Подземный мир : Нижние этажи цивилизации

ГЛАВА 7

СПРЯТАННЫЕ БИЗОНЫ

Каждая сакральная вещь должна быть на своем месте. Можно даже сказать, что именно пребывание на своем месте делает ее сакральной.

КЛОД ЛЕВИ-СТРОСС. «ПЕРВОБЫТНОЕ МЫШЛЕНИЕ»

Когда я только начинал исследовать Нью-Йорк и катался на метро днями напролет, напряженно высматривая в пейзаже за окном возможные входы на заброшенные станции, периодически передо мной мелькали загадочные надписи на стенах туннелей. То были прямоугольные полосы белой или желтой краски, около пяти футов в высоту и десяти — в ширину, покрытые черными буквами. Я всегда обнаруживал их в темной части туннелей, на пустой, покрытой копотью бесхозной территории между станциями. Стоило однажды обратить на них внимание, и я начал замечать их везде; они мелькали в окне, когда я проезжал под тихими кварталами Бруклина и шумными авеню в Мидтауне. Мне никогда не удавалось прочитать написанное: поезд проносился мимо, и каждый раз я успевал распознать лишь несколько букв, — и всё же я был заинтригован этими посланиями, которые были недоступны обычному восприятию и возникали на доли секунды словно из подсознания города.

Мэтью Литвак

В конце концов я выяснил: то был загадочный арт-проект граффитиста по прозвищу REVS. Каждая такая надпись являлась «страницей» дневника, что создавался в течение шести лет и был разбросан по подземным коридорам Нью-Йорка. Всего в дневнике было 235 «страниц», и практически между любыми двумя платформами города вы могли бы найти какую-то из записей. Поздними вечерами REVS надевал каску и флуоресцентный жилет, как у сотрудника метрополитена, и спускался в аварийный люк на улице. Внизу, в темноте, он валиком наносил на стену туннеля широкую полосу краски, потом черным аэрозолем из баллончика писал абзац текста — зарисовку из детства или небольшое философское рассуждение.

Вскоре я выяснил, что среди граффитистов Нью-Йорка REVS был известной личностью. В этой субкультуре, всегда ценившей плодовитых художников (которые, в свою очередь, стремятся нанести свое имя на максимальное число городских объектов, в самых заметных местах, и при этом не попасться), творчество данного автора особенно бросалось в глаза. Еще в начале 1980-х годов он помещал свои произведения на десятках тысяч зданий в городе. С помощью баллончика и маркеров он оставлял теги на телефонных будках, газетных автоматах и почтовых ящиках; на кирпичных фасадах создавал многочисленные панно размером с билборд; к стенам зданий на болты и шурупы крепил холсты; к уличным указателям и металлическим заборам приваривал скульптуры с собственным тегом. На рубеже 1980-1990-х годов REVS работал наиболее активно, и жители любого квартала Нью-Йорка шагу не могли ступить, чтобы не увидеть четыре буквы его имени; этот человек словно нашептывал городу тихую мелодию. Примерно в то же время мэр города Рудольф Джулиани создал в рамках городского транспорта дружину по борьбе с вандализмом, чтобы отмыть город от граффити, и REVS стал врагом города номер один. Его также называли Kingfish. Дурная слава REVS неуклонно росла, и он начал работать во мраке подземки, с помощью красок рассказывая историю своей жизни.

В старом пособии по истории граффити в Нью-Йорке я нашел фото первых дневниковых записей, нанесенных на стены туннелей метро под Бруклином. Так, на изображении, датированном 5 марта 1995 года, автор излагал историю своей жизни с самого рождения.

ДОРОГОЕ ОБЩЕСТВО,

Я РОДИЛСЯ 17 АПРЕЛЯ 1967 ГОДА В БРУКЛИНЕ, НЬЮ-ЙОРК. УВИДЕЛ СВЕТ В БОЛЬНИЦЕ МЭМОРИАЛ В БЕЙ-РИДЖ — ЕДИНСТВЕННЫЙ СЫН КРОМЕ СВОДНОГО БРАТА ОТ ПЕРВОГО БРАКА ОТЦА ЕГО ЗОВУТ ШОН ОН СИДЕЛ. ОН КОНЧЕНЫЙ ПРИДУРОК ПОТОМУ ЧТО УКРАЛ 2100 ДОЛЛАРОВ У МОЕГО ДЯДИ ПЭТТИ КОТОРЫЙ ЕМУ ХОТЕЛ ПОДОГНАТЬ РАБОТУ И ВООБЩЕ ПОМОЧЬ — КОРОЧЕ ПОШЕЛ ОН!!! РОДИЛСЯ В 3 ЧАСА ДНЯ В ПОНЕДЕЛЬНИК… ВЕСИЛ 8 ФУНТОВ 13 УНЦИЙ ЕЙ ДЕЛАЛИ КЕСАРЕВО ЧТОБЫ МЕНЯ ВЫТАЩИТЬ!! ХОРОШИЕ ВЕЩИ ПРОСТО НЕ ДАЮТСЯ ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…

Этому предшествовал пролог, озаглавленный «Страница 1 из множества»:

Фотография © Becki Fuller

ТОВАРИЩУ НАРОДУ… НАВЕРНОЕ ВЫ СЕЙЧАС СЕБЯ СПРАШИВАЕТЕ ЧТО ЭТО ЗА… ТУТ ПРО ПАРЕНЬКА КОТОРЫЙ ПРОСТО ЖИВЕТ СВОЮ ЖИЗНЬ И РАССКАЗЫВАЕТ СВОЮ ИСТОРИЮ ТАК КАК УМЕЕТ. ЗНАЙТЕ ЕГО ИСТОРИЯ НЕ ТАК УЖ ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ВАШЕЙ: МЫ ВСЕ СТАНОВИМСЯ КУСОЧКАМИ МОЗАИКИ У КОТОРОЙ ОДИН ВСЕВЫШНИЙ СОЗДАТЕЛЬ. ГОСПОДЬ

Я задумался. Что это за человек такой, если для него единственный способ рассказать о своей жизни — написать ее на стенах туннеля? Кто вы, REVS?

Все райтеры ведут скрытный образ жизни, и, как я позже узнал, REVS был чемпионом по нагнетанию тайны вокруг своей персоны. Молодые райтеры его боготворили, при том что не были знакомы лично; райтеры постарше когда-то виделись и общались с ним, но последний раз это было много лет назад. Те немногие, что поддерживали связь с художником-загадкой, только усмехались в ответ на мою просьбу познакомить нас. «Даже не думайте», — заявил товарищ по имени ESPO. «REVS ни с кем не общается», — ответил SMITH. Фотограф, который однажды сфотографировал REVS (с закрытым лицом), выразился так: «Даже если б знал, где он находится, — а я не знаю, — вам не сказал бы о том». Фигура REVS многие годы волновала меня. Бывало, я не думал о нем по нескольку месяцев, потом вдруг видел новую страницу дневника из окна вагона, представлял себе человека в капюшоне, рисующего во мраке туннеля, и снова принимался за поиски.

Я колесил по всему городу, отслеживая даже мельчайшие моменты биографии этого человека. Прошел по улице, где, как мне рассказали, у него когда-то была сварочная мастерская; гулял по его родному району Бей-Ридж и расспрашивал владельца магазина сладостей, куда REVS будто бы ходил ребенком. Получил наводку, по которой он работал на строительстве мостов, и обзвонил профсоюзы металлургов. Обратился за помощью к офицеру Стиву Мона, который возглавлял дружину по борьбе с вандализмом и почти десять лет выслеживал его.

Мона не смог мне помочь, да и никто не смог. Фотограф, который двадцать лет следил за творчеством REVS, посоветовал мне прекратить поиски: «Вы себя с ума сведете. Это не человек — фантом». В конечном счете я сдался, приняв как данность, что REVS останется в тени. Я уверял себя: неразумно ожидать, что человек, создающий свои произведения в темноте, вдруг выйдет из-за кулис и представится мне. Оставался единственный способ что-то узнать об этом писателе — спуститься под землю и прочитать его дневник.

Душным летним вечером мы с Расселом стояли на платформе метро и ждали, когда уедет поезд, а последний пассажир исчезнет за турникетом. Затем мы быстро прошли к краю платформы, перешагнули через калитку со знаком «Вход и пересечение путей запрещены» и отправились в темноту. Воздух был затхлым и тяжелым, в туннеле раздавался плеск воды, падавшей с потолка. Мы прошли совсем немного и увидели его подпись. Когда глаза привыкли к темноте, разглядели и теги — R-E-V-S, — нанесенные вертикально на металлические балки, разделяющие пути скорых и пригородных поездов. На противоположной стороне мы обнаружили страницу дневника. Выцветшая, покрытая металлической пылью надпись выглядела так, словно находилась на этой стене не одну сотню лет. То был рассказ о двух братьях из района REVS, Крисе и Дэнни, с которыми он слушал группу KISS и смотрел передачу «Субботний вечер в прямом эфире». Не то чтобы захватывающая история. И всё же тогда, во тьме туннелей, глубоко под городом, мы прочли ее на одном дыхании, будто исследователи, обнаружившие древнюю руническую поэму.

Фотография © Becki Fuller

Часто путешествия по туннелям в поисках дневника происходили спонтанно, некоторые я планировал. Я отправлялся в одиночку, с Расселом или с другими приятелями, которые уставали слушать мои рассказы о REVS и хотели уже лично взглянуть на дневник. Стив и прочие городские исследователи утверждали, что, гуляя по туннелям, обретают спокойствие. Меня же сразу после того, как я покидал платформу, охватывала тревога, и спокойствие приходило только при достижении следующей. Изгибы туннеля пугали меня потому еще, что поезд часто было слышно лишь на подходе. Выводили из себя и тесные проходы, ведущие в никуда: они были размечены белыми и красными полосами, и райтеры называли их «кровь и кости». Я нервничал, когда шел дождь: звон падающих капель сливался с сигналом о приближении поезда. При виде камеры видеонаблюдения, направленной на вход в туннель, меня охватывал ужас, и я со всех ног мчался обратно на платформу. (Стив, наоборот, полагал, что если камера где-то и висит, то этот участок как раз не мониторят, — но я его теории не доверял.) Были и иные факторы: третий рельс, крысы, риск быть пойманным обходчиком путей, наличие хозяйственных поездов, окрашенных в черный и желтый, что передвигались без расписания и могли в любой момент возникнуть без предупреждения, как призраки, из-за угла. Но при каждой вылазке в подземелье, на половине пути между платформами, в самом темном уголке туннеля я обнаруживал страницу из дневника REVS, и каждый раз я благоговел, вчитываясь в текст и пытаясь найти детали жизни автора.

Я обожал этот дневник. Я аккуратно переписывал текст увиденных мною страниц, а также тех, что сфотографировали другие исследователи. Я узнал, что в детстве REVS был уличным заводилой в Бей-Ридж («Каждый чертов день стикбол, вифлбол, ступбол, об стенку, футбол, скалли, "короли", скейтборд, казаки-разбойники, прыжки с крыши на крышу или карабканье по пожарным лестницам — ни дня без приключений»), дрался со своим отцом-алкоголиком («Несколько раз его привозили домой копы или скорая, даже однажды валялся на тротуаре»), но как-то раз увидел вагон метро, полностью разрисованный свежим граффити («Я в шоке — впервые такой увидал и реально не забуду! Всю ночь думал — до сих пор не знаю кто автор но кто бы ни был уважуха порадовал!»). Как и все, кто переехал в Нью-Йорк, я испытывал мнимую ностальгию по городу, которого уже не было, по обожаемому мной Нью-Йорку из фильмов и книг, исчезнувшему прежде, чем я появился здесь. Дневник REVS был артефактом того Нью-Йорка, который мы потеряли, — длинной, бескомпромиссной поэмой в стиле панк-рок о былых временах.

Но что меня поражало больше всего, что озадачивало, — так это где именно REVS писал свой дневник. Однажды, во время вылазки под Бруклином, я на четвереньках осматривал нишу запасного выхода. Мое лицо было измазано металлической пылью, футболка промокла от пота, растянулась и обвисла. Вдруг я заметил страницу дневника на противоположной стене. Короткая запись о райтере старшего поколения по имени ENO, который был своего рода сенсеем для REVS в период его становления как граффитиста. Бетонную стену освещал кружок света от лампы, закрепленной над путями: некоторые райтеры также поставили здесь свои теги, чтобы их было видно из проезжающих поездов. Но не REVS. Он поместил страницу на несколько футов ниже освещенного участка, в темноте, где ее почти невозможно было разглядеть. Как если бы поэт записывал сонеты невидимыми чернилами или композитор сочинял симфонии на дозвуковой частоте. Я недоумевал: зачем создавать произведение искусства в укромном месте, в самой темной части города, где почти никто не сможет его увидеть?

ИМЕННО О ЛИЧНОСТИ REVS я размышлял тем погожим ноябрьским утром, когда поднимался по узкой извилистой тропе в Пиренеях на юго-западе Франции. Пиренеи — горная цепь, проходящая по границе между Францией и Испанией, от Бискайского залива до Средиземного моря, — буквально пронизаны пещерами. За последние полтора столетия археологи выяснили, что здешние пещеры скрывают в своих недрах произведения первобытного искусства, созданные племенами охотников и собирателей, которые кочевали по региону в промежутке от пятидесяти до одиннадцати тысяч лет назад. Первое серьезное открытие было сделано в 1879 году, когда испанский дворянин по имени Марселино Санс де Саутуола вместе с восьмилетней дочерью Марией отправился исследовать пещеру на принадлежавшей ему земле в Стране Басков. Пока Саутуола раскапывал пол пещеры, Мария взглянула на потолок, где неожиданно для себя увидела рисунок, изображающий стадо бизонов с золотисто-рыжей шкурой. В последующие несколько лет какие-то находки в известняковых холмах западной Европы стали привычным делом: фермер, пастух или ватага местных мальчишек находили расщелину на склоне холма, забирались внутрь со свечой и, к своему изумлению, обнаруживали в полумраке древние изображения мамонтов, бизонов, туров, горных козлов и лошадей, выполненные необычайно реалистично и искусно.

Эти произведения искусства, в настоящий момент обнаруженные в 350 пещерах по всей Европе, долгое время представляли загадку для поколений археологов и этнографов. В начале XX века исследователи предполагали, что таким образом древние люди заполняли свободные часы, что человек эпохи палеолита «занимался искусством ради искусства». Позже появилась гипотеза, что речь идет о рудиментах «охотничьей магии внушения»: иными словами, художники наносили на стену изображения зверей, дабы наложить на них заклятие и тем самым облегчить себе охоту. Сегодня большинство археологов продолжают считать, что рисунки так или иначе имеют ритуальное значение. Однако вот что оставалось необъяснимой загадкой, над которой с самого начала ломали головы исследователи: рисунки всегда наносились в тех укромных уголках, куда сложнее всего было пробраться, — в самой глубине пещер.

Я прибыл в Пиренеи, чтобы увидеть самое, вероятно, выдающееся, самое загадочное и самое недоступное на всем белом свете произведение искусства — «глиняного бизона». Экспонат представлял собой пару глиняных скульптур, находившихся на расстоянии более полумили от входа в большую пещеру, в конце длинных, до головокружения узких проходов, в самой глубокой и недоступной части пещеры. Четырнадцать тысяч лет назад скульптуры вылепили люди, жившие во времена, которые археологи относят к так называемой мадленской культуре. Пещера называлась Ле Тюк д’Одубер и была одной из трех в системе пещер, образованных рекой Вольп неподалеку от деревушки Монтескьё-Аванте в департаменте Арьеж. Ле Тюк находился во владении Пюжоль, принадлежавшем Бегуэнам, аристократической семье, которая уже не одно поколение проживала в этой местности. Теперешним правителем поместья — и чрезвычайно ответственным куратором пещер — был граф Робер Бегуэн.

Приглашение посетить пещеру само по себе оказалось огромной удачей. Все археологи, с которыми я связывался, говорили, что Ле Тюк, вероятно, самая недоступная в Европе крупная пещера из тех, что содержат изображения. Жемчужины доисторического искусства — пещеры Ласко, Альтамира, Шове — принадлежат государству и периодически открываются для исследователей и специальных гостей. Ле Тюк находится, в свою очередь, в частной собственности: Бегуэны открывают ее только по собственному желанию, максимум раз в год, причем только для известных археологов или друзей семьи. Бывало, что ученые мирового уровня, видные исследователи доисторической культуры, всю жизнь напрасно ожидали этого приглашения. И в то же время — археолог Калифорнийского университета в Беркли по имени Мег Конки, которой довелось работать в Ле Тюк, предоставила мне электронный адрес Шато-Пюжоль, чтобы я по крайней мере написал письмо и представился графу Бегуэну.

На примитивном французском языке я рассказал о прошедших годах исследований, рассказал ему о REVS и о том, как мое любопытство к скрытым от глаз произведениям искусства ведет меня в пещеру, принадлежащую его семье. Не получив ответа сразу же, я не удивился (в конце концов, я на него и не рассчитывал) и спустя несколько недель забыл о письме. Но вдруг граф Бегуэн неожиданно написал мне. Если я смогу приехать в Пюжоль в воскресенье в конце ноября к двум часам дня, говорилось в послании, мне явится возможность принять участие в «эксклюзивной экскурсии».

Въехав в ворота поместья, я увидел замок: огромное каменное здание с башенками, расположенное на высоком холме, по сторонам которого спускались зеленые пастбища. Всё тонуло в свете, словно позаимствованном с полотен Ван Гога. Немного поодаль от замка стояла небольшая рустованная каменная постройка: здесь находилась семейная библиотека, миниатюрная археологическая лаборатория, а также частный музей, в котором выставлялись артефакты, обнаруженные на территории поместья.

Граф Бегуэн вышел из лаборатории и приветствовал меня, громко и весело смеясь. Этому человеку исполнилось семьдесят шесть, но ему можно было дать намного меньше: высокого роста, стройный, темноволосый, изящное узкое лицо. Он держался с суровым достоинством, его манеры были безупречны, но одновременно с тем он излучал искреннюю, почти детскую теплоту чувств; учтивость казалась его врожденным свойством. Я владел лишь зачатками французского, а он не говорил по-английски, но мы как-то умудрялись понимать друг друга.

«В пещере двенадцать градусов», — сообщил он, подводя меня к большому ящику, заполненному спелеологическим снаряжением. Я облачился в черничного цвета комбинезон и натянул резиновые сапоги. «Tres chic», — сказал граф, весело подмигнув.

Меня также поприветствовал Андреас Пастоорс, немецкий археолог, который еще школьником начал работать в пещерах, расположенных на территории графского поместья. Это был строгий мужчина возрастом около пятидесяти пяти, этакий волевой интеллектуал, обладатель слегка вздернутого носа. Он оберегал пещеры словно сторожевой пес, и решение графа пригласить меня, по всей видимости, ошеломило его. Когда мы спускались по холму, направляясь ко входу в пещеру, он отвел меня в сторону. «Пещера закрыта для посетителей, — сказал он. — Каждый визит наносит вред скульптурам. Пишите в своей книге что угодно, но обязательно упомяните, что туристам здесь не место».

Пещера Ле Тюк была открыта в 1912 году отцом графа, Луи Бегуэном, и его двумя братьями, Максом и Жаком. Как-то раз мальчики, слоняясь по поместью, решили пройти по течению реки Вольп и вышли ко входу в пещеру. В небольшой лодочке размером с ванну они проплыли внутрь и весь день осматривали первую группу пещер. В последующие два года каждые несколько месяцев они снаряжали очередную экспедицию и проникали во всё более дальние пещеры, освещая себе дорогу светильниками, сооруженными из велосипедных фонарей. Во время одной из вылазок младший из братьев Бегуэн, Макс, разбирая гору отломанных сталактитов, наткнулся на новый проход. Братья протиснулись внутрь, пролезли по одному проходу, затем по следующему, пробираясь всё глубже, пока не оказались в последней пещере, где обнаружили бизона. Вернувшись на поверхность, они связались с двумя ведущими в то время историками древности, аббатом Анри Брёйлем и Эмилем Картальяком; те, разумеется, поспешили приехать из Тулузы, чтобы увидеть скульптуры. Фотография, сделанная в тот день: братья Бегуэны, их отец и двое специалистов по истории первобытного общества, — и поныне украшает семейную библиотеку.

Ле Тюк д’Одубер; предоставлено Робером Бегуэном

Мир семьи Бегуэн в наши дни вращается вокруг бизонов. В октябре 2012 года граф Бегуэн собрал всех родственников в Пюжоле на столетие открытия скульптур. На празднике он обучал молодых Бегуэнов метать копья, изготавливать каменные орудия и разжигать огонь с помощью трения, как то делали мадленцы; затем глава семьи рассказал историю открытия глиняных скульптур их общими предками. Вечером все собрались на торжественный ужин — на горячее подали жаркое из бизона, тотемного животного семьи Бегуэн.

«Сейчас всё так же, как было в 1912 году», — сказал граф Бегуэн, стоя на мшистом валуне у входа в пещеру, посреди русла реки Вольп. На нем был синий комбинезон, белая каска с налобным фонарем, через плечо переброшена небольшая кожаная сумка с искусно вытисненным именем его отца. Он выглядел как персонаж немого кино.

«Даже лодка та же», — добавил он, указав на маленькое суденышко в форме ванны, почти такое же, на котором плавали его отец и дяди.

НАС БЫЛО ШЕСТЕРО; в команде Андреаса насчитывалось еще три исследователя: Хуберт, пожилой археозоолог из Кёльнского университета, изучавший останки доисторических животных; Юлия, студентка Хуберта, и Ивонн, коллега Андреаса по Неандертальскому музею. Все они провели в Пюжоле две недели, изучая артефакты, полученные из Энлен, другой пещеры на реке Вольп. Для всех это был первый визит в пещеру Ле Тюк. Мы сели в лодку по двое на каждый борт и начали грести вверх по течению. Покачиваясь, мы погрузились в темноту, затем высадились на узкую полоску гравия. Оттуда, проверив лампы, мы отправились в пещеру.

Ле Тюк поднимается по известняковому холму, следуя вдоль древнего русла реки Вольп. Американский поэт Клейтон Эшлеман в своем стихотворении «Заметки к посещению Ле Тюк д’Одубер» (Notes on a Visit to Le Tuc d’Audoubert), написанном после экскурсии с графом Бегуэном в 1982 году, назвал пещеру «контурами потопа». За этот день, взбираясь к скульптуре бизона, мы должны были пройти три фрагмента пути. От русла реки мы добрались до пещеры, которую Бегуэны называли «Свадебный зал», — широкого сводчатого пространства, где с потолка свисали огромные сталактиты, похожие на трубы церковного органа.

Андреас обратился к группе на английском — на время поездки этот язык стал общим для нас. Ле Тюк, говорил наш научный руководитель, — первозданная пещера. В отличие от большинства раскопок, где от пола не оставляют живого места, лишь бы добыть артефакты для лабораторий и музейных витрин, Ле Тюк — нетронутое пространство: здесь сохранен почти каждый след доисторического человека. «Старайтесь всегда ступать на мои следы, — велел Андреас. — И никогда, ни при каких обстоятельствах не дотрагивайтесь до стен».

Мы начали путь, пригибаясь и увертываясь, чтобы не врезаться в сталактиты, ступая осторожно и тихо по мягкому глиняному полу, словно мы тайно кого-то преследовали. В некотором смысле так оно и было. Мы шли по следу мадленцев, последний раз посещавших эту пещеру 14 тысяч лет назад. Мадленская культура, которая возникла в промежутке от 12 до 17 тысяч лет назад, — сокровищница европейской археологии. В двух предшествующих культурах — солютрейской (от 17 до 22 тысяч лет назад) и граветтской (от 22 до 32 тысяч лет назад) — были свои жемчужины: элегантные каменные орудия, красивейшие переносные статуи (Венера Виллендорфская, известнейшая обладательница пышных форм) и удивительные рисунки в знаменитой пещере Шове. Однако пальма первенства в сфере подлинного искусства принадлежала мадленцам — флорентинцам Возрождения эпохи палеолита. Их изображения оленя и бизона в пещерах Ласко и Альтамира археологи сначала назвали поздней подделкой, настолько искусно они были выполнены. На задней стене каменных жилищ они вырезали в камне скульптурные фризы, изображающие лошадей в галопе, вытесывали из кости музыкальные инструменты, для игры на которых использовался тот же пентатонический звукоряд, что и на современных инструментах. Они шили одежду костяными иглами и носили изящные ожерелья, унизанные морскими раковинами. Украшались даже самые обычные орудия — например, копьеметалка из рога оленя с резным изображением бизона.

Скульптура бизона из слоновой кости, 10 см, Музей доисторической эпохи Лез-Эзи

Пройдя совсем немного, мы пригнулись, чтобы миновать гребень сталактитов, но тут Андреас знаком велел нам остановиться. Он направил фонарь вниз, обнажив окаменелый отпечаток ступни. В мягкой почве четко вырисовывались каждый палец в отдельности, небольшой свод стопы, углубление, оставленное пяткой. Отпечаток был живым напоминанием о том, что мы и мадленцы, хоть нас и разделяют тысячелетия, физиологически одинаковы: телом, мозгом, нервной системой, способами проживания жизни.

По мере того как мы забирались всё дальше и дальше в Ле Тюк, я лучше понимал, насколько опасным было то же самое путешествие для мадленцев. Для подъема на крутой утес у нас была железная лестница, установленная Бегуэнами, а наши предшественники совершали тот же подъем, не имея таковой. Отпечаток стопы свидетельствовал, что не имели они и обуви, а отпечаток колена неподалеку — что не имели они и одежды.

Мы прошли чуть дальше, и Андреас осветил фонарем огромный отпечаток, оставленный в глине, — след лапы пещерного медведя. Находка, конечно, нас впечатлила, но, в сущности, оставила безучастными: пещерные медведи вымерли много тысяч лет назад. А вот мадленский человек жил с ними по соседству: при виде такого следа, оставленного в грязи, его сердце уходило в пятки.

Вскоре мы добрались до места, где в 1912 году Макс Бегуэн, разобрав естественный обвал сталактитов, открыл проход, ведущий в глубь пещеры. У «кошачьей тропы», как называли здесь этот проход, пещера резко сужалась, словно перетянутая ремнем, и превращалась в длинную, узкую и тесную расщелину, которую можно было преодолеть, только вытянувшись во весь рост ползком на животе. Мы остановились на минуту, пока четыре «новичка» (включая меня) осматривали проход. В прошлом, как мне рассказывали, некоторые дородные посетители были по понятным причинам вынуждены повернуть здесь назад. «Главное — дышите глубоко, — произнес Андреас. — Если станет страшно, ни в коем случае не поднимайтесь. Оставайтесь лежать».

Первым отправился граф: этот мужчина под восемьдесят на локтях пробирался через узкую, каменистую расщелину. («Такой переход — как полноценная тренировка», — скромно заметил он.) После того как за поворотом скрылись протекторные подошвы Юлии, полез и я. Проход был тесным и усеян небольшими сталактитами. Я полз по-пластунски, протаскивая себя вперед на локтях. Один из первых исследователей, посетивших пещеру немецкий этнограф д-р Роберт Кун, описал свой визит как «путь ползком через гроб». Эшлеман вспоминал, как ужасно «угасать, не трогаясь с места». Стены «кошачьей тропы» украшало «панно», изображающее группу фантасмагорических фигур — Бегуэны называли их «монстрами», — которые словно охраняли проход.

Выбравшись из тесноты, мы оказались в пещере с выростами кальцита, настолько чистыми и хрупкими, что казалось, будто здесь только что пронеслась ледяная буря, покрыв всё жемчужной наледью. Когда Луи Бегуэн и его братья впервые оказались здесь, в месте, где четырнадцать тысяч лет не ступала нога человека, от одного звука их голосов стеклоподобные сталактиты лопались и разлетались на куски вокруг них, а осколки со звоном падали на пол.

Мы миновали еще одну рощицу сталактитов, обогнули огромную колонну от пола до потолка, прошли немного в гору, потом снова спускались. Наше путешествие продолжалось уже два с половиной часа; все молчали, каждый был спокоен и отрешен, словно пребывал в трансе. Затем Андреас внезапно встал на колени посреди тропы и знаком приказал нам последовать его примеру. Он замер.

«А теперь прошу вас, — произнес он тихо и медленно, словно говоря с тусклой сцены, — выключить ваши светильники». Когда я понял, что сейчас произойдет, мое сердце заколотилось от волнения. Пещера погрузилась в темноту, мы все замолчали. Затем зажегся фонарь, и граф Бегуэн направил луч в темноту за нашими спинами. Как марионетки на одной нити, мы синхронно повернулись, следя за лучом, — и в эту минуту, все одновременно, остолбенели.

Это была небольшая пещера со сводчатым потолком, с плоским и голым полом: в центре, примерно в десяти футах от того места, где мы сидели на коленях, находился большой камень. К нему под небольшим углом были прислонены два глиняных бизона, светившиеся сейчас в мягком свете фонаря. Я услышал, как все мои спутники выдохнули в унисон. Я почувствовал, как напрягается всё мое тело, одно сухожилие за другим, как сжимаются мышцы, стягиваясь к плечам. Затем, внезапно, путы ослабли; внутри меня поднялась теплая волна: от сердца, через торс к плечам, потом она достигла головы, мое дыхание прервалось. И тут я разрыдался от восторга, по щекам покатились слезы.

Скульптуры бизонов из пещеры Ле Тюк д’Одубер; предоставлено Робером Бегуэном

Впереди стояла фигура самки бизона, чуть позади — фигура самца. Детальность изображения поражала: разлет рогов, крутой подъем горла, борода, спускающаяся каскадом, мягкая линия горба, провисающий живот, мощные и сутулые плечи. Казалось, мы вот-вот увидим, как сокращаются мышцы животных, а под кожей работают органы. Глина блестела, словно мастер только что окончил работу. Скульптуры выглядели точно живые; казалось, это куклы, и стоит только выключить свет, как они оживут и начнется прекрасный детский спектакль.

Следуя за графом Бегуэном, мы обошли скульптуры на четвереньках, двигаясь осторожным полукругом. Граф вполголоса начал рассказывать о бизонах подробнее; он говорил с таким тактом, как если бы представлял нас членам своей семьи. Сначала его речь была медленной, состоящей из простых фраз на французском, которые я понимал без труда; но по мере того, как он обращал наше внимание на детали скульптур, он говорил быстрее — и я вскоре потерял нить повествования и не смог слушать дальше. Я перестал приглядываться к скульптурам и уже не видел отдельных деталей, затем отошел немного в сторону. Голос графа звучал всё более отдаленно, и скоро мне почудилось, что в пещере я стою один, а единственный звук — это пульсирование крови в ушах.

Насколько я знал, Бегуэны вели livre d’or, гостевую книгу в кожаном переплете, в которую вот уже сотню лет посетители записывали благодарности семье и рассказы о своем путешествии и знакомстве с бизонами. Почти всех охватывало схожее забытье. Луи Бегуэн упоминал, что «застыл на месте и лишился дара речи». Маргарет Конки также рассказывала о чувстве оцепенения. Д-р Кун отмечал, что в глубине пещеры он испытал нечто вроде очищения. Поэт Клейтон Эшлеман писал: «В [пещере] Ле Тюк д’Одубер я услыхал внутри себя тихий шепот, заклинавший меня / уверовать в Бога». В гостевой книге в разных терминах и выражениях описывался один и тот же благоговейный трепет. Каждый посетитель пещеры ощутил mysterium tremendum et fascinans, «устрашающую и очаровывающую тайну»: так идентифицировал философ Рудольф Отто одно из основных качеств всего священного.

И это странно. В конце концов, мы почти ничего не знаем об этих бизонах. Четырнадцать тысяч лет спустя мадленцы — не более чем ночные тени: нам известно об их жизни только то, что мы сумели понять, изучая какие-то останки и золу древних кострищ. Мы можем лишь строить отдаленные предположения об их мифологии и божествах, о форме и очертаниях их вселенной. Любые священные предметы, писал социолог Роберт Белла, должны рассматриваться «в контексте сообщества, для которого они священны, ведь таковыми они становятся именно благодаря ритуалам этого сообщества». Любой культурный контекст, окружавший бизонов, — ритуалы, наделявшие их ценностью для мадленцев, — безвозвратно утерян. И всё же, спустя сто сорок столетий, те же самые люди, которые водят внедорожники и покупают полуфабрикаты в супермаркетах, посещают пещеру Ле Тюк и падают на колени, увидев эти скульптуры. Мы взирали на бизонов в темноте, благоговейно склонившись перед ними, а наши увлажненные глаза светились небывалым светом. Само время перестает существовать в этой пещере, и расстояние между нами и нашими предками сжимается до толщины волоса.

«СЛОВО ТАЙНОЕ И СВЯЩЕННОЕ СУТЬ БЛИЗНЕЦЫ», — пишет поэтесса Мэри Руфл. То, что мы чувствуем в глубине пещеры Ле Тюк д’Одубер, — это слитые воедино силы священного и сокровенного: тайна и святость, сокрытость и божественность, пронизывающие все духовные практики. Они играют центральную роль в индуизме: так, в храме посетитель подходит к статуе божества, которая находится в темной комнате. А также в обрядах инициации у народа юрапмин в Папуа — Новой Гвинее, которые проводятся в таинственном и недоступном закрытом помещении, где всегда царит мрак. И даже у древних египтян наиболее важная часть храма была освещена меньше остальных: тайное святилище, запрятанное за каменными ступенями.

«ГОСПОДЬ, — ГОВОРИТ ЦАРЬ СОЛОМОН в Ветхом Завете, — поставил солнце на небе», но при этом «благоволит обитать во мгле». Все авраамические религии основаны на идее священной сокровенности. Так, прообразом сакральной архитектуры стала скиния — переносная конструкция, служившая святилищем в годы странствования израильтян по пустыне после исхода из Египта. Устройство скинии представляло собой занавешенный двор, в центре которого располагался шатер прямоугольной формы, внутренняя скиния, куда могли заходить только священники. В задней ее части, скрытое завесой, находилось священное пространство и Святая святых, которая всегда содержалась в полной темноте. Здесь хранились самые священные реликвии, в том числе Ковчег Завета, высшее свидетельство присутствия Бога. Входить в Святая святых разрешалось исключительно первосвященнику только раз в год, в День искупления: в этот день он разбрызгивал на Ковчег кровь в знак искупления грехов человечества.

Когда иудеи наконец прибыли в Израиль, они построили первый храм на Храмовой горе в Иерусалиме, строго следуя структуре скинии: Святая святых располагалась в пещере в недрах каменистого холма. Полное исследование этой пещеры не проводилось ни одним археологом в мире — место священное, к тому же слишком политизированное, — однако говорят, что, если постучать по полу в нужном месте, можно услышать, как снизу доносится эхо. В любом случае нетрудно представить себе скинию и Святая святых как архитектурное воспроизведение пещеры, переносную версию «темной зоны», которая позволяла странствующим израильтянам проводить ритуальные церемонии, в давние времена устраивавшиеся в подземной темноте.

ЕСЛИ МЫ СУМЕЕМ ПРОЛИТЬ ХОТЬ НЕМНОГО СВЕТА, хотя бы столько, сколько оставляет светлячок, на события, произошедшие в пещере Ле Тюк тысячи лет назад, этот луч, возможно, засверкает где-то рядом со скульптурами бизонов, как раз там, куда и привел нас Андреас. Сидя на корточках у входа в зал, он направил фонарь на огромную яму в центре пещеры, из которой мадленцы добывали глину для скульптур. «В общей сложности, — сказал Андреас, водя фонарем по полу, — археологи обнаружили в пещере 183 отпечатка стопы, и почти все из них почему-то представляли собой следы пяток». В 2013 году, пытаясь уяснить этот таинственный момент, Бегуэны организовали визит в пещеру трех бушменов из пустыни Калахари. Бушмены — старейшая народность в мире, по мнению некоторых ученых, и одна из последних, что следует традиционному образу жизни охотников и собирателей. Эти трое мужчин были опытнейшими следопытами: по отпечатку ступни они могли определить пол человека, наличие болезней, груза, темп ходьбы — и даже был ли идущий испуган или спокоен. Следопыты провели в задней части пещеры целый час, склонившись над узором из отпечатков пяток, оживленно переговариваясь на своем родном языке жуцъоан с характерным щелканьем.

Они пришли к любопытному заключению. Четырнадцать тысяч лет назад в пещере находились двое — мальчик возрастом около четырнадцати лет и мужчина лет примерно тридцати восьми. Они ходили в глубь пещеры и обратно, выкапывая из ямы крупные куски глины, затем поднимали их в пещеру бизонов; под тяжестью ноши их ступни увязали в грязи. Однако следопыты утверждали, что мадленцы ступали на пятки не из-за необходимости маневрировать груз в низком пространстве — они шли так специально. Вполне вероятно, сказали бушмены, что следы являются частью ритуала — например, танца, — хотя точно установить это затруднительно. В любом случае практика хождения на пятках была знакома следопытам. В пустыне Калахари, объяснили они, твои следы знакомы всем соседям, поэтому оставить где-то отпечаток ноги — всё равно что поставить подпись на бумаге. (Внутри племени, таким образом, невозможны романы на стороне, потому что любой отпечаток мгновенно выдаст, кто поздней ночью был на свидании.) Единственный гарантированный способ сохранить анонимность — ступать на пятки. Склонившись над окаменелыми следами, я представлял себе мадленских скульпторов, работающих в тусклом свете факела, готовящихся к церемонии, которую мы никогда не поймем до конца и которая должна была содержаться в тайне. Вот почему эти двое древних людей не могли позволить обнаружить себя и не оставили следов даже в этом скрытом от глаз месте.

На обратном пути, пробираясь по «кошачьей тропе» ко входу в пещеру, слезая по утесам в Свадебный зал, я вспомнил историю о том, как пещеру Ласко, всего в нескольких часах езды от Ле Тюк, где также находятся рисунки мадленцев, посетил Пабло Пикассо. Это произошло в 1940 году, буквально через несколько месяцев после открытия пещеры, в то время первозданной и не обустроенной для туристов. Посетителей при свете факела водила под землю разношерстная группа местных жителей. Пикассо спустился в сырую пещеру, следя за мягким мерцанием, скользящим по потолку и освещающим скачущих по камням быков, оленей и лошадей. В ту минуту, пораженный исчезновением времени, слиянием древности с современностью, великий художник прошептал: «Мы не изобрели ничего нового».

В ЗАВЕРШЕНИЕ ВЕЧЕРА мы собрались в семейной библиотеке Бегуэнов вокруг массивного письменного стола из красного дерева, на котором стояла бронзовая копия бизонов и фотография деда графа Бегуэна. Уже давно стемнело, все устали после экскурсии, к нашим ушам присохла грязь, и тем не менее мы светились от счастья. Мы все расписались в гостевой книге, и граф Бегуэн откупорил бутылку мюскаде, которую мы распили из пластиковых чашек, подняв их в честь нашего визита и в честь бизонов.

Скульптуры, говорил граф, демонстрируют «чудеса сохранности». Окажись бизоны буквально на несколько футов левее или правее — и они могли быть разрушены капающей с потолка водой, а значит, утрачены для истории. Любой тафономист — ученый, исследующий сохранение и распад ископаемых, — подтвердит, что спустя тысячелетия фигурки находятся в прекрасном состоянии, но я не уверен, что здесь уместно говорить о «чуде». По моему подозрению, мадленцы понимали, что может повлечь скорую порчу скульптур, а что, напротив, сохранит их. Проживая в условиях вечно меняющейся природы, в тотальной зависимости от многих превратностей судьбы — будь то перемена погоды, миграции хищников и сезонное поведение растений, — они по достоинству оценили место, где никогда не меняются окружающие условия. Они знали: оставить какой-то предмет в «запечатанных» подземных глубинах означает подарить ему вечную жизнь.

Выходя из ворот поместья, я размышлял о бизонах, запрятанных в своем святилище под низким сводом; меня поражало, что и еще через четырнадцать тысяч лет, когда мир на поверхности, возможно, изменится до неузнаваемости, они останутся в том же прекрасном состоянии, словно помещенные в янтарь.

ВЕРНУВШИСЬ В НЬЮ-ЙОРК примерно через десять лет после начала поисков, я наконец нашел REVS. Как-то раз я беседовал со своим другом по имени Ради в его собственном ресторане в Бруклине. Он рассказывал о своей семье, о том, как его отец приехал из Палестины и продавал бижутерию с лотка на Бродвее, пока не скопил на гастрономическую лавку, которую потом расширил и открыл магазин продуктов. В конце концов он купил дом в Бей-Ридж, где Ради и провел школьные годы.

За несколько лет до этого я рассказал ему, что бывал в его районе и искал там граффитиста, человека-призрака по имени REVS, который записывал историю своей жизни в потайных уголках Нью-Йорка. Мой собеседник расплылся в довольной улыбке и сообщил: «Я знаю его. Друг детства».

ХОЛОДНЫМ, ВЕТРЕНЫМ февральским вечером — я столько раз представлял себе нашу встречу, что теперь она проживалась как воспоминание, — я сидел в пиццерии в Бруклине за одним столиком с REVS. Вокруг нас ужинали пестрые компании — художники, музыканты и режиссеры. REVS было за пятьдесят, на его щеках играл яркий мальчишеский румянец, а шерстяная лыжная шапка скрывала серо-голубые глаза. Все вокруг смеялись и шутили, а он тихо сидел, откинувшись на спинку стула. Он был насторожен, словно не доверял никому, и особенно мне, единственному человеку, с кем он не был здесь знаком.

Я хотел рассказать REVS, что его дневник был одним из важнейших моментов, заставивших меня полюбить Нью-Йорк; что я переписал почти каждую страницу; что я цитировал его записи друзьям и знал его текст, наверное, лучше всех в мире, не считая, конечно, автора. Готовясь к встрече, я набросал целый блокнот вопросов о цитатах из дневника — представляя себе, что мы разберем несколько глав из его книги. Но как только я упомянул дневник — а я мимоходом спросил, что послужило источником вдохновения для автора, — стало ясно, что REVS не хочет это обсуждать. Он уселся поудобнее и скрестил руки на груди.

«То была моя миссия», — только и ответил он. А потом принялся за свою пиццу, показывая, что тема исчерпана.

Я попытался его расспросить, но он всё уходил от ответа. «Такова была моя миссия. Вот и всё, здесь нечего обсуждать», — сказал он.

Так мы и сидели, ужинали, обсуждали истории про Нью-Йорк, случившиеся много лет назад, говорили о бандах граффитистов, воевавших за территорию в былые времена. REVS время от времени вставлял пару слов (я заметил, что он до сих пор говорит на сленге райтера-подростка 1980-х годов) и в целом держался особняком.

Наконец, во время паузы в разговоре, я поймал взгляд REVS. Осмелев, я рассказал ему, что спускался в туннели, ходил по путям и каждый раз, когда находил страницу его дневника в темноте подземелья, испытывал сокровенный восторг.

Он, прищурившись, посмотрел на меня — по-прежнему угрюмо, но уже чуть менее враждебно.

Я хотел спросить REVS об одной из виденных мною страниц — номер 80, — где он описывает, как начал рисовать граффити. «Меня озарила идея оставить где-то свой след, — писал он. — Если бы я тоже смог это сделать, я бы жил вечно». Мне было интересно: REVS имел в виду Нью-Йорк будущего? Что-то вроде этого: город разрушается, превращаясь в джунгли, группа осторожных исследователей спускается внутрь, освещая себе дорогу в заросших плесенью туннелях, и вот в темноте они находят страницу из его дневника в целости и сохранности.

«Вы хотели создать дневник, чтобы оставить после себя что-то, что вас переживет?» — спросил я.

Он пожал плечами и продолжал молчать.

Выждав несколько мгновений, REVS повернулся ко мне и произнес: «Знаете, некоторые страницы ведь закрыты».

Я посмотрел на него.

«В свое время я писал на задней стене аварийных выходов, — сказал он. — А теперь некоторые из этих ниш заложили кирпичом».

«Кто заложил? — спросил я. — Метрополитен?»

И тут мне привиделось: поздней ночью глубоко в туннелях — одинокая фигура; человек, нацепивший краденую каску сотрудника метро и флуоресцентный жилет, с лопатой в руке; в темноте подземки он склоняется над ведром с цементом и кладет кирпич за кирпичом, закрывая собственные рисунки.

REVS бросил на меня беглый взгляд и стал смотреть в сторону.

Показать оглавление

Комментариев: 1

Оставить комментарий

  1. BrianDrolf
    We live in a frenzied cadency, bothersome to catch the total: learn how to write essay in english stats homework help how to write a 1500 word essay in one day, work, school, courses, while not forgetting to allocate days for recreation and entertainment. But from time to time it happens that over-dramatic plans can be disrupted away unlooked-for circumstances. You are studying at a noted University, but it so happened that due to a large bunch of absences and the dereliction of the next meeting, you were expelled. But do not despair. All but any recent disciple can get without much difficulty. The recovery process is feigned via one utter outstanding actuality — the why and wherefore for the deduction. All causes can be divided into two groups. Consider these groups, as opulently as the order of restoration, depending on whether the agent belongs to a specific of the groups. Subtraction in return a gear reason or at your own request Valid reasons are illness, pregnancy, military service, and others that do not depend on us. Also, if you conclude, for illustration, to chime in training, which currently prevents you from building a career. So, you dearth to: how to write a literature essay example does homework help you learn how to write a title of a play in an essay compose an application to the rector looking for reinstatement to the University; prepare all inevitable documents (passport, erudition certificate, academic certificate and documents confirming your insufficiency to hold up your studies); providing all of the greater than documents to the University. If you studied for unrestricted, you can also be accepted on a budget, prone to to availability. All this is enough in place of advance, but if more than 5 years get passed since the expulsion, you may in any case have to personally meet with the Dean of the faculty. Reduction after a insolent use one's head Dead duck to depict and, as a sequel, removal from the University well-earned to their own laziness and irresponsibility is not encouraged, but you can also recover, although it is a trifling more thorny and only on a commercial basis. Initially, the approach seeking recovery is the unmodified as for the benefit of a honest reason. Additional conditions an eye to farther about at the University are already enter upon by him, so you demand to association the Dean's office and upon what else is needed for recovery. You will also requirement to into with the Dean of your faculty. Deliverance in this lawsuit choice only be on a paid basis. how to write an essay really fast science homework help in an essay do you write out numbers It is extremely laborious to reflect on at a higher eerie institution, it requires a oodles of elbow-grease, obdurateness and time. Various factors can prevent you from closing a session: disorder, stress, or unvarnished idleness. And if you were expelled as a consequence no mistake of your own, then do not miserableness, because at any continually you can redeem and persist your studies both in your University and in another, if you suddenly need to change your directorship in the acreage of education.