Искатель [litres]

Книга: Искатель [litres]
Назад: 7
Дальше: 9

8

На горном склоне холоднее, чем на выпасах внизу. Холод здесь отличается по качеству и от того, какой у Кела в доме, – он здесь изощренней и требовательнее, на отточенном ветру берется за Кела сразу. После десятилетий определения погоды в широких категориях объема неудобств – мокро, морозно, жарища, годится – Кел с удовольствием замечает здесь тонкие оттенки. Прикидывает, что сейчас уже мог бы различить пять, а то и шесть разновидностей дождя.
Что касается гор, они тут не ахти какие – протяженная череда горбов высотой футов в тысячу, может, но контраст придает им мощи без всякой пропорции к их размеру. Вплоть до подножий поля привольны, нежны и зелены; горы дыбятся бурые и дикие, откуда ни возьмись, и застят собой горизонт.
Уклон дороги Кел ощущает ляжками. Дорога – тропа, не более – вьется вверх среди вереска и скальных выходов, дикие травы клонятся с обеих сторон. Выше цепляются за горный склон густые ельники. Долетает предупреждающий высокий клич птицы, а глянув вверх, Кел видит какого-то хищника, что борется с ветром, мелкий на фоне жидкого синего неба.
Дорогу Трей объяснил хорошо, и через пару миль вверх по склону Кел оказывается возле приземистого, отделанного каменной штукатуркой дома, стоящего поодаль от дороги в лысеющей траве посреди невнятно огороженного двора. В углу обмякла побитая серебристая “хёндэ-акцент” с номерными знаками 2002 года. Двое маленьких детишек – видимо, Лиам и Аланна – долбят камнями по какой-то ржавой железке.
Кел продолжает шагать. Через сотню ярдов вверх по тропе отыскивает заболоченный участок почвы и сует туда ногу по щиколотку. Вытащить ее труднее, чем он ожидал, болото вцепляется в ботинок поразительно крепко, старается удержать. Высвободившись, Кел разворачивается и направляется к дому.
Дети все еще сидят на корточках над своей железкой. Когда Кел опирается на калитку, они прекращают стучать и смотрят на него.
– Доброе утро, – обращается Кел к ребенку постарше – к мальчику. – Мама дома?
– Ага, – отвечает мальчик. У него нестриженые темные волосы, линялая синяя толстовка и сходство с Треем, которого достаточно, чтобы Кел был уверен, что пришел куда надо.
– Можешь попросить ее выйти на минутку?
Дети не сводят с него глаз. Кел распознает это едва заметное отстранение – осторожность детей, которым уже известно, что чужак, ищущий родителей, скорее всего, некое воплощение того самого Дяди, а от Дяди ничего хорошего не жди.
– Я так хорошо гулял, – говорит Кел, горестно скривившись, – и вот что себе устроил, вы поглядите. – Показывает свой мокрый ботинок.
Девочка хихикает. У нее милое замурзанное личико и каштановые волосы, собранные в два неровных хвостика.
– Да-да-да, – делано обижаясь, отзывается Кел. – Конечно, смейтесь над балбесом в мокром ботинке. Но я-то думал, может, у мамы вашей найдется что-нибудь, чем можно подсушить чуть-чуть, чтоб не пришлось мне чвакать всю дорогу с горки?
– Чвакать, – повторяет малышка. Опять хихикает.
– Вот именно, – говорит Кел, улыбаясь ей и помахивая ногой. – Чвакать до самого дома.
– Сейчас позовем маму, – говорит мальчик. Тянет сестру за рукав – достаточно сильно, та теряет равновесие и плюхается попой в грязь. – Пошли. – Убегает за дом, а сестра пытается одновременно встать и не спускать глаз с Кела.
Пока их нет, Кел оглядывает дом. Он в упадке, оконные рамы перекосились и шелушатся, среди черепицы на крыше прет мох. Правда, то там, то здесь кто-то руку все же приложил. По обе стороны от двери горшки с цветами, разноцветный урожай их только-только сошел, а в углу двора виднеется некая игровая конструкция, сооруженная из случайных деревяшек, веревок и труб. Кел ожидал бы, что одинокая женщина на этой верхотуре с выводком ребятишек обзаведется собакой, а то и двумя, но никакого лая не слышно.
Дети возвращаются, кружа возле высокой сухопарой женщины в джинсах и свитере с озадачивающе уродливыми узорами – такие вещи бывают только с чужого плеча. У нее жесткие рыже-бурые волосы, стянутые сзади в неряшливый пучок, и закаленное стихиями, остистое лицо, когда-то, в давнюю пору, едва ли не красивое. Кел знает, что она помоложе его на несколько лет, но на взгляд не скажешь. У нее тот же настороженный вид, что и у детей.
– Простите за беспокойство, мэм, – говорит Кел. – Я тут гулял и сдуру сошел с дороги. Нашел себе славную здоровенную лужу.
Поднимает ногу. Женщина смотрит на нее так, будто понятия не имеет, что это вообще, да и дела ей нет.
– Живу в нескольких милях вон тама, – говорит и показывает Кел, – идти туда с мокрой ногой далековато. Я подумал, а ну как вы сможете меня выручить.
Она переводит взгляд на его лицо, медленно. Это взгляд женщины, на которую свалилась прорва всякого, – не единой лавиной, а струйкой, понемногу, за долгие годы.
– Вы тот американец, – наконец произносит она. Голос у нее ржавый и непривычный к беседе, словно разговаривала она последнее время немного. – В доме О’Шэев.
– Так и есть, – говорит Кел. – Кел Хупер. Рад знакомству. – Протягивает руку поверх калитки.
Почти вся настороженность сходит. Женщина делает шаг ему навстречу, вытирает руку о джинсы, коротко подает ее Келу.
– Шила Редди, – говорит.
– Ой, – отзывается Кел, обрадованно узнавая, – я уже слыхал это имя. Так-так… – Он прищелкивает пальцами. – Точно. Лена. Сестра Норин. Рассказывала мне о своей юности и упомянула вас.
Шила смотрит на него без любопытства, ждет, когда он объяснит, чего он хочет.
Кел улыбается.
– Лена сказала, что вы с ней когда-то были чумовые. Вылезали по ночам в окно и ловили попутки на дискотеку.
Это цепляет Шилу – достаточно, чтобы возник вялый тик улыбки. Одного зуба не хватает, рядом с передними.
– Давно дело было, – произносит она.
– И не говорите, – горестно подхватывает Кел. – Помню, бывало, когда шел тусоваться, успевал в полудюжине мест побывать и до рассвета дома не появлялся. А теперь три пива в “Шоне Оге” – и с меня ажиотажа хватит, считай, на неделю вперед.
Застенчиво улыбается ей. У Кела богатый опыт держаться безобидно. При его-то габаритах это требует усилий, особенно с одинокой женщиной. Впрочем, Шила вроде бы и не боится – уже не боится, поняв, кто он такой. Она не из робких. Опасалась она не его как мужчины, а того, какой властью он, вероятно, мог быть наделен.
– В те времена, – говорит он, – я б запросто пошел домой мокрым. А вот нынче кровоснабжение-то не лучшее, пока всю эту дорогу с горы протопаю, пальцы на ногах отнимутся. Можно у вас попросить бумажных полотенец, хоть промокнуть немножко, или ветошь какую-нибудь? Или, может, даже пару сухих носков, если найдутся лишние?
Шила вновь оглядывает его ногу и кивает.
– Что-нибудь найду, – говорит она, разворачивается и направляется к дому. Дети болтаются на игровом сооружении и наблюдают за Келом. Он улыбается им, дети в лицах не меняются.
Шила возвращается с рулоном бумажных полотенец и парой серых мужских носков.
– Вот, – говорит она, передавая все это за ворота.
– Миз Редди, – говорит Кел, – вы меня спасли. Я перед вами в большом долгу.
Она не улыбается. Наблюдает, сложив руки у пояса, как он устраивается на валуне возле ворот и снимает ботинок.
– Простите, что нога вот такая, – говорит он, смущенно улыбаясь. – Утром чистая была, не то что сейчас.
Дети подобрались поближе и хихикают.
Кел комкает полотенце, засовывает его в ботинок и дает воде впитаться, не спешит.
– Красивые здесь края, – говорит он, кивая на склон, вздымающийся за домом.
Шила бросает краткий взгляд за плечо и отводит глаза.
– Может, – говорит она.
– Хорошо тут растить детей. Чистый воздух, навалом места, есть где носиться, а много ль ребенку надо.
Шила пожимает плечами.
– Сам я рос деревенским мальчишкой, – поясняет Кел, – но долго прожил в городе. Мне здесь как в раю.
Шила говорит:
– Я б счастлива была никогда этого больше не видеть.
– Вот как? – произносит Кел, но она не отзывается.
Пробует ботинок – более-менее сухо, лучше вряд ли станет.
– Люблю я гулять по холмам, – говорит он. – Город сделал меня жирным и ленивым. Оказавшись здесь, возвращаюсь к полезным привычкам. Но еще б вернуться к привычке смотреть под ноги.
Ответа вновь нет. Шила – работенка потруднее, чем он подписывался. Норин, Март и прочие ребята в пабе укрепили в Келе ожидания, что праздная болтовня в этих местах – это просто, но теперь он, во всяком случае, понимает, у кого Трей набрался навыков общения. Но вроде бы Шила не возражает против его трепа. За тем, как он обертывает мокрый носок в свежее бумажное полотенце и сует его в карман, наблюдает без интереса, но при этом не производит впечатления человека, у которого есть срочные дела.
– Ах-х, – выдыхает Кел, натягивая сухой носок, надеванный, но целый. – Так-то лучше. Я их постираю хорошенько и верну вам.
– Незачем.
– Наверное, я б тоже не захотел возврата носков, побывавших на грязных ножищах у кого-то постороннего, – говорит он, шнуруя ботинок и улыбаясь. – Принесу вам новую пару, как только выберусь в город. А пока… – Достает из кармана куртки два батончика “Кит Кат”. – Брал с собой поесть по дороге, но раз вернусь теперь раньше, вряд ли они мне понадобятся. Можно предложу вашим карапузам?
Шила отзывается тенью улыбки.
– Они-то обрадуются уж точно, – говорит. – Сладкое любят.
– Дети же, – говорит Кел. – Моя дочурка, пока такая вот была, как они, уплетала б конфеты с утра до ночи, только дай. Где б жена моя конфеты ни держала по дому, я враз про то знал, потому что дочурка, она как охотничья собака, всегда на них выведет. – Изображает.
Шила улыбается все шире, смягчается. То, что перепадает за так, даже по мелочи, воздействует на бедняков – расслабляет их. Это теплая милая волна изумления: раз в кои-то веки мир с тобой щедр.
– Эй, – зовет он, вставая и протягивая шоколадки через забор. – Любите “Кит Кат”, ребята?
Дети поглядывают на мать, чтоб разрешила. Та кивает, они приближаются, отталкивая друг дружку, и выхватывают батончики.
– “Спасибо” скажите, – произносит Шила машинально. Дети не благодарят, хотя девочка оделяет Кела широкой счастливой улыбкой. Оба поспешно удаляются к игровой конструкции, пока кто-нибудь не забрал у них шоколадки.
– У вас только эти двое? – спрашивает Кел, удобно опираясь о калитку.
– Шестеро. Эти – младшенькие.
– Ух ты, – говорит Кел. – Уйма тяжкой работы это. Старшие дети в школе?
Шила оглядывается по сторонам, словно кто-то из детей вдруг материализуется откуда ни возьмись, и эту возможность Кел целиком допускает.
– Двое, – отвечает Шила. – Остальные выросли.
– Погодите, – говорит Кел, с восторгом сообразив, что к чему. – Так Брендан Редди – ваш сынок? Который с электричеством помог тому парню, как его… тощий такой, в кепке?
Шила тут же отстраняется, мгновенно и полностью. Взгляд соскальзывает с лица Кела, Шила вперяется в дорогу, словно наблюдает за неким действом.
– Не знаю, – произносит она. – Может, и он.
– Вот это удача, – говорит Кел. – Птушта, понимаете, у меня в доме, у О’Шэев? Я там все ремонтирую сам. Справляюсь почти со всем – и со слесаркой, и с маляркой. А вот с проводами возиться не хочу, пока не глянет кто-нибудь, кто соображает, что делает. Брендан же понимает в электричестве, так?
– Ага, – говорит Шила. Она крепко обнимает себя обеими руками. – Понимает, ага. Но его тут нет.
– А когда вернется?
Шила дергает плечами.
– Не знаю. Уехал. Этой весной.
– Ой. Переехал? – понимающе спрашивает Кел.
Она кивает, по-прежнему не глядя на него.
– Где-то поблизости? Можно ему позвонить?
Она качает головой, резко.
– Не сказал.
– Ну, суровая штука, – миролюбиво говорит Кел. – Моя дочка, она тоже такое разок устроила. Когда ей восемнадцать было. Шлея ей под хвост попала насчет того, что мы с ее мамой недостаточно свободы ей даем, и удрала. – Алисса отродясь такого не вытворяла. Всегда была послушным ребенком, следовала правилам, стремилась никого не расстраивать. Зато взгляд Шилы вернулся к Келу. – Наша мама собралась ее искать, но я сказал – не надо, пусть победа останется за ней. Если отправимся ее искать, она только больше сбесится и в следующий раз сдернет еще дальше. Пусть побудет и вернется, когда сама захочет. Вы своего сынка искали?
Шила отвечает:
– Знать бы где.
– Ну, – говорит Кел, – паспорт у него есть? Без этого далеко не уедешь.
– Я ему не получала. Мог сам добыть, так-то. Ему девятнадцать. Или в Англию вот можно без паспорта.
– Может, он повидать какие места хотел? Кого-нибудь навестить? Наша девочка вечно твердила, что нравится ей Нью-Йорк, и, ясно-понятно, туда и сбежала.
Шила вскидывает плечо.
– Полно таких мест. Амстердам. Сидней. Нет таких, где б я могла его поискать.
– Когда дочка уехала, – задумчиво рассуждает Кел, перекладывая руки на калитке и наблюдая, как дети расправляются с шоколадками, – ее мама все думала, что мы должны были это предвидеть. Со всеми этими разговорами про Нью-Йорк – надо было уловить намек. Прямо-таки извелась вся на этот счет. Мальчишки, они другие. – Келу никогда не нравилось вправлять дочь в такие байки по работе, предпочитал воображаемого сына Бадди. Иногда, впрочем, девочка придает нужный ракурс. – Они тихушники, а?
– Брендан не такой, – говорит Шила. – Он большой болтун.
– Да? Намекал, что подумывает уехать?
– Про отъезд не заикался. Говорил, что все ему обрыдло, и только. Обрыдло без дела сидеть. Без денег. Он прорву всякого хотел всегда и никак не мог… – Бросает на Кела взгляд, в котором читаются стыд, непокорство и обида. – Оно выматывает.
– Это да, – соглашается Кел. – Особенно если выхода не видать. Для молодого человека это тяжко.
– Я-то знала, что ему надоело. Может, надо было… – Ветер бросает пряди волос ей в лицо, она смахивает их, резко, тыльной стороной руки, красной от работы.
– Нельзя винить себя, – бережно произносит Кел. – Я и жене говорил. Вы ж не телепат. Имеем что имеем.
Шила кивает, но без убежденности. Взгляд вновь соскальзывает с Кела.
– Жену вот еще что задело, – продолжает Кел, – дочка записку оставила. Написала нам, какие мы злые и что во всем сами виноваты. Я-то понял, что это она себе пару нагнала полну голову, чтоб набраться храбрости и уехать, а вот мама наша по-другому все поняла. Ваш сынок записку оставил?
Шила вновь качает головой.
– Ничего, – отвечает. Глаза сухие, но в голосе саднит, царапает.
– Ну, он молодой, – говорит Кел. – Как моя дочка была. В этом возрасте они не соображают, что с нами творят.
Шила говорит:
– Ваша дочка вернулась?
– Конечно, – улыбаясь, отвечает Кел. – Пара месяцев понадобилась, чтоб характер показать и устать в столовке работать да жить вповалку в студии, где полно тараканов, и вернулась как миленькая. Целая-невредимая.
Улыбается – едва дергает губами.
– Слава богу, – говорит.
– Ой да, – говорит Кел. – Богу – и тараканам. – Продолжает, уже серьезно: – Но ждать тяжело, спору нет. Мы каждую минуту переживали, а вдруг она там с каким-нибудь парнем сошлась, а он с ней обращается плохо, а вдруг ей жить негде. А то и чего похуже. – Выдыхает с шумом, оглядывает горы. – Тяжкие времена. Может, с мальчишками иначе. Вы тревожитесь за него? Или прикидываете, что он один не пропадет?
Шила отворачивает лицо прочь, сглатывает, он видит, как дергается длинная жила у нее на шее.
– Тревожусь, уж всяко, – говорит она.
– Есть причины? Или просто потому что вы мать и у вас работа такая?
Ветер вновь лупит ее прядями волос по острой скуле. На этот раз она от них не отмахивается. Говорит:
– Всегда есть причины тревожиться.
– Не хочу лезть не в свое дело, – говорит Кел. – Простите, если зарываюсь. Но просто скажу вот что: дети творят всякую жуть. В основном дело житейское, все проходит. Не всегда, но в основном так.
Шила быстро переводит дух и вновь смотрит на Кела.
– Шикарно у него все будет, – говорит она, в голосе внезапный резкий отпор: Шила уже не витает мыслями. – По-всякому, я его не виню. Он поступает так, как мне надо было в его возрасте. Все у вас с носками этими хорошо теперь?
– Как заново родился, – отвечает Кел. – Спасибо вам.
– Ну да, – говорит Шила. Она уже вполоборота к дому. – Лиам! Аланна! Слезайте с этой хреновины, идите обедать!
– Очень выручили, – говорит Кел, но она уже спешит прочь по траве. Едва оглядывается, чтоб кивнуть через плечо, и скрывается за домом, подгоняя детей резкими взмахами рук.
Кел спускается с горы. Если не считать ельников, деревья здесь редки: попадаются одинокие, угловатые и скрученные, голые к зиме и постоянно сдутые на сторону памятью о настойчивых, господствующих здесь ветрах. В распадке кто-то навалил рухляди: ржавая железная кровать с испятнанным матрасом, груда здоровенных пластиковых мешков, разодранных, мусор прет наружу. Кел проходит мимо остатков каменных стен заброшенного домишки. Старая ворона, устроившаяся в траве, что прорезалась в трещинах, широко распахивает клюв и велит Келу шагать дальше своей дорогой.
Таких людей, как Шила, ему попадалось множество – и в детстве, и по службе. Неважно, уродились они такими или почему-нибудь стали, поле зрения у них ненамного шире, чем у затравленного зверя. Все силы уходят на то, чтоб как-то устоять на ногах, куда там нацелиться на что-то покрупнее или подальше – лишь бы на один шаг опережать беды и выхватывать попутно случайные подарки. Становится еще чуть яснее, что мог значить такой брат, как Брендан, для малого вроде Трея – в таком вот доме.
Шила сказала малому правду – или, во всяком случае, то же, что говорила и себе: она считает, что Брендану надоело и он удрал – и вернется. Вполне может быть, что все так, но Шила не сообщила Келу ничего такого, что дало б ему продвинуться в эту сторону дальше, чем он уже есть. Ее вера стоит на одной лишь надежде, опирается на пустоту, не крепче дыма.
Ее тревога же непробиваема и иззубрена, как обломок скалы. У Шилы есть причины беспокоиться за Брендана, пусть она и не собирается делиться ими с Келом. А вот кто-нибудь из приятелей Брендана, может, и поделится.
Кел считал, что покончил с этим навсегда в тот день, когда сдал бляху. “Вы гляньте-ка, – думает он с чувством, которому не может дать названия, – похоже, всё при мне”.
Донна закатила бы глаза и сказала: “Я так и знала – удивительно только, что тебя так надолго хватило”. Говорила, что Кел одержимо лезет все исправлять, как тот, кто дергает и дергает рычаг игрового автомата и не оставляет его в покое, пока не загорятся огни и не посыплется выигрыш. Кел отвергал это сравнение, ссылаясь на то, сколько тяжкого труда и сноровки он вкладывает в исправление, но Донна лишь всплескивала руками и отвечала взрывным фырканьем взбешенной кошки.
Возможно, Донна права – ну или отчасти права, так или иначе. Беспокойство как рукой сняло.

 

Март опирается на калитку Кела, взгляд устремлен в поля, курит свою самокрутку. Заслышав скрежет Келовых ботинок на дороге, поворачивается и приветствует его, улюлюкая и вскидывая кулак к небу.
– Молодец ты удалец!
– А? – произносит Кел.
– Слыхал я, ты давеча был у Лены. Как у вас там дела? Покувыркаться дали?
– Господи, Март.
– Дали?
Кел качает головой, не в силах сдержать ухмылку.
Прищуренные Мартовы глаза горят озорством.
– Не подведи меня, братец. Хоть поцеловать-потискаться урвал себе?
– Дали потискать щенка, – отвечает Кел. – Это в счет?
– Ой да батюшки светы, – с отвращением отзывается Март. И добавляет чуть более философски: – Ну, уже подвижки, как ни поверни. Бабы любят, когда мужик щенков любит. В дамках будешь, не успеешь оглянуться. Выгуливать ее ведешь?
– Не-а, – отвечает Кел. – А вот щенка, может, возьму.
– Если это от ейного бигля, брал бы. Хорошая собака. Ты там, что ли, весь день проторчал? Щеночков тискал?
– Не. В горы гулять ходил. Влез ногой в болото, правда, ну и вернулся. – Показывает мокрый ботинок.
– Ты осторожней на болотах этих, вот что, – говорит Март, осматривая ботинок. Сегодня на нем грязная оранжевая бейсболка с надписью “ДЫБОМ ШЕРСТЬ ЗАТО ЯХТА ЕСТЬ”. – Не знаешь ты, как у них все устроено. Не туда ногу поставишь – и уж не вынешь. Там битком турья, болота жрут их все равно что конфетки, как есть. – Лукаво косится на Кела.
– Батюшки, – говорит Кел. – Я и не подозревал, что на кону моя жизнь.
– И это ты еще с горянами не видался. Они все вглухую чокнутые, наверху-то, башку тебе проломят, как только глянут.
– Комиссии по туризму ты бы не понравился, – замечает Кел.
– Комиссия по туризму в горки не лазит. Ты сиди тут, внизу, где мы, цивилизованные.
– Может, так и надо, – говорит Кел, берясь за калитку. Март не шелохнется, Кел продолжает: – В городе я не был, братан. Уж извини.
Лукавство у Марта с лица слетает мгновенно и полностью, остается хмарь.
– Я тут не печенья жду, – говорит он. Еще раз крепко затягивается и швыряет окурок в лужу. – Пошли ко мне на заднее поле. Кое-что покажу.
Овцы Марта сбились в кучу на ближнем. Они дерганые, толкаются и нервно топчутся на месте, траву не жуют. На дальнем поле пусто – ну или почти. Посреди зеленой травы неопрятная бледная куча, с ходу не разобрать, что это.
– Одна из лучших моих овец, – говорит Март, распахивая ворота. В голосе у него однозвучность, совсем не похожая на привычный оживленный напев, и Келу с ней немножко неуютно. – Сегодня утром нашел.
Кел обходит овцу так, как обходил бы место преступления, чуть стороной и не торопясь. В белой шерсти копошатся тучи крупных черных мух. Кел подходит ближе, машет рукой, чтобы поднялись, кружа и сердито жужжа, и дали ему глянуть.
До овцы добралось что-то гадкое. Горло – месиво свернувшейся крови, то же во рту, раззявленном слишком широко. Глаз нет. Прямоугольный кусок на боку длиной в две ладони вырезан до самых ребер. Под хвостом здоровенная красная дыра.
– Ну, – говорит Кел, – нехорошее это дело.
– То же, что и с овцой Бобби Фини, – отзывается Март. Лицо жесткое.
Кел осматривает траву, но та слишком пружинистая, следов не удерживает.
– Я поискал, – говорит Март. – И в грязи у дороги тоже. Ничего не видать.
– Коджак никаких следов не вынюхал?
– Он пастуший пес, а не ищейка. – Март дергает подбородком на овцу. – Вот это все ему страсть как не понравилось, вообще. Чисто сбесился. Не понимал, то ли нападать, то ли ноги уносить.
– Бедолага, – произносит Кел. Присаживается на корточки глянуть поближе, но держится все же на расстоянии – от овцы уже прет насыщенный дух падали. Края ран чистые и отчетливые, словно нанесли их острым ножом, но Кел знает из трепотни с ребятами из отдела убийств, что с мертвой кожей бывает всякое странное. – У Бобби больше овец не погибло?
– Не погибло, – отвечает Март. – Он половину ночей последнее время торчал на своей земле, надеялся застать зеленых человечков, вдруг те за добавкой спустятся, но страшней барсука ничегошеньки не увидел. Ты мне вот что скажи: какому такому зверю ума хватит угробить отдельную овцу на всей ферме, а следом убраться с места, где есть еда, стоит только фермеру спохватиться?
Кел размышляет о том же.
– Крупная кошка, может, – произносит он. – Но у вас тут таких не водится, верно?
– Эти умные твари, оно так, – говорит Март. Щурится на горы. – Но нету их – в наших краях точно. Хотя кто его знает, вдруг кто бросил чего тут. Подходящее оно место, горки эти, чтоб избавляться от чего-нито.
Кел говорит:
– Человеку вот еще ума хватило бы уйти после одной овцы.
Март не сводит глаз с гор. Говорит:
– Кто-то, у кого с головой плохо, ты вот о чем. Мозги у кого споганились.
– Есть тут такие, кто подходит под описание?
– Я таких не знаю. Но, может, мы просто не ведаем, знамо дело.
– В деревне таких размеров?
– Никогда не знаешь, что за опарыш кому мозги йист, – произносит Март. – Парнишка у Маннионов – приятный такой юноша, никаких хлопот мамке с папкой, а несколько лет назад швырнул кота в костер. Сжег его заживо. Ни капли не выпил, ничего. Просто захотелось.
Кто угодно способен на что угодно – даже здесь, похоже. Кел говорит:
– И где сейчас тот малой Маннион?
– Уехал в Новую Зеландию после этого. Не возвращался.
– Хм. Будешь в полицию звонить? В Отлов бездомных животных?
Март бросает на него в точности такой же взгляд, как у Трея, – “во недоумок-то”.
– Лады, – говорит Кел. Интересно, зачем Март привел его сюда. Уже и так все будь здоров как запуталось, куда ему дело о мертвой овце в придачу. – Твоя овца, тебе и решать.
– Хочу знать, кто это сделал, – говорит Март. – У тебя там чуток леса, его хватит, чтоб мне спрятаться. Ты б пустил меня посидеть там ночь-другую-третью, а?
– Думаешь, вернется?
– Не к моим овцам. Но из того лесочка отлично видно землю Пи-Джея Фаллона, а у него славное стадо. Если эта тварь придет к нему – напорется на меня в дозоре.
– Ну это пожалуйста, – говорит Кел. Он не в восторге от мысли, что Март будет там ошиваться сам по себе. Март – худосочный мелкий старик с хлипкими суставами, а Келу известно, как, вероятно, известно и Марту, что дробовик – отнюдь не волшебная палочка. – Я б с тобой. Прикрыть все базы.
Март качает головой.
– Лучше я сам. Одному проще прятаться, чем двоим.
– Я на своем веку поохотился достаточно. Знаю, как замереть и не двигаться.
– Ой нет. – Лицо у Марта сминается в ухмылке. – При твоих-то размерах, что б там ни было, оно ж тебя из космоса засечет. Сиди дома и не студи яйца из-за чего-то, что небось давно убежало уж всяко.
– Ну, раз ты так уверен, – говорит Кел. Надо предупредить Трея, чтоб по ночам больше не шлялся тут, а то может кончиться тем, что получит себе полную задницу дроби. – Дай знать, если передумаешь.
Мухи осели тугими, копошащимися плюхами. Март пинает овцу кончиком сапога, и мухи взвиваются вновь, ненадолго, после чего опять принимаются за дело.
– Ни звука не слышал же, – произносит он. Пинает овцу еще раз, покрепче. Затем разворачивается и топает прочь, к дому, руки в карманах куртки.

 

Почтальон навещал: разрешение на оружие дожидается Кела на полу у входной двери. Подавая заявление, он мечтал о домашнем рагу из кролика и никакой серьезной необходимости в виду не имел. Едва ли не первое, что привлекло его внимание, когда он только начал приглядываться к Ирландии, – отсутствие любых опасностей: ни тебе оружия, ни змей, медведей или койотов, никаких “черных вдов”, даже комаров нету. Келу кажется, что он почти всю свою жизнь имеет дело с дикими тварями, теми или иными, и его греет мысль о том, что на пенсии можно будет не брать их в расчет. Ирландцам вроде должно быть уютно в мире – по-особенному, так, что они этого даже не замечают. Теперь же ружье кажется чем-то, что в доме иметь хорошо, и чем скорее, тем лучше.
На обед делает себе сэндвич с ветчиной. Пока ест, ухитряется вытащить из интернета расписания автобусов. По вторникам вечером на главной дороге есть один автобус до Слайго, около пяти, и один в Дублин, в начале восьмого. И тот и другой подходят по времени, хотя ни тот ни другой не кажутся Келу очевидным ответом. Главная дорога милях в трех пешком от дома Редди, а Брендан, по словам Трея, вышел из дома где-то в пять, как раз когда Шила подавала чай, что по местным меркам означает ужин. Представление о времени у Трея довольно приблизительное, потому его прикидка может быть и неточная, да и Кел сомневается, что Шила подает еду по четкому графику, но даже четыре пятнадцать слишком близко к автобусу на Слайго. Вместе с тем пять или даже пять тридцать – слишком рано, чтоб выходить к дублинскому автобусу, особенно если из-за этого оставаться без ужина почем зря. В общем и целом, если Брендан собирался куда-то далеко, Кел склонен предполагать, что его кто-то подбросил.
Набирает номер Брендана – просто наудачу. Как Трей и сказал, прямая переадресация на автоответчик: “Привет, это Брендан, оставьте сообщение”. Голос юный, сипловатый, быстрый и непринужденный, словно Брендан быстренько наговорил на телефон в паузе между более важными делами. Кел пробует раз-другой угадать пароль от автоответчика, если вдруг парень оставил его по умолчанию, но ни одна попытка ни к чему не приводит.
Доедает сэндвич, моет за собой и отправляется к “Оружию и боеприпасам Даниэла Буна”. Заведение Даниэла Буна прячется в путаных задворках, и Кевин – таково настоящее имя Даниэла, вихлявый всклокоченный мужик – смотрелся бы уместнее в заплесневелом подвальном магазине грампластинок, но ассортимент знает как свои пять пальцев, Келова промасленная “хенри” 22-го калибра у него наготове.
Давненько Кел не держал в руках такое оружие и успел забыть это чистое физическое удовлетворение. Теплая плотность орехового приклада – совершеннейшее удовольствие для ладони; затворный механизм работает так гладко, что Кел мог бы передергивать затвор хоть весь день напролет.
– Что ж, – говорит он, – ради этого стоило ждать.
– На такое вот спроса немного, – говорит Кевин, опираясь о прилавок бедром и обиженно взирая на ружье. – Иначе не пришлось бы заказывать. – Кевин принял это на свой счет. Отчетливо почувствовал, что ударил в грязь лицом – а вместе с ним, возможно, и вся страна, – раз позволил какому-то янки застать себя неподготовленным.
– У моего дедушки такое было, – говорит Кел. – Когда я был пацаном. Не знаю, что с тем ружьем сталось. – Прикладывает “хенри” к плечу и прицеливается, упиваясь тем, до чего изящно сбалансирован его вес. Никакой особой нежности Кел к своему служебному “глоку” питать так и не научился – с этим его наглым чванным пониманием, что существует он для того, чтоб его наставляли на людей. Ничего, кроме агрессии, в нем не было, никакого достоинства. “Хенри” же, по мнению Кела, – как раз то, чем оружие должно быть.
– Они мало в чем изменились, – говорит Кевин. – Пристреляетесь, и оглянуться не успеете. На стрельбища подадитесь, да?
– Не, – отвечает Кел. Его слегка задевает предположение, что у него вид того, кому для стрельбы нужен полигон. – Обед себе настреляю.
– Кроликов я прям люблю, – говорит Кевин. – Особенно сейчас, когда они отъелись хорошенько к зиме. Принесите мне одного, я вам скидку сделаю на патроны.
Кел возвращается домой, собираясь в точности так и поступить, чтобы заслужить у Кевина прощение за “хенри”. Планы его меняются, поскольку у него на крыльце, опершись на входную дверь, сидит Трей, коленки торчат, жует пончик.
– Хорош тягать всякую херню у Норин, – говорит Кел.
Малой убирается с дороги, чтобы Кел мог открыть дверь. Лезет в карман куртки, вручает Келу бумажный пакет, в котором обнаруживается еще один слегка раздавленный пончик.
– Спасибо, – говорит Кел.
– Добыли ружье, – замечает впечатленный Трей.
– Ага, – подтверждает Кел. – У тебя в семье нету, что ли?
– Не.
– Как так? Живи я на такой верхотуре, да еще нет никого вокруг, я б хотел, чтоб было чем защищаться.
– У отца было. Продал, перед тем как уехать. Что-нибудь нашли?
– Говорил тебе. Дай время. – Кел заходит внутрь, ставит ружье в угол. Не хочется ему показывать Трею, где у него сейф для ружья.
Трей входит следом.
– Понятно, да. Что сегодня нашли, по-любому?
– Будешь доставать меня с этим, я тебя выпру и чтоб не приходил неделю вообще.
Трей запихивает остаток пончика в рот и, пока жует, осмысляет сказанное. Судя по всему, приходит к выводу, что Кел не шутит.
– Вы сказали, что научите меня, – говорит, кивая на ружье.
– Я сказал “может быть”.
– Мне годов хватит. Отец показывал Брену, когда ему двенадцать было.
Что не имеет значения, поскольку ружья того не стало прежде, чем Брендана, но Кел все равно мысленно подшивает это в папку.
– У тебя дело есть, – напоминает он малому. Открывает ящик с инструментами и кидает Трею старую зубную щетку. – Теплая вода и жидкость для посуды.
Трей ловит зубную щетку, сбрасывает парку на стул, набирает кружку посудного мыла и воды, осторожно укладывает бюро на пол, чтоб устроиться рядом на коленях. Кел стелет брезент и отжимает крышку на банке с краской, косится на малого. Тот берется за работу в таком темпе, за каким Келу не угнаться, – хочет заново показать себя с лучшей стороны после того, как взбрыкнул. Кел льет краску в поддон и предоставляет малому работать.
– Удалось проверить вещи Брена, – не отрываясь, говорит Трей.
– И?
– Зарядка от телефона на месте. И бритва, и пена для бритья, и дезодорант. И сумка школьная – у него только она и есть.
– Одежда?
– Ничего не пропало, как я вижу. Только то, в чем он был. У него немного.
– У него есть что-нибудь, что он бы не оставил? Что-нибудь ценное?
– Часы, от дедушки. Мамка подарила ему на восемнадцать лет. Их нету. Носит их все время, по-любому.
– Хм. Ты молодец, – говорит Кел, обмакивая валик.
Трей говорит в ответ, погромче, с отзвуком торжества и страха:
– Видите!
– Это не особо много значит, малой, – осторожно говорит Кел. – Небось сообразил, что заметят, если он вещички заберет. Наличные у него были, все недостающее мог добыть.
Трей закусывает щеку изнутри и вновь склоняет голову над бюро, но собирается что-то сказать, и Келу это видно. Он принимается класть второй слой краски на стену и ждет.
Так продолжается некоторое время. Между тем Кел обнаруживает, что его рабочий ритм ему нравится больше, когда малой рядом. Пока возился один последние несколько дней, работа шла неровно – то быстрее, то медленнее; разницы по результатам никакой, а вот на нервы действует. Малому же надо показывать, как все делается правильно, и Кел работает ладно да гладко. Лютый темп Трея постепенно замедляется до более размеренного.
Наконец он произносит:
– Вы заходили к нам домой.
– Ага, – отзывается Кел. – А ты, вероятно, в кои-то веки был в школе.
– Что мамка сказала?
– То, что ты и думал.
– Это не значит, что она права. Мамка наша, она не замечает. Иногда.
– Ну, мы все так, – говорит Кел. – Что она тебе рассказала?
– Она про вас не заикалась. Это Аланна. Сказала, заходил бородатый дядька в мокром ботинке, дал им “Кит Каты”.
– Угу. Вышел прогуляться, на беду, влез в болото аккурат возле твоего дома. Прикинь?
Трей не улыбается. Через секунду говорит:
– Мамка не малахольная.
– Я и не говорил такого никогда.
– Люди говорят.
– Люди, молясь, говорят много лишнего.
Трей явно понятия не имеет, к чему это.
– Вы считаете, она малахольная?
Кел обдумывает вопрос, попутно отмечая, что ему бы очень не хотелось врать Трею, если есть такая возможность.
– Нет, – наконец говорит он, – я б не сказал, что малахольная. Она мне кажется такой дамой, кому очень не повредило бы везение.
По тому, как дернулись у Трея брови, Кел догадывается, что в таком свете малой на это еще не смотрел. Через минуту он говорит:
– Так найдите Брендана.
Кел отзывается:
– Приятели Брендана, о которых ты упоминал. Кто из них самый надежный?
Очевидно, Трей об этом не думал.
– Нинаю. Падди жуткое трепло, вывалит что угодно. А Алан, тот ротозей, жопу с пальцем перепутает. Может, Фергал.
– Где Фергал живет?
– На другой стороне деревни, полмили вниз по дороге. Овечья ферма, белый дом. Допро́сите его?
– Который из них самый смышленый?
Трей кривится.
– Юджин Мойнихан считает, что он такой. На курсы ходит в Слайго Тех, по бизнесу или типа того. Считает, что один он весь гениальный.
– Вот и молодец, – говорит Кел. – В Слайго переехал или все еще тут?
– Ему неохота по съемным хатам толкаться. Точняк катается туда каждый день. У него мотоцикл.
– Где Юджин живет?
– В деревне. Здоровенный желтый дом с оранжереей сбоку.
– Какие они, эти ребята?
Трей насмешливо фыркает уголком рта.
– Юджин задрот. Фергал тупарь.
Кел хмыкает. Понятно, что это примерно все подробности, на какие остается надеяться.
– Похоже, Брендан приятелей себе выбирает не шибко талантливо.
За это получает злой взгляд.
– Не очень-то есть из чего выбрать, тут-то. Что делать, ну?
– Я не критикую, малой, – говорит Кел, вскидывая руки. – Пусть тусуется с кем хочет.
– Допро́сите их?
– Побеседую. Я тебе объяснял уже. Со знакомыми пропавших людей мы беседуем.
Трей кивает, его это устраивает.
– А я что делаю?
– Ты не делаешь ничего, – отвечает Кел. – Держишься подальше от Юджина, держишься подальше от Фергала, не отсвечиваешь. – У Трея делается бунтарская мина. – Малой.
Трей закатывает глаза и возвращается к работе. Кел решает не дожимать: малой смекает, что к чему, он не бестолочь. Пока, во всяком случае, скорее всего, станет поступать, как велено.
Когда небо в окне загорается за деревьями оранжевым, Кел говорит:
– Который сейчас час, по твоим соображениям?
Трей смотрит на него с подозрением.
– У вас в телефоне есть.
– Я знаю. Мне нужна твоя прикидка.
Недоверие во взгляде остается, но Трей пожимает плечами.
– Может, семь.
Кел проверяет. Восемь минут восьмого.
– Близко, – говорит. Если Трей прикидывает, что Брендан вышел в пять, вероятно, ошибается не слишком. – И довольно поздно, давай-ка домой. В ближайшие дни надо, чтоб тебя тут не было, когда темнеет.
– Почему?
– Из-за моего соседа Марта – кто-то убил у него овцу. Он сейчас не самый счастливый мужик.
Трей осмысляет.
– У Бобби Фини овцу убили, – говорит.
– Угу. Знаешь, кто в округе вот так овец может убивать?
– Собака, наверно. Такое уже бывало. Сенан Магуайр ее пристрелил.
– Наверно, – говорит Кел, вспоминая четкий вырезанный кусок у овцы на ребрах. – Ты тут в ночи не видал собаку, какая бегает сама по себе? Или любого другого зверя, чтоб такое мог сотворить?
– Темно, – замечает Трей. – Не всегда знаешь, что́ видишь.
– То есть ты что-то видел.
Малой дергает плечом, взгляд следует за четкими взад-вперед зубной щетки.
– Люди заходили в дома, где им не место, – пару раз.
– И?
– И ничего. Топаешь дальше.
– Правильно, – говорит Кел. – А теперь брысь. Завтра можешь прийти. После обеда.
Трей встает, вытирает руки о джинсы, кивает на бюро. Кел осматривает.
– С виду неплохо, – замечает. – Еще часок-два работы, и будет как новенькое.
– Как доделаю, – говорит Трей, суя руку в рукав парки, – научи́те меня вон тому. – Дергает подбородком на ружье и устремляется к двери, прежде чем Кел успевает ответить.
Кел встает у двери и смотрит, как малой, держась у изгороди, топает прочь. В высокой траве на поле у Кела приметны мелкие движения – кролики выбираются к вечерней трапезе, – но на уме у Кела не “хенри” и не рагу. Как только Трей сворачивает к горам, Кел выжидает минуту и направляется к калитке. Смотрит в тощую спину малому, пока тот бредет между кустами ежевики в густеющих сумерках вверх по дороге, руки в карманах. Даже после того, как Трея уже не видать, Кел продолжает стоять, уложив руки на калитку и прислушиваясь.
Назад: 7
Дальше: 9
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий