Искатель [litres]

Книга: Искатель [litres]
Назад: 20
Дальше: Благодарности

21

Дождь льет стойко, день и ночь, больше недели. Кел почти безвылазно дома, дает телу зажить. Ключица, похоже, просто ушиблена, или треснула, или что-то в этом духе, а не сломана; к концу недели той рукой у него уже получается делать то-сё по мелочи и не маяться от боли, главное – не пытаться поднять руку выше уровня плеча. Колено же пострадало сильнее, чем казалось. Отек сходит неспешно. Кел регулярно бинтует и обкладывает ногу льдом, от этого полегче.
Из-за навязанной праздности и мглистого дождя неделя кажется сонной, отстраненной. Поначалу Кел ощущает в этом причудливую беззаботность. На его памяти у него впервые нет никакой возможности предпринять что бы то ни было, хочет он или нет. Занять себя он может только одним – сидеть у окна и смотреть. Он привыкает видеть горы мягкими и размытыми от дождя, словно шагай и шагай к ним хоть вечно, а они будут отодвигаться все дальше. Тракторы таскаются по полям туда-сюда, неутомимо пасутся коровы и овцы; не разберешь, действительно ли дождь им нипочем или же они просто его терпят. Ветер забрал последнюю листву, грачиный дуб наг, оголил сложенные из сучьев здоровенные всклокоченные шары-гнезда в развилках всех ветвей. На соседнем дереве одинокое гнездо, отмечающее то далекое время, когда какая-то птица посмела нарушить таинственные законы грачей и урок усвоила.
Внутренний трепет не отпускает Кела пару дней, пробирает по случайным поводам – дохлый крапивник у него во дворе или ночной визг в изгороди. Несколько ночей крепкого сна – и трепет уходит. Выбирается он в основном из тела, не из сознания. Побои Кела глубоко не потрясли. Мужчины иногда дерутся, это естественный ход жизни. А вот то, что вытворили с Трей, – другое дело, это оставить позади труднее.
Он понимает, что его долг – сообщить то, что он узнал, сотруднику Гарды Деннису. Делать Кел этого не будет по столь многим причинам, тесно переплетенным между собой, что он понятия не имеет, какая из них центральная, а какие – просто подлесок. Чем дольше Кел сидит дома без дела, тем больше этот вопрос его колет. Он жалеет уже, что не занимает эти дни прогулками, но колену необходим покой, чтобы зажило для похода в горы. Хочется, чтобы Лена или Трей навестили его, но он понимает, что мысль это дурацкая: прямо сейчас всему надо дать улечься. Кел почти жалеет, что не купил себе телевизор.
Едва колено начинает справляться, Кел хромает под дождем к Норин и под полный диапазон ее воплей ужаса объясняет про падение с крыши. Пока она перечисляет домашние снадобья и людей, умерших после таких падений, за громадным мешком картошки и бутылкой фруктового ликера приходит Фергал О’Коннор. На кивок Кела неуклюже пригибает голову и растерянно полуулыбается, платит за свои товары и стремительно исчезает, лишь бы Кел не начал опять задавать ему вопросы.
В последние дни Кел о Фергале думал. Из всех, с кем ему довелось разговаривать, милый, бестолковый, преданный Фергал – единственный, кто мог бы направить его по верному пути. Брендану, может, и недоставало здравого смысла много в чем, но хватило на то, чтобы поговорить с Фергалом, а не с Юджином, когда приспичило похвастаться своими планами. Фергал знал, что́ Брендан затевает, – может, без подробностей, но суть ухватывал. Знал, что Брендана поймали и тот носится с перепугу, понимал и то, что Брендан не боится местных мужиков в той же мере, в какой дублинских, – но лучше б боялся. Фергал не смекал одного: что все могло пойти скверно. В представлении Фергала суровой бывает природа, а люди – они надежные или, во всяком случае, надежно такие, какие есть. И Брендан, вечно дерганый, перепугался от мысли, что его побьют, куда-то слинял и вернется, когда все уляжется.
Кел не собирается его разубеждать. Фергал сам поймет в свое время – или не поймет, или не захочет понимать. Примиряться с родиной Фергалу придется самостоятельно.
Каролайн сообщать тоже не надо. Она не хочет знать, но даже если б он мог сообщить ей, ничем не рискуя, Кел за Каролайн отвечать не может. Ей тоже придется примиряться самой. Келу хотелось бы сказать ей, что вышел несчастный случай, – просто чтоб условия примирения не получились суровее необходимого. Если однажды она придет к нему с вопросами, он, вероятно, отыщет способ ответить.
Если будет здесь. Сидя дома и глядя на очертания гор, что прячут где-то среди своих призрачных изгибов тело мертвого мальчика, Кел размышляет о продаже этого места и о самолете в Чикаго – или, может, в Сиэтл. Через несколько дней он сделает то, что нужно от него Трей, и никаких обязательств, удерживающих его здесь, не останется. Можно было б меньше чем за час собрать вещи и уехать.
Кел расплачивается за покупки, Норин провожает его за дверь, обещает прислать к нему Лену с капустными припарками и номером толкового кровельщика. Никак не узнать, верит ли Норин хоть одному слову Кела, но он понимает, что применительно к Норин не это главное.

 

Наконец дождь рассеивается. Кел, еще накануне готовый поклясться, что начнет того и гляди грызть стены, если не сможет выбраться на улицу и взяться за дело, решает, что разумнее всего дать дождевой воде хоть немного стечь с гор, прежде чем он отправится копать. Пересиживает дома еще день, а затем и второй – чтобы уж наверняка.
Не Брендана он сторонится. Эта перспектива его не прельщает, однако в каком бы состоянии ни был покойник, Кел видал и похуже. Он знает, что должен это сделать, и он готов. Ясности у него нет в другом, – что делать после.
Впрочем, Трей с минуты на минуту заявится за доказательством. С тех пор как Лена забрала ее домой, о малой ни слуху ни духу. Келу не нравится мысль о Трей там, среди гор, где за ней присматривает только Шила, но он попросил дать ему две недели, и, по его прикидкам, может, оно и хорошо, что Трей его слушается: ей необходимо время, чтобы впитать все случившееся и приготовиться к тому, что произойдет дальше. Но понимает Кел и то, что сейчас, после двух недель, лицо у Трей уже достаточно зажило и она сможет показаться ему на глаза, малая заегозит.
Настает четверг, тем не менее поздно вечером Кел все равно садится на крыльцо и звонит Алиссе. Чувствует себя при этом по-дурацки, однако назавтра он собирается уйти на мили вверх по безлюдным склонам с мужиком, который уже поспособствовал убийству человека – и ему это сошло с рук – и который может разумно счесть Кела источником неприемлемого риска. Наивно пренебрегать потенциальным исходом в таких обстоятельствах, а Келу кажется, что наивным он уже побыл достаточно.
Алисса отвечает быстро.
– Эй. Все нормально?
– Все хорошо, – говорит Кел. – Просто решил проведать. Как ты?
– Хорошо. У Бена было второе собеседование на ту отличную работу, скрестим пальцы. – Голос отдаляется, Кел слышит шум воды и звяканье. Она перевела его на громкую связь, а сама продолжает загружать посудомоечную машину. – Чем занимаешься?
– Толком ничем. Всю неделю лило, но сейчас прояснилось, завтра собираюсь прогуляться в горы. С соседом Мартом.
Алисса говорит что-то, видимо, Бену – голос приглушен, она прикрывает трубку рукой.
– Ух ты, – говорит она, возвращаясь к Келу. – Красиво, наверное.
– Ага. Пришлю тебе фотографии.
– Ага, давай. Тут тоже дождь. Кто-то на работе сказал, что, может, снег будет, но наверняка выдумывает.
Кел трет лицо ладонью так, что больно ушибленным местам. Вспоминается, как вся Алиссина ножка когда-то помещалась у него во рту и Алисса смеялась до икоты. Над садом небо – мешанина высоких колких звезд.
– Знаешь что, – говорит он вдруг, – я тут наткнулся на такое, в чем ты могла бы мне помочь. Есть минута?
Шумы прекращаются.
– Конечно, – говорит Алисса. – В чем дело?
– Тут соседский ребенок ко мне ходит, учится плотничать. Она недавно узнала, что у нее погиб брат, а у нее нет того, что можно было б назвать системой поддержки, – отец сбежал, мама тоже мало на что годится. Хочу помочь ей пережить это, чтоб с катушек не слетела, но не знаю, как с этим лучше всего поступать. Вот и подумал, что у тебя могут быть какие-нибудь мысли.
– Так, – говорит Алисса. Что-то такое слышится в ее голосе, будто она засучивает рукава, собираясь взяться за работу. – Сколько ей?
– Тринадцать.
– Как брат погиб?
– Влез в драку и ударился головой. Девятнадцать лет. Они были очень близки.
– Ясно, – говорит Алисса. – Главное – надо, чтоб она знала: все, что она чувствует, нормально, однако отводи ее от любых разрушительных или саморазрушительных поступков. Например, если ей свойственно сердиться на себя, своего брата, человека, с которым он подрался, на родителей, которые его не защитили, неважно, – проследи, чтоб она понимала: злиться – это нормально, виноватой себя за это чувствовать не нужно. Но если она срывается на других детей, допустим, надо дать понять, что так нельзя. Помоги ей найти другой выход гневу. Может, пусть боевыми искусствами займется или театром. Или бегом. О, ты можешь сам с ней бегать.
В ответ на озорную улыбку у нее в голосе улыбается через полмира и Кел.
– Эй, – изображает он обиду, – я бы мог побегать. Если б захотел.
– Вот и давай. В худшем случае дашь повод поржать, а девочке это, возможно, не повредит. Ей нужно почувствовать, что мир по-прежнему умеет быть нормальным. Смех – это хорошо.
Уверенность и опыт дочери сражают Кела наповал. Его малютка вдруг оказывается взрослым человеком, который в чем-то знает толк, и знает его крепко; разбирается и располагает навыками в том, в чем он не смыслит. Он тут беспокоится насчет нее, как наседка, прислушивается, как бы дитя не рассыпалось на кусочки, а Алисса просто устает от тяжелой работы, необходимой, чтобы эдак вот хорошенько освоиться. Слушает, как она рассуждает о регрессивном поведении и о том, как подавать пример здорового выражения эмоций, и представляет, как она непринужденно сидит рядом с американским собратом Трей, умело и спокойно превращает все эти слова в уверенные действия. Келу кажется, что он явно не профукал всё и окончательно, раз Алисса получилась вот такой.
– Все это очень даже здорово, по-моему, – произносит он, когда она договаривает.
– Ну, опыт. На работе навалом таких детей, у кого так или иначе кого-то не стало.
– Везет им – у них есть ты.
Слышен этот громкий чудесный Алиссин смех.
– Ага, они тоже так думают – в основном. Не всегда. Что-нибудь из этого пригодится тебе?
– Ой да. Я все-все буду иметь в виду. Может, кроме бега.
– Если хочешь, могу по электронке тебе все это отправить. А если всплывет что-то конкретное – типа рискованное поведение у нее начнется или еще что-то, – сообщи, я тебе предложу стратегии, какие у меня есть.
– Отлично. Спасибо, малыш. Вот честно.
– Обращайся. Все у тебя получится. Более чем. Помнишь, когда Паффл сбила машина? Ты со мной съездил аж до самого леса, потому что я хотела похоронить ее там. И ты ей вырезал надгробие и все такое.
– Помню, – отвечает Кел. Жалко, что нельзя позвонить Донне и сказать ей, что, похоже, есть в нем то, о чем она толковала, – хотя бы иногда.
– Именно это мне и было нужно. Все у тебя получится. Но только, пап…
– Да?
– Та соседская девочка – ей сейчас необходимо постоянство. Меньше всего ей сейчас нужно, чтоб кто-то из ее жизни внезапно исчез. В смысле, если ты в ближайшее время домой собрался… тогда стоит ее кому-то надежному передать, с кем она сможет разговаривать вместо тебя. Кого-то из соседей, кому ты доверяешь, или…
– Да, – говорит Кел. – Я понимаю. – Едва не спрашивает ее, не хочет ли она, чтобы он вернулся. Вовремя спохватывается: неправильно это – сваливать на нее.
– Ага, я так и думала. Просто на всякий случай. – Слышно, как голос Бена произносит что-то. – Пап, мне пора, у нас тут гости к ужину…
– Беги, – говорит Кел. – Привет Бену передай. И скажи маме, что ей я тоже горячие приветы слал. Не хочу ее доставать, но пусть знает, что я ей желаю всего хорошего.
– Передам. До скорого.
– Эй, – окликает ее Кел, пока она не сбросила звонок, – я тут в городе нашел тебе игрушечную овечку. Напомнила мне твои игрушки, когда ты была маленькая, енота и всех остальных. Можно я тебе пошлю ее? Или тебе не нужны больше мягкие игрушки, раз ты уже взрослая?
– Да суперски, я бы хотела игрушечную овцу, – отвечает Алисса. Он слышит ее улыбку. – Они с енотом подружатся. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, зайка. Удачного ужина. Не пересиживайте допоздна.
– Пап, – смеясь, говорит она – и нет ее. Кел остается на крыльце, попивает пиво и смотрит на звезды, ждет утра.

 

Погода держится; утро приходит с резким зимним светом, скользящим по-над полями в окно к Келу. У воздуха в доме новая льдистая грань, какую обогреватели притупляют лишь отчасти. Кел завтракает, перебинтовывает колено, натягивает почти всю одежду, какая у него есть. Когда Марту наступает время пить чай, Кел направляется к соседу.
Земля оставила позади манящий осенний образ и облеклась новой отрешенной красой. Зелень и золото истончились до акварели, небо – чистый простор блеклой синевы, а горы так отчетливы, что Келу кажется зримым четко и внятно каждый далекий пучок буреющего вереска. Обочины по-прежнему мягкие после дождя, в рытвинах лужи. Выдохи Кела дымчато разливаются в воздухе. Шагает он не спеша, щадит колено. Знает, что входит в трудный день, в трудное место.
Коджак роется в углу Мартова сада, выкапывает что-то настолько интересное, что отвлечься – ну никак. Март подходит к двери.
– Сто лет, сто зим, вьюноша, – говорит он, улыбаясь Келу. – Я уж начал подумывать, не послать ли поисковую партию, проверить, с нами ли ты все еще. Но с виду молодцом.
– Я нормально, – говорит Кел. – Поправился, готов копать, раз и дождь кончился.
Март, разглядывая лицо Кела так и сяк, пренебрегает сказанным.
– Я б решил, что нос почти вернулся к былой славе, – говорит. – Лене все нравится небось, а? Или она тебя бросить собралась? Не видал я ее машины в наших краях.
– Наверное, занята была, – говорит Кел. – Есть у тебя время сводить меня на прогулку?
Лукавство исчезает у Марта из глаз.
– Ты с ребенком потолковал?
– Ага. Ничего предпринимать не будет.
– Уверен?
– Ага, – говорит Кел. – Уверен.
– Тебе решать, Миляга Джим, – говорит Март. – Надеюсь, ты не ошибаешься. – Высвистывает Коджака. Довольный пес прискакивает обменяться с Келом любезностями, но Март жестом отправляет его в дом. – С собой не возьмем. Погоди минуту, я скоро.
Закрывает за собой дверь. Кел следит за стаей скворцов, что клубится, как джинн, в небе, пока не возвращается Март, одетый в вощеную куртку и толстую вязаную шапочку ошеломительного неоново-желтого оттенка. На миг Келу хочется отпустить шутку насчет этой шапки, назвать Марта диджеем У-Нас-Печеньки или как-то в этом духе, но вспоминает, что они больше не в тех отношениях. От этого Кела прихватывает одиночеством. Март ему нравился.
При Марте его клюка и штыковая лопата.
– Это тебе, – говорит он, вручая лопату Келу. – Управишься? С ключицей-то.
– Соображу, – говорит Кел. Вскидывает лопату на здоровое плечо.
– А колено как? Прогулка ента долгая, и половина ее не по дорогам. Если тебя колено подведет на горке, я ничего не смогу поделать.
– Позовешь Пи-Джея и Франси. Они меня снесут вниз.
– Я их в эту маленькую экспедицию не посвящал, – говорит Март. – Не одобрят. Так близко, как я, они тебя не знают, уж всяко. И обижаться на них не за что.
– Хорошо все у меня с коленом, – говорит Кел. – Пошли.
Путь далек. Начинают на той же горной дороге, какой Кел ходил к дому Редди, но в полумиле выше Март показывает клюкой на тропу вбок – она слишком узкая, плечом к плечу не протиснуться, выход на нее почти целиком скрыт чахлыми деревцами и высокой травой.
– Ты б не нашел ее, ну, – улыбаясь, говорит Март Келу. – Затейница она, гора эта, вот как есть.
– Ты ж ее знаешь, – говорит Кел. – Шагай первым. – Марта у себя за спиной ему не хочется.
Тропа ведет вверх и вниз между валунами, среди колючих вспышек желтого дрока и пятен долговязого вереска, чьи пурпурные колокольчики блекнут до бурых бумажных.
– Все это вокруг, – говорит Март, шевеля вереск клюкой, – вереск обыкновенный. С него самолучший мед на свете. Мужик по имени Пядар Руах, он жил тут наверху, держал пчел, когда я был маленький. Бабуля отправляла нас к нему за банкой его меда. Клялась, что он от любых бед с почками. По ложке утром и вечером – и будешь как огурчик, на раз-два.
Кел не отзывается. Он следит, не идет ли за ними кто, – помимо всего прочего, он бы не удивился, возьмись опять за ним приглядывать Трей, – но повсюду окрест ничто не шелохнется. Влажная земля на тропе проседает под ногами. Март насвистывает себе под нос тихую сиротливую мелодию с неведомым ритмом. Иногда напевает строчку-две, на ирландском. На этом языке голос у Марта звучит иначе, в нем хриплая, отстраненная жалоба.
– Это песня о человеке, который отправляется на ярмарку и продает свою корову, – сообщает он Келу через плечо, – за пять фунтов серебром и одну желтую гинею золотом. И говорит: “Если пропью все серебро и растрачу золото, какое дело кому, раз его не касается?”
Поет еще. Тропа ведет вверх. На плоской травянистой равнине под ними расстилаются поля, остриженные, бледные в резком солнечном свете, поделенные стенками, что выстроили по соображениям, забытым не один век назад.
– “Если в лес я пойду за ягодами или орехами, снимать яблоки с веток или пасти коров, и лягу под дерево передохнуть, какое дело кому, раз его не касается?”
Кел достает телефон, включает камеру и нацеливается на пейзаж.
– Выключи, – говорит Март, прерывая песню на полустроке.
– Я дочке сказал, что иду гулять в горы, – говорит Кел. – Она попросила поснимать. Ей здешние красоты нравятся.
– Скажи ей, что забыл телефон.
Он стоит на тропе, опираясь на клюку, смотрит на Кела, ждет. Через минуту Кел выключает телефон и убирает его в карман. Март кивает и возобновляет движение. Чуть погодя запевает вновь.
Похожие на папоротник растения, какие не попадались Келу на равнине, тянутся с обочин тропы, хлещут по ботинкам. Мартова клюка тихонько и ритмично похрустывает в такт песне.
– Человек говорит, – поясняет он Келу: – “Люди болтают, я никчемный оболтус, ни товаров при мне, ни прыличной одежды, ни скотины, ни богатства. Но я счастлив жить в лачуге, какое дело кому, если его не касается?”
Март сходит с тропы и протискивается в брешь в осыпающейся, покрытой лишайником каменной стенке. Кел следом. Они пересекают участок, по виду расчищенный давным-давно, а потом заброшенный, его захватила высокая тонкая трава. В одном углу разрушенные остатки каменного домика, гораздо старше Бренданова. Март, проходя мимо, не поворачивает головы. Дыхание ветра трясет травяными метелками.
Чем выше они карабкаются, тем острее делается холод, он вспарывает на Келе слои одежды и колет кожу. Кел сознает, что идут они кругами, петляют, возвращаются, но один куст дрока или болотистый участок смотрится слишком похоже на другой, и потому ничего не разберешь. Кел то и дело поглядывает на солнце и на пейзаж, старается вычислить местоположение, но смекает, что ищи он хоть целый год, повторно это место не найдет. Ловит ехидный взгляд Марта.
Не подсматривая в телефон, Кел не в силах прикинуть поточнее, давно ли они идут; больше часа, может, полтора. Солнце высоко. Он размышляет о четверых мужчинах, что медленно и упорно брели вверх по этой тропе, в холстине между ними – покойник.
Март ведет их через густой ельник, в ложбину и далее на очередную тропу, по которой идти получится лишь гуськом, тут хребет уплощается с обеих сторон. Среди торфа и вереска поблескивает вода.
– Теперь с тропы не сходи, – советует он Келу. – Каждый год тут овца или две влезают в болота эти и уже не выбираются. И двадцать пять не то тридцать лет тому мужик один приезжал из Голуэя – трехнутый на всю голову, ей-бо. Лазил вверх-вниз по горам босиком каждую Чистую пятницу да розарий начитывал попутно. Говорил, что Приснодева ему сказала, будто однажды, если не отступится он, она явится ему на дороге. Может, и явилась, однако выбрала, похоже, паршивое место, поди знай, но однажды мужик тот не вернулся. Ребята ходили его искать и нашли мертвым в болотце. Восемь футов от тропы, все еще тянул руки к сухой почве.
Лопата впивается Келу в плечо, а колено пульсирует при каждом шаге. Интересно, не собирается ли Март выгуливать его кругами, пока колено не откажет, после чего бросить – пусть Кел сам домой добирается? Солнце начинает соскальзывать книзу.
– Там, – говорит Март и останавливается. Показывает клюкой на место в болоте, футах в двадцати от тропы.
– Уверен? – спрашивает Кел.
– Конечно. Потащил бы я тебя сюда, если б не уверен был?
Вокруг простирается обширное плато. Гнутся высокая трава и вереск, по-осеннему выбеленные. От пуха облаков по земле скользят мелкие тени.
Кел говорит:
– С виду как десяток других мест, мимо которых мы шли.
– Для тебя, может, и так. Если тебе нужен Брендан Редди, найдешь его тут.
– И часы его при нем.
– Мы с него ничего не снимали. Если часы были при нем в тот день, при нем они и сейчас.
Они стоят рядом, смотрят на болото. Пятна воды посверкивают там и сям отражением синевы.
– Ты мне велел не сходить с тропы, – говорит Кел. – Если я туда двину, что помешает мне кончить, как тот парень, который розарий читал?
– Тот фигляр – городской парень, – говорит Март. – То ли он сухое болото от сырого отличить не мог, то ли решил, что Приснодева вытащит его оттудова. Я на этой горе торф резал еще до того, как тебя родили и задумали, и говорю как есть: отсюда до того места ладное крепкое болото. Как, по-твоему, мы парня туда притащили и сами не утонули?
Кел прекрасно понимает, как все будет воспринято, если он ошибся в Марте. Бестолочь-янки решил приникнуть к природе на местности, которой не знает, и оступился. Может, Алисса вспомнит, что Кел собирался на прогулку с соседом, но окажется, что Март весь сегодняшний день в компании провел и людей там было не меньше дюжины.
– Если хочешь развернуться и уйти домой, – говорит Март, – я спишу это себе на славную разминку.
– Я никогда не верил в разминки как в самоцель, – говорит Кел. – Ленивый слишком. Раз уж влез сюда, пусть хоть с толком будет. – Он перекладывает лопату на плече так, чтоб давила поменьше, и сходит с тропы. Слышит, что Март шагает следом, но не оборачивается.
Болото проседает и пружинит под ногами, под весом Кела содрогаются глубинные слои – но держат.
– Шаг влево, – подсказывает Март. – Теперь прямо. – Вдали перед ними какая-то мелкая птица встревоженно взмывает и исчезает в небе, в холодном этом пространстве ее высокий стремительный клич падает призрачно. – Тут, – говорит Март.
У ног Кела прямоугольник размером с человека, прямо в болоте, посреди ровного простора травы он выделяется грубо, бугристо.
– Не так он глубоко, как положено, – говорит Март. – Но государство запретило торф резать на этом участке, это точно. Никто после тебя не потревожит.
Кел втыкает лопату в торф, в ту же линию, где его когда-то повредили, и загоняет ее на добрый фут вглубь. Идет гладко, торф ощущается густым и глинистым.
– Сперва обкопай по краям, – советует Март. – Сможешь дерн тогда снять.
Вновь и вновь Кел втыкает лопату, пока не обходит весь прямоугольник, после чего поднимает его лопатой, как рычагом, и откидывает в сторону. Снимается легко, по кромке чисто. Открывшееся пятно торфа темное и гладкое. Прет глубокий насыщенный дух, напоминает о печном дыме холодными вечерами по пути из паба.
– Да ты как народился для этого дела, – говорит Март. Вытаскивает пачку табака и принимается скручивать себе папироску.
Времени уходит много. Ушибленную руку Кел задействовать толком не может, она годится только на то, чтоб направлять лопату, когда он на нее налегает. Несколько минут – и здоровая рука уже ноет тоже. Март втыкает клюку в болото, опирается на нее и курит.
Горка срезанного торфа растет, яма расширяется и углубляется. Пот на лице и шее у Кела холодеет. Он опирается на лопату, чтобы перевести дух, и на одну головокружительную секунду чувствует всю штормовую силу странности происходящего – вот он, на горном склоне, за полмира от родины, выкапывает мертвого мальчика.
Сперва ему кажется, что рыжеватый клок волос, показавшийся там, где только что побывала лопата, – мох или корни травы. Через минуту он соображает, что торф потемнел, а к запаху из ямы примешивается нечто тухлое, и понимает, что видит он волосы.
Откладывает лопату. В кармане у него пара резиновых перчаток, он их купил для работ по дому. Надевает, опускается на колени у края ямы и склоняется к ней, чтобы рыть руками.
Горсть за горстью торфа лицо Брендана поднимается из болота. Какая уж там неведомая алхимия болота потрудилась над ним, но не похож он ни на одного покойника из всех, каких довелось повидать Келу. Все на месте, плоть и кожа нетронутые, ресницы опущены, словно Брендан спит. Почти семь месяцев спустя он все еще достаточно похож на себя, чтобы Кел смог распознать улыбчивого мальчишку со снимка в Фейсбуке. Но кожа странного красновато-бурого оттенка, как дубленая шкура, а давление болота уже начало расплющивать его, как мягкий воск, растаскивать в стороны, сминать черты до неправдоподобия. Лицо от этого сосредоточенно и таинственно хмурится, словно Брендан вдумывается во что-то, ведомое лишь ему одному. На ум Келу приходит Трей с наждачкой в руках, бессознательно нахмурившаяся.
Линия челюсти неровная. Кел прикладывает пальцы, ощупывает. Плоть кажется толстой и плотной, а кость жутковато подается, словно резиновая, но там, куда пришелся удар, Кел все равно чувствует перелом. Осторожно отодвигает нижнюю губу. Два зуба сбоку выбиты.
Кел расчищает вокруг головы Брендана, пока не показывается затылок. Копает медленно, осмотрительно; неизвестно, насколько крепко тело держится как целое, какие части могут отпасть под неосторожной рукой. Даже через перчатки ощущает пальцами волосы, путаницу их, словно сплетение тонких корешков. У основания черепа громадная вмятина, полностью податливая, осколки расходятся. Кел разводит пряди волос и различает глубокую иззубренную брешь.
– Видишь, – говорит Март из-за его спины. – Как я и сказал.
Кел не отвечает. Принимается разгребать торф на туловище Брендана.
– Что б ты сделал, окажись оно не так?
Мало-помалу показывается куртка Брендана – черный бомбер с оранжевой полоской, все еще яркой на рукаве, молния расстегнута, под курткой худи, когда-то, наверное, серое, но болото перекрасило его в ржавый рыжий. Брендан лежит не плашмя, слегка повернут набок, голова под неестественным углом. Солнце озаряет его безжалостно.
Рука лежит у него на груди. Кел прокапывает вдоль нее вглубь. Торф рядом с телом ощущается иначе, он влажнее. Ноздри забивает насыщенный, спекшийся запах.
– Он тут не один, – говорит Март. – Папаня мой нашел человека в этом болоте, еще когда молодой был, лет сто назад, может. Сказал, человек тот лежит тут с тех пор, как святой Патрик змей гонял. Плоский, как блин, вот как есть, вокруг шеи веток накручено. Папаня зарыл его обратно и ни слова полиции не сказал. Оставил человека в покое.
Кел поднимает руку Брендана из болота. Боится оторвать от тела, но нет, держится. У нее тот же красно-бурый оттенок, что и у лица, она гнется и болтается, словно без костей. Болото преобразило Брендана в нечто новое.
Запястье изгибается, как ветка, под собственным весом. Эта рука Келу и нужна: отодвинув тяжелые от воды слои рукавов, видит часы. Ремешок кожаный, сросся с рукой. Кел расстегивает ремешок и начинает предельно бережно отделять часы от руки, но плоть скользит и лопается, под нею нечто невообразимое – осклизлая беловатая масса.
Сознание Кела движется отдельно от него. Руки в перчатках – словно чьи-то еще, возятся с часами, осторожно снимают их, вытирают мокрый торф и что похуже о траву, тщательно. Кел совершенно отчетливо замечает, что трава здесь жестче на ощупь, чем на полях внизу, а штанины у него ниже колен промокли насквозь.
Часы старые, есть в них вескость и достоинство: обрамленный золотом кремовый циферблат, тонкие золотые штрихи вместо цифр и тонкие золотые стрелки. Болото пропитало ремешок, но у золота по-прежнему тусклый благородный блеск. На обратной стороне буквы: Б-П-Б, потертые, с завитками; ниже свежие и без наклона: Б-Дж-Р.
Кел вытирает перчатки о траву, извлекает из кармана пакет-струну. Хотелось бы не уносить с собой ничего с этого болота, но как ни вытирал, мелкие частицы почвы и брызги пачкают пакет изнутри. Кел убирает пакет в карман.
Смотрит на Брендана и не представляет себе, как можно положить на него обратно весь этот торф. Это противоречит всем инстинктам, какие у него есть, до самых мышц и костей. Руки хотят работать дальше, расчистить торф, открыть мальчика холодному солнцу. В горле битком слов, какие сказать по телефону и запустить мощную знакомую машину, чтобы защелкали фотоаппараты, открылись пакеты для сбора улик, посыпались вопросы, пока вся правда не прозвучит вслух и все не окажутся там, где им место.
Он почти уверен, что мог бы уронить телефон так, чтобы Март не заметил. Отслеживание по спутнику приведет достаточно точно.
Кел вновь ощущает невесомость, болото размягчается у него под коленями, сила тяжести отпускает его. Он поднимает взгляд и видит, что Март наблюдает за ним, глаз не сводит, голова чуть наклонена; ждет.
Кел смотрит на Брендана и понимает, что на Марта ему, в общем, насрать. Он в силах заставить Марта проводить его с горы. Он в силах защитить и себя, и Трей, пока не пристроит ее в заведение опеки; она будет сопротивляться, как камышовый кот, и возненавидит его до глубины души на всю оставшуюся жизнь, но зато будет вне угрозы. И сам он в мгновение ока сможет оказаться очень далеко и от нее, и от кого бы то ни было, там никто не сможет бросить ему в окно кирпич.
Мысли перескакивают на Алиссу – ее голос у самого его уха, серьезный, как в ту пору, когда она была ребенком и объясняла ему что-то о перипетиях у плюшевых зверей. “Та соседская девочка – ей сейчас необходимо постоянство. Меньше всего ей сейчас нужно, чтоб кто-то из ее жизни внезапно исчез”.
Ни за что не понять, какой тут путь правильный и есть ли такой вообще, но Кел смекает, какой путь к правильному ближе всего. Склоняется к Брендану и укрывает его землей. Кел хотел бы упокоить как полагается, но даже будь он уверен, что сможет это проделать, не нанеся еще большего урона, понимает, почему Март и остальные не поступили так сразу. Если какой-нибудь браконьер-торфорез наткнется на это тело, все должно выглядеть так, будто произошел несчастный случай. Вскоре болото растворит кости Брендана, и никто не прочтет по ним его увечий.
Кел осторожно кладет руку покойника ему на грудь и поправляет воротник куртки. Набирает горстями вынутый торф и укладывает его вокруг тела и головы Брендана, покрывает лицо как можно бережнее, пока оно постепенно не исчезает в болоте. Затем берется за лопату и возвращает вырезанные куски торфа на Брендана. Быстро не получается, здоровая рука дрожит от усталости. Наконец черед дерна. Кел кладет его на место, прижимает так, чтобы сровнялись края и трава выросла и затянула шрамы.
– Помолись над ним, – говорит Март. – Раз уж его потревожил.
Кел встает – выпрямиться удается не сразу, за несколько секунд. Никаких молитв он не помнит. Пытается представить, что бы хотела сказать или сделать Трей над погребенным братом, но не получается. В голову приходит одно – на том дыхании, что в нем осталось, спеть ту же песню, какую он пел на похоронах у деда.
Я лишь чужак, бродяга нищий,
Один тут мыкаю беду,
Но ни забот, ни мук не сыщешь
В краю чудном, куда иду.
Иду туда обнять любимых,
Иду туда найти покой,
За Иордан свой путь держу я,
Иду своим путем домой.

Голос тает в бескрайнем холодном небе.
– Сойдет, – говорит Март. Натягивает шапочку поглубже на уши и выдергивает клюку из земли. – Пошли уже. Не хочу я, чтоб нас темень тут застала.
С горы он ведет Кела другим путем, сквозь череду густых ельников, вниз по такому крутому склону, что Кел временами вынужден переходить на бег, и это зверски отдается в колене. Проходят мимо остатков осыпавшихся каменных стенок между полями, мимо овечьих следов в жидкой грязи, но ни единого живого существа не попадается им по дороге. Этот день так заморочил Келу голову, что он ловит себя на мысли, уж не предупредил ли Март всех и каждого в округе, чтоб спрятались на сегодня, или не забрели ли они с Мартом в некое пространство вне времени и сейчас выйдут в мир, проживший без них сотню лет. Теперь понятно, почему Бобби немножко свихнулся на пришельцах, если подолгу торчит на этой горе.
– Ну что, Миляга Джим, – говорит Март, прерывая долгое молчание. Он всю дорогу не пел. – Ты добыл то, что хотел.
– Ага, – отзывается Кел. Интересно, ждет ли Март от него благодарностей.
– Ребенок может показать это матери, если хочет, и сообщить ей, откуда оно. Больше никому.
– Птушта Шила уж всяко, блин, приглядит за тем, чтоб малая держала рот на замке.
– Шила баба умная, – говорит Март. Солнце между еловыми ветками полосует его лицо светом и тенью, от этого морщины сглаживаются и он кажется моложе и сильнее, раскованней. – Блить, жалость какая, что она вообще связалась с этим идиётом Джонни Редди. Десяток парней готовы были на нее прыгнуть, да только она ж разве глянула на них хоть раз? Да ни разочка. У Шилы мог быть ладный дом и ферма, а вся ребятня ее – по университетам. А теперь глянь на нее.
– Ты ей сказал, что случилось? – спрашивает Кел.
– Она уже знала, что парень не вернется. Большего ей знать и не надо. То, что ты там видел наверху, – что ей пользы, если вот такое перед глазами стоять будет?
– К Шиле Редди я схожу, – говорит Кел, – когда рука станет рабочая. Помогу крышу починить.
– Ой да ладно, – говорит Март, дергая головой и кривясь. – Не самый прекрасный твой порыв это, Миляга Джим, уж прости меня.
– Думаешь?
– Не стоит вынуждать такую женщину, как Лена, ревновать. Оглянуться не успеешь, как вокруг тебя откровенная войнушка разразится, а я б сказал, ты уже тут достаточно воды намутил, верно ж говорю? Да и кроме того, – лыбится он, – с чего ты взял, что ты Шиле нужен? Репутация у тебя насчет починки крыш не лучшая, вот что.
Кел молчит. Руку, которой он придерживает на плече лопату, сводит.
– Хотя знаешь что, – говорит осененный Март, – ты мне мыслишку подкинул. Фунт-другой время от времени, торфа чуток или кто-нибудь чтоб крышу ей починил. Поболтаю с ребятками, посмотрим, как тут подсобить. – Снова улыбается Келу. – Ты глянь. Добро от тебя какое-то тут будет – невзирая. И чего я раньше до этого не додумался.
– Птушта она могла смекнуть, чего это ты. А теперь, когда и так знает, что ты в этом замешан, вреда никакого, да и она помалкивать станет. Так или иначе.
– Я тебе так скажу, Миляга Джим, – укоризненно говорит Март. – У тебя ужасная привычка думать о людях худшее. Знаешь, почему так? Из-за службы твоей все. От нее у тебя мозги набекрень. Теперь тебе такой настрой ни к чему. Ты б чуток расслабился, искал бы плюсы – и была б тебе пенсия ента в радость. Поставь себе приложение какое, чтоб учило тебя позитивно мыслить.
– Кстати, о привычке думать худшее, – говорит Кел. – Малая будет ходить ко мне в гости. Надеюсь, в округе ни ей, ни мне никакой херни за это прилетать не будет.
– Я замолвлю словечко, – великодушно произносит Март, отводя еловые ветви от лица Кела, когда они выходят из ельника на тропу. – Еще б, от тебя ребенку прок. Женщины, при ком нет прыличного мужика, пока они растут, замуж потом выходят за никчемных. А последнее, что нам тут в округе надо, – это скрещивать Редди с Макгратами.
– Да я его вперед в то болото суну, – говорит Кел, не успев спохватиться.
Март хохочет. Это громогласный, привольный, счастливый смех, он едва ль не ошеломительно разлетается по холмам.
– Верю, – говорит. – Ты туда влезешь тут же с лопатой-то, рысью. Иисусе, братан, вот же безумный мир у нас, а? Поди знай, куда заведет.
– Без балды, – говорит Кел. – Но я-то думал, что ты считаешь, будто малая – лесбиянка.
– Вот те на, вы гляньте, – лыбясь, говорит Март. – У нас с тобой опять мир. А мне и счастье. А малая способна выйти замуж за никчемного человека, хоть лесбиянка она, хоть нет, ну? Мы за это голосовали: геи пусть дурью маются, как и все остальные, и пусть никто им не мешает.
– Малая не дура.
– Да мы все дураки, пока молодые. У индийцев-то все правильно: брак должны заключать родители. У них лучше получится, чем у молодняка, который думать умеет только буйными своими причиндалами.
– Тебя б тогда женили на какой-нибудь тощей девчонке, которой подавай пуделя и канделябр, – замечает Кел.
– Не женили б, – возражает Март с торжествующим видом. – Папка с мамкой за всю жизнь свою ни о чем не договорились, потому ни за что б не сошлись насчет того, на ком мне жениться. Был бы я, как сейчас, свободный да холостой и не расхлебывал бы никаких дурацких последствий, как Шила Редди.
– Да нашел бы, во что ввязаться, – говорит Кел. – Заскучал бы иначе.
– Мог бы, ладно, – признает Март. – А сам-то? – Прищуривается, оценивает Кела. – Я б решил, твоя мамка искала б тебе приятную радушную девицу с хорошей постоянной службой. Медсестру, может, или учителку; идиёток тебе не надо. Эль Макферсон не ищем – мамке твоей такие хлопоты не нужны, – но все ж смазливенькую. Чтоб смеяться умела, но без глупостей, без чумовой жилки. А папке насрать было б. Я прав или я прав?
Кел не в силах сдержать полуулыбку.
– Довольно-таки.
– И может, оно б тебе на пользу пошло. Не торчал бы сейчас на горе с разбитым коленом уж всяко.
– Кто знает, – говорит Кел. – Твои же слова – безумный у нас мир. – Замечает, что Март тяжко налегает на клюку. Шагает он резче и скособоченней, чем на пути в гору или даже в начале пути вниз, а лицо напряглось от боли. Суставы расплачиваются за поход.
Путь постепенно делается пологим. Вереск и болотная трава у кромки тропы уступают путанице полевых растений. Начинают чирикать и лопотать птицы.
– Ну вот, – говорит Март, останавливаясь там, где тропа протискивается между изгородей к мощеной дороге. – Знаешь, где находишься?
– Понятия не имею, – признается Кел.
Март смеется.
– Иди этой дорогой примерно полмили, – говорит он, показывая клюкой, – выйдешь на борин, который позади земли Франси Ганнона. Увидишь Франси – не волнуйся, он на этот раз трепаться про тебя не станет. Воздушный поцелуй ему пошли, он и счастлив будет.
– А ты не домой?
– Ой батюшки, нет. Я в “Шон Ог”, пропустить пинту-другую-третью. Заслужил.
Кел кивает. Он бы и сам выпил, но ни ему, ни Марту оставаться в обществе друг друга не хочется.
– Ты правильно поступил, что отвел меня туда, – говорит.
– Это мы посмотрим, да, – говорит Март. – Потискай Лену от меня. – Салютует клюкой и хромает прочь, а низкое зимнее солнце отбрасывает по дороге за ним долгую тень.

 

В доме холодно. Вопреки многим одежкам и физической нагрузке, Кел промерз насквозь; гора проникла в него глубоко. Он стоит под душем, пока не кончается горячая вода, но чувствует, как холод распространяется из костей, и Келу кажется, что он по-прежнему пропитан густым запахом торфа, отравленным смертью.
В тот вечер он сидит дома и не включает свет. Не хочет, чтоб явилась Трей. Его сознание еще не вернулось в тело; не хочется, чтобы она увидела его прежде, чем сегодняшний день хоть немножко выветрится. Все, что на нем было, Кел складывает в стиральную машинку и усаживается в кресло, смотрит в окно, как поля гаснут до морозного синего сумрака, а горы теряют подробности и превращаются в темный покойный окоем. Кел думает о Брендане и о Трей там, в этом неизменном очерке; Бренданом постепенно овладевает воля болота, Трей исцеляет раны свои сладким воздухом. Кел думает о том, как прорастет что-то там, где пролилась в почву его кровь, и о своих руках, что копали сегодня эту землю, о том, что они пожали и что посеяли.

 

Трей приходит назавтра. Когда стучится в дверь, Кел гладит на столе одежду. По одному лишь напряженному стуку он чувствует, чего ей стоило так долго не появляться. Трей попросту колотит в дверь, словно главное – радоваться этому грохоту.
– Заходи, – кричит он, выключая утюг из розетки.
Трей осторожно закрывает за собой дверь и протягивает фруктовый кекс. Выглядит она гораздо лучше. На нижней губе все еще здоровенная болячка, но фонарь на глазу посветлел до бледной желтоватой тени, и в целом двигается она не так, будто ребро ей мешает. Кажется, выросла еще на полдюйма.
– Спасибо, – говорит Кел. – Как ты?
– Шик. Нос у вас получше.
– Помаленьку. – Кел кладет кекс на стол, достает из ящика часы. – Я добыл то, что тебе надо.
Протягивает Трей часы. Они чистые – Кел их прокипятил, а потом оставил на ночь на обогревателе. Понимает, что, вероятно, им хана и никакой починки, если только болото не опередило его, но сделать это было необходимо.
Трей переворачивает часы, смотрит на надпись сзади. На руках у нее отметинки, розовые, глянцевитые – там, где отвалились сухие корочки.
– Это братнины часы, – говорит Кел. – Так?
Трей кивает. Дышит так, словно дается это с трудом. Тощая грудь вздымается и опадает.
Кел ждет – вдруг Трей что-то хочет сказать или спросить, но она просто стоит, смотрит на часы.
– Я их вымыл, – говорит он. – Они не ходят, но я найду хорошую часовую мастерскую и выясню, смогут ли они их починить. Но, правда, если хочешь их носить, придется говорить всем, что Брендан их с собой не взял.
Трей кивает. Кел не уверен, что́ из сказанного она услышала.
– Маме можешь выложить как есть, – говорит он. Что б ни вытворила Шила, она имеет право хотя бы на это. – Но больше никому.
Кивает еще раз. Трет большим пальцем оборот корпуса, словно если тереть посильнее, то надпись сжалится и исчезнет.
– Кто уж там вам дал их, – говорит она, – они все равно могли лапшу вешать. Насчет того, что случилось.
– Я видел тело, малая, – бережно говорит Кел. – Увечья совпадают с указанными в моем рапорте.
Он слышит, как Трей со свистом переводит дух.
– Вы как Гарда.
– Я знаю.
– Оттуда это взяли? С его тела?
– Да, – отвечает Кел. Он понятия не имеет, как следует поступить, если она спросит про тело.
Не спрашивает. Говорит:
– Где он?
– Похоронен в горах, – говорит Кел. – Я б не нашел то место, если б даже год искал. Но место хорошее. Тихое. Не видал кладбища спокойнее.
Трей стоит, смотрит на часы в руках. Затем разворачивается и выходит за дверь.
Кел наблюдает за ней в окно, она огибает дом сзади и удаляется в сад и далее через калитку выбирается на заднее поле, продолжает шагать. Кел смотрит ей вслед. Она садится на кромке его леса, спиной к дереву. Куртка сливается с подлеском, различить Трей можно только по красной вспышке худи.
Он достает телефон, пишет эсэмэску Лене. “Щенок еще ищет дом? Малой не помешал бы пес. Она о нем позаботится”.
Проходит несколько минут, Лена отвечает. “Два пристроены. Трей может выбрать из оставшихся”.
Кел пишет: “Можно мы с ней зайдем как-нибудь и посмотрим их? Если тот заморыш еще свободен, я б хотел сойтись с ним поближе, прежде чем забирать домой”.
На этот раз телефон жужжит тут же. “Он больше не заморыш. Объедает вчистую. Надеюсь, вы состоятельный человек. Приходите завтра к вечеру. Буду дома к 3”.
На посиделки в лесу Кел выделяет Трей полчаса. Затем принимается выносить причиндалы для починки бюро в сад, по частям: брезент, само бюро, ящик с инструментами, шпатлевку по дереву, обломки стенки, кисточки и три баночки морилки, купленные в городе. Выносит и кекс: его самого в детстве, когда накрывало эмоциями, всегда одолевал голод. Еще один прекрасный зябкий день, в жидком голубом небе тонкие мазки облаков. Послеобеденное солнце легко лежит по полям.
Кел укладывает бюро и пристально разглядывает проломленную часть. Не так все плохо, как он думал. Решил было, что предстоит все разобрать и заменить заднюю панель, а на самом-то деле, пусть кое-где дерево расщеплено так, что уже не спасти, многие щепки можно вернуть на место и склеить. Бреши останутся небольшие, их сгодится замазать шпатлевкой. Осторожно, стоя на коленях на брезенте, он начинает выбирать неспасаемое. Из остальных обломков вычищает пыль малярной кистью и затем мажет их клеем, один за другим ловко вставляет на свои места. Плечо держит развернутым к лесу.
Вставляет длинную щепу на место и слышит шелест ног по траве.
– Глянь, – говорит Кел, не поднимая взгляда, – по-моему, нормально получается.
– Я думала, мы это разберем и новую стенку поставим, – говорит Трей. У голоса шершавая кромка.
– Да не похоже, что надо, – говорит Кел. – Если хочется что-нибудь разобрать, найдем другое. Мне б еще одно кресло не помешало.
Трей садится на корточки, присмотреться к бюро. Часы она убрала куда-то в карман. А может, выбросила в лесу или закопала, но это вряд ли.
– Хорошо смотрится, – произносит она.
– Вон, – говорит Кел. Показывает на банки с морилкой. – Попробуй вон те на обломках, выбери, какая лучше подойдет. Может, придется смешать, чтоб получилось как надо.
– Тарелка нужна или типа того, – говорит Трей. – Смешивать.
– Старую жестяную возьми.
Трей шагает в дом, возвращается с тарелкой и кружкой воды. Устраивается, скрестив ноги, на брезенте, раскладывает вокруг себя все необходимое и принимается за работу.
Грачи на дереве спокойны, перебрасываются репликами, время от времени взмывая и опускаясь погостить в соседское гнездо. Один тощий грач повисает на ветке вниз головой – глянуть, как мир смотрится из этого положения. Трей смешивает морилки в тарелке, выкрашивает опрятные квадратики на завалявшемся бруске и нумерует их карандашом по какому-то своему принципу. Кел вправляет щепки по местам и сцепляет их между собой. Чуть погодя вскрывает упаковку кекса, они отламывают по куску и усаживаются на траву поесть, слушая, как грачи обмениваются вестями, и глядя, как тени облаков скользят по горным склонам.
Назад: 20
Дальше: Благодарности
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий