помалу, и все ее тело обмякает до полной беспомощности.
– Не только сейчас. Всю твою оставшуюся жизнь.
– Я поняла.
– Клянись. Слово чести.
Трей смотрит на него.
– Клянусь.
Кел говорит:
– Потому что я тут нехило рискую.
– Вчера я рискнула ради вас, – говорит Трей. – Когда тех парней отпустила.
– Видимо, да, – говорит Кел. Опять у него за грудиной этот трепет. Ждет не дождется, когда придет завтра, следующая неделя или когда уж там – когда вернется к нему достаточно сил, чтобы справляться со всем, как он умеет обычно. – Лады. Дай неделю. Ну или две, чтоб уж наверняка. И приходи.
Трей еще раз долго вздыхает.
– А сейчас что будем делать?
В мире без поиска она растерянна.
– Вот чем мы сегодня займемся, – говорит Кел, – пойдем на рыбалку. Меня только на это и хватит. Как думаешь, мы, битые бродяжки-дворняжки, с таким справимся?
Трей сооружает сэндвичи. Кел одалживает ей дополнительный свитер и свою утепленную зимнюю курку, в которой малая смотрится нелепо. Она помогает Келу надеть куртку. Они бредут не спеша к реке. Весь остаток дня проводят на берегу, не произнося ни слова, не имеющего отношения к рыбе. Наловив достаточно окуней, чтобы накормить Кела, семью Трей и Лену, собираются и возвращаются домой.
Трей делит рыбу, Кел отыскивает пластиковый пакет, куда складывает старую одежду малой и ее пижаму. Лена по пути с работы заезжает за Трей. Остается в машине, но когда Кел выходит к ней, опускает стекло глянуть на него.
– Звякните мне, когда завяжете вытворять глупости, – говорит.
Кел кивает. Трей забирается в машину, Лена поднимает стекло, Кел смотрит им вслед, тьма сгущается над изгородями, лучи фар сверкают в дожде.
Назад: 19
Дальше: 21
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий