Подземный мир : Нижние этажи цивилизации

ГЛАВА 8

«ТЕМНАЯ ЗОНА»

Чтоб тьму познать, ступай навстречу ей.

Шагай без освещенья, и однажды

Увидишь ты, что темнота сама

И расцветает, и поет порою…

УЭНДЕЛЛ БЕРРИ. «ПОЗНАТЬ ТЕМНОТУ»

Как-то раз, 16 июля 1962 года, высоко в Альпах на границе Франции и Италии, французский геолог по имени Мишель Сифр, молодой человек двадцати трех лет, надел каску, застегнул крепления, торжественным кивком попрощался с друзьями и группой поддержки, а затем спустился по веревочной лестнице в пещеру Скарассон. Он достиг места назначения, находившегося на глубине около четырехсот футов под землей, в полной темноте, и посветил фонариком по стенам пещеры, покрытым толстым слоем мерцающего голубого льда. В центре пещеры его ждали красная нейлоновая палатка, несколько складных предметов мебели, большой запас консервов и воды, а также полевой телефон с односторонним каналом связи (на поверхность был проложен провод). Сифр дал сигнал команде наверху, потянув лестницу на себя, а затем наблюдал, как она медленно исчезает из вида. Он остался один в темноте и тишине. Здесь, в полной изоляции, исследователю предстояло прожить следующие два месяца.

То был эксперимент в сфере хронобиологии — науки о природных биологических ритмах. Идея заключалась в том, что в замкнутом пространстве пещеры (а Сифр будет находиться здесь в полной темноте, отрезанный от заката и рассвета, без доступа к календарю или часам) его тело вернется к естественному циклу «сон — бодрствование», природным биологическим часам. Его амбиции состояли, стало быть, в том, чтобы открыть «первоначальный биоритм человека».

Предполагалось, что во время пребывания в пещере Сифр будет определять ход времени исключительно при помощи интуиции, а свой режим дня фиксировать в журнале: каждый раз, когда клонит в сон и он решит лечь спать, когда он просыпается, когда ест, он будет записывать время, опираясь на собственные ощущения; через определенные промежутки он будет связываться с командой на поверхности по телефону и сообщать коллегам свой режим дня, а они, в свою очередь, будут связывать это с реальным астрономическим временем. Помимо этих сообщений, любая коммуникация между Мишелем и командой, состоявшей из нескольких его одногруппников по Сорбонне, исключалась, дабы ему не поступила лишняя информация — например, о времени суток на поверхности в данный момент. На последнем этапе эксперимента Сифр должен был сравнить свой сделанный под землей субъективный табель, в котором единицей измерения служило пробуждение от сна, с объективными данными о времени на поверхности — и разобраться, где же имеют место расхождения.

Когда лестница скрылась из вида, последний раз звякнув металлическими ступеньками, Сифр стал постояльцем «темной зоны». У него было с собой несколько слабых фонарей и карбидная лампа, но, чтобы экономить батареи и газ, он почти их не включал. Сифр проводил дни — вернее, то, что считал днями, — слушая на проигрывателе сонаты Бетховена, читая при свете фонарика (Тацита, Цицерона, несколько приключенческих романов о выживании; еще он хотел взять с собой «Государство» Платона, чтобы прочесть «Миф о пещере», но забыл). Он вспоминал свою девушку в Париже, развлекался тем, что пытался в кромешной темноте забросить кусок сахара в кастрюлю с кипящей водой. Даже подружился с пауком, которого держал в небольшой коробочке («Мы с ним тут совсем одни», — напишет он в дневнике).

Следуя собственному распорядку — сон, бодрствование, сон, — Сифр обнаружил, что с трудом переносит причуды подземной среды, мира «неумолимого однообразия». День за днем он погружался в оцепенение, подобное спячке: обмен веществ замедлялся, зрение и слух притуплялись, а ум постепенно терял ориентиры. Ему не давало покоя «ужасающее чувство бесконечности пространства», и исследователь спрашивал себя, зачем он вообще решился на это предприятие: «Наверняка я не мог предпринять такую экспедицию по собственному желанию, — писал Сифр. — Наверняка я покорялся чьей-то чужой воле, какой-то высшей силе!» У него начались галлюцинации, перед глазами то и дело появлялись яркие вспышки света. Однажды он с удивлением услышал в темноте свой крик. «Теперь я понимаю, — напишет позже экспериментатор, — почему в мифологии ад всегда расположен под землей».

И вот наконец 14 сентября, на шестьдесят третий день пребывания Сифра в пещере, команда на поверхности сбросила вниз веревочную лестницу, объявив о завершении эксперимента. Сифр был озадачен: согласно его собственному табелю «пробуждений», на календаре было 20 августа. Его восприятие времени отставало от реального на целых двадцать пять дней. Любопытно, что, согласно журналу, который вели на поверхности, его тело держало заученный ритм: цикл «сон — бодрствование» в среднем составлял у Мишеля двадцать четыре часа.

Сифр посвятил всю свою жизнь изучению естественных биоритмов в подземных пещерах. Через несколько лет после Скарассонского эксперимента «подземный Жак-Ив Кусто» (так стали его называть) закрылся от мира в глубокой пещере неподалеку от Канн. Позже, в 1972 году, в ходе экспедиции, спонсированной НАСА, он шесть месяцев жил в полной изоляции в техасской Полночной пещере. В возрасте шестидесяти лет он провел два месяца во французской пещере под названием Кламуз, также в одиночестве. Почти при каждом погружении разум в какой-то момент отказывал ему — и исследователь испытывал чувство отрешенности от происходящего. Изучая труды Сифра, знакомясь с отчетами по каждому из экспериментов, я чувствовал, что дело было не только в циклах сна, что во время продолжительных пребываний в темноте он испытывал нечто более странное и первобытное.

В книге «Один в глубинах Земли» (Hors du temps, 1963), в которой Сифр описал свой первый эксперимент в Скарассоне, есть фотография молодого ученого в последний день эксперимента. Проведя два месяца в «вечной подземной ночи», он был слишком слаб, чтобы взобраться наверх самостоятельно, и его поднимали на подвесной системе парашюта. Сифр болтался в воздухе безжизненный, как марионетка, то приходя в сознание, то снова отключаясь. Его черные очки, защищавшие недавнего подземного жителя от солнечного света, казались атрибутом космических путешествий. Человека, отправившегося в пещеру два месяца назад, было не узнать: он был бледен, отощал, щеки впали, — словно покойник, которого возвращали теперь в мир живых.

Мишель Сифр

Сальватор Роза, «Пифагор выходит из подземного царства»; © Kimball Art Museum

Фотография Сифра, возвращающегося на поверхность из Скарассона, напомнила мне историю о Пифагоре, древнегреческом философе, который помимо прочего был известен своим продолжительным пребыванием в пещерах.

Мы знаем Пифагора как математика, но при жизни, в VI веке до нашей эры, его почитали почти как бога, как мудреца, который, по словам кого-то из современников, мог слышать «музыку звезд». Хотя не сохранилось ни одного труда за его именем, последователи Пифагора сообщали, что он исцелял больных при помощи заклинаний, предсказывал землетрясения, отводил грозу, путешествовал в прошлое и обладал способностью к билокации — то есть мог быть в двух местах одновременно. Даже если мы вычтем откровенные небылицы, всё равно окажется, что Пифагор в той или иной форме обладал сверхчеловеческими способностями. (Даже рассудительный Аристотель признавал: «Разумные живые существа подразделяются на [три вида]: люди, боги и существа, подобные Пифагору».) Было принято считать, что источником мудрости Пифагора в какой-то мере является его практика продолжительного уединения в темных пещерах. Он владел собственной пещерой на острове Самос, которую назвал «домом философии». Здесь, в темноте, великий ученый размышлял об устройстве космоса. Однажды, завернувшись в шерсть черного барана, Пифагор спустился в пещеру на Крите и не выходил из нее двадцать семь дней. Когда философ наконец поднялся на поверхность из темноты, бледный и изнуренный, он объявил ученикам, что перенес смерть, путешествовал в ад и вернулся, зато теперь обладает священным знанием о том, как подняться над ритмами жизни любого смертного существа.

Я размышлял об этих двух энтузиастах: Сифр отправлялся в темноту, чтобы исследовать собственные биологические пределы, а Пифагор спускался в пещеру в поисках мистической мудрости. Они словно переговаривались друг с другом сквозь два тысячелетия, обсуждая общий секрет. Мой интерес к этому диалогу и привел меня к решению провести ненаучный и достаточно авантюрный эксперимент. Я отправлюсь в «темную зону». Я обустроюсь там и проведу двадцать четыре часа в полной темноте.

Чтобы подготовить всё как следует, я связался с моим нью-йоркским другом Крисом Никола. Один из самых опытных спелеологов в США, Крис исследовал пещеры в десятках стран по всему миру. Он тоже испытывал нездоровый интерес к «темной зоне». В 1993 году, исследуя гипсовую пещеру Озерная в Западной Украине, Крис обнаружил остатки лагеря, который находился на этом месте много лет назад, на глубине семьдесят футов под землей. Он нашел деревянные рамы кроватей, осколки керамической посуды, фарфоровые пуговицы, жерновой камень для помола муки и дюжину кожаных ботинок. Крис не один год пытался пролить свет на происхождение таинственного лагеря в пещере Озерная. В конце концов он узнал, что во время Второй мировой войны тридцать восемь украинских евреев, в том числе пожилые женщины и маленькие дети, полтора года жили в этой пещере, скрываясь от нацистов. Он разыскал всех выживших и взял у них интервью о пребывании в подземной темноте. Беседы позже вошли в книгу «Тайна пещеры Озерная» (The Secret of Priest’s Grotto, 2007), по которой был снят документальный фильм «Нет места на Земле» (No Place on Earth, 2013).

Когда я рассказал Крису, что намереваюсь исследовать воздействие «темной зоны» на человеческий разум, он сразу понял мою мысль. Он даже знал хорошее место для такого эксперимента. Его давний друг и исследователь пещер по имени Крейг Холл живет в округе Покахонтас в Западной Виргинии. Крейг владеет обширным участком земли, сказал Крис, а под землей — сплошные пещеры.

«Крейг и сам немало знает о темных пещерах, — сообщил мой друг. — Разыщи его. Он всё для тебя устроит».

ПРОЕЗЖАЯ ПО ЗАПАДНОЙ ВИРГИНИИ — извилистыми дорогами по склонам холмов, мимо старых покривившихся лачуг, рыболовных лавок, сельских церквей, — я мог поклясться, что бриз, колышущий деревья, приносит с собой прохладный, мускусный воздух подземелий. Западная Виргиния — это страна пещер; преобладающий рельеф здесь — карст и известняковые породы, которые вода легко растворяет, образуя пещеры. По данным Национального спелеологического общества, в Западной Виргинии их целых 4700, или 5,1 на квадратную милю, наибольшее число на штат в стране. Когда я остановился купить сэндвич в небольшом магазинчике на подъезде к дому Крейга в городе Хиллсборо, пожилые супруги за прилавком спросили меня, что привело меня сюда с севера страны. Я сказал им, что приехал навестить человека, который владеет несколькими пещерами.

«Да, в наших краях, если у вас есть хоть малый клочок земли, — сказал мужчина, — пещерами вы владеете автоматически».

Крейг Холл встретил меня на аллее, ведущей к его дому и запрятанной за частоколом деревьев в предгорьях. Это был высокий худощавый мужчина лет шестидесяти пяти, с длинными мускулистыми руками, которые сослужили ему хорошую службу более чем за сорок лет исследований пещер. Волосы он забирал в небрежный седой конский хвост; ту же манеру мы можем видеть у американских колонистов на старинных картинах. Он и его жена Тики — приземистая женщина с проницательным взглядом, тоже спелеолог — проживали на двухстах акрах дикого, заглохшего леса, в двухэтажном доме, который казался карликом на фоне великанов-дубов. Они познакомились на ферме хиппи в Северной Каролине в начале 1970-х годов. Однажды они сели в свой микроавтобус «Фольксваген» и доехали до сельских пейзажей Западной Виргинии; местность им понравилась, и они остались тут жить. Было это больше сорока лет тому назад: срок достаточный, чтобы считать здешние места домом, но слишком малый, чтобы не замечать угрюмой атмосферы Аппалачей. Встречаются здесь семьи старожилов, рассказал мне Крейг, которые живут весьма уединенно и настолько давно, что до сих пор говорят с ирландским акцентом, доставшимся от предков. А в соседнем округе, к примеру, проживает странная семья; ходит молва, что эти люди — убийцы и у них по два ряда зубов. Друзья Крейга видели в этих холмах привидения — юных солдат в военной форме Конфедерации, с мушкетами, на марше в лесу.

«Недавно прошел дождь, — сказал Крейг, — и большинство пещер затопило. Но я знаю одну, которая тебе подойдет».

Уилл Хант

Поднимаясь ко входу в пещеру Мартенс, мы почувствовали исходящий из темноты легкий, словно вздох, порыв прохладного воздуха. Пещера, объяснял Крейг, имеет длину примерно в четверть мили, посередине течет ручей. Войти сюда может каждый, поэтому я должен быть готов к визиту со стороны животных. Мы стояли у входа в пещеру, и Крейг перечислял всех, кто здесь попадается. Еноты («всё время тут как тут»), медведи («в это время года вряд ли, но вполне может быть»), лесные хомяки («увидишь небольшую горку листьев — это их работа»), рыжая рысь («возможно»), пантеры («бывает»). Он замолк, увидев, должно быть, что у меня изменился цвет лица. В общем и целом, сказал он, повода для беспокойства нет. «Будь спокоен: человечина невкусная. Не лезь к ним — они не тронут тебя».

На часах был седьмой час вечера. Мы договорились, что, если я не вернусь в дом Крейга завтра к тому же времени, он придет меня разыскивать. Крейг вернулся к своему грузовику, а я отправился в темную пещеру.

ПО СРАВНЕНИЮ С ОБСТАНОВКОЙ, что имелась в распоряжении Сифра в Скарассоне, мой лагерь в пещере Мартенс можно было назвать санаторием. Я устроился в нескольких сотнях футов от входа, на участке мягкой сухой земли; потолок здесь был достаточно высок, и я мог встать в полный рост. Внутри было около 55 градусов по Фаренгейту, ручей в двадцати футах от моего лагеря весело журчал. Я разложил спальный мешок и притулил его к стене: если забредет пантера, рассудил я, то, по крайней мере, не нападет со спины. Направив фонарь вверх, я увидел, что на каменном потолке миниатюрными созвездиями блестят капельки конденсата.

Я проглотил сэндвич, отхлебнул самогона — бутылку на удачу презентовал мне друг-спелеолог из Западной Виргинии. Справил нужду в ручей, сел на спальный мешок и взглянул на часы: 18: 46. Я собрался с духом, сделал глубокий вдох, потянулся за фонарем и выключил свет.

СНАЧАЛА ТЕМНОТА НЕ ВОСПРИНИМАЛАСЬ как потрясение. Это было похоже на чувство, когда поздно ночью просыпаешься в незнакомой комнате и ждешь, пока глаза привыкнут к темноте. Я прислонился к небольшому валуну, натянул на колени спальный мешок. Отрыгнул немного воздуха, скопившегося из-за самогона. Я ощущал равнодушное спокойствие. Сел по-турецки, выпрямил спину и глядел в темноту; в первые несколько мгновений я сосредоточился на дыхании, почувствовал, как исчезают мысли, и представил себе, что могу так сидеть днями напролет. Всё изменилось, стоило мне моргнуть. Я моргнул и понял, что произошло нечто весьма необычное: я чувствовал сам процесс моргания — вот сокращаются мышцы, закрываются веки, смыкаются ресницы, открываются веки, — но не обнаружил никакой разницы. Появилось чувство, словно потерялся контакт между телом и мозгом, как если из-за бури пропадает сигнал между опорой ЛЭП и микрорайоном, который она должна освещать.

Уилл Хант

Мы избегаем темноты, ибо так устроены наши глаза. Мы дневные существа, активные в светлое время суток, — поэтому наши предки, вплоть до мельчайших особенностей физиологии, были приспособлены к тому, чтобы добывать пропитание, ориентироваться в пространстве и искать укрытие тогда, когда на небе светит солнце. Днем наши глаза работают превосходно. У нас есть большое количество фоторецепторов под названием «колбочки», за счет которых мы можем различать мелкие детали: нашим предкам это помогало замечать дичь на горизонте или плод на дереве (и по его оттенку даже определять, спелый он или еще нет). Но в отсутствие солнечного света наши глаза будто бы бесполезны: «колбочек» у нас в избытке, зато отсутствует другой тип фоторецепторов — «палочки», — который позволяет видеть при тусклом свете. Каждый вечер, когда заходило солнце, наши предки становились уязвимы, превращаясь из хищника в жертву, а миром правили ночные охотники, наделенные превосходным ночным зрением: львы, гиены, саблезубые тигры, ядовитые змеи. Самым страшным, что только могли представить наши предки, была, разумеется, идея прогуляться по ночной саванне, когда в любой миг за спиной мог раздаться звук шагов хищника.

В современном западном мире мы больше не опасаемся ночного нападения саблезубых тигров, однако в темноте продолжаем чувствовать себя неуютно. «Спустя тысячелетия, — пишет Энни Диллард, — темнота по-прежнему чужда нам, испуганным инопланетянам во вражеском лагере, которые для храбрости скрещивают руки на груди». Темнота неоднократно вызывала у меня тревогу. Когда в детстве я играл в «сардинки» и с замирающим сердцем прятался в углу отцовского шкафа. Когда путешествовал по австралийскому бушу и выходил ночью в туалет без фонарика, воображая себе стаи динго. Когда после урагана «Сэнди» я бродил по Нижнему Манхэттену: передо мной квартал за кварталом вырастали обесточенные здания, и при виде всего этого волосы на загривке вставали дыбом. Но всё же это не была кромешная темнота; всегда было что-то нарушающее ее торжество: лучик света из замочной скважины или сияние звезд на небе. В таких случаях глаз непременно привыкнет к происходящему, сетчатка глаза всегда будет воспринимать фотоны. Но не под землей. Во мрак пещеры не проникает ни один фотон. Здесь обитель плотной, древней, ветхозаветной тьмы.

И теперь я ощущал, как мысли, подобно дождевым червям, устремлялись внутрь моего тела, вгрызаясь в его архитектуру. С меня словно снимали внешнюю оболочку, выворачивали наизнанку. Я чувствовал ритмичные сокращения сердца, раздувание легких внутри грудной клетки, открытие и закрытие небного язычка. В отсутствие зрения другие органы чувств активно работали. Шум ручья, который я едва слышал на входе, сейчас гремел по всей пещере, и грохот этот рассыпался на тысячу осколков. Запахи — грязь, сырой известняк — сгустились так, что я почти ощущал их кожей. Я пробовал пещеру на вкус. Когда с потолка мне на лоб упала капля воды, я чуть не выпрыгнул из спального мешка.

ПЕРВЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ сенсорной депривации возникли после засекреченного военного эксперимента по контролю сознания, проведенного во время «холодной войны». В начале 1950-х годов шуму наделала съемка, сделанная в Корее: кадры запечатлели, как американские военнопленные отрекаются от капитализма и превозносят ценности коммунизма. ЦРУ, полагая, что разум солдат подвергся воздействию, немедленно запустили исследование, посвященное техникам контроля сознания — проект «Блюбёрд». В состав команды исследователей был включен психолог по имени Дональд Хебб, предложивший экспериментально изучить процесс, который он называл «сенсорная изоляция».

Контроль над сознанием как таковой не очень интересовал Хебба; его уже долго занимала более конкретная тема: реакция головного мозга на отсутствие раздражителей. Так, он много размышлял над сводками о пилотах Королевских ВВС, которые, пролетев много часов в одиночестве и глядя на один и тот же горизонт, вдруг безо всякой на то причины теряли управление и терпели крушение. О моряках, которым после продолжительного обозрения неподвижного морского горизонта чудились необычные видения. Об инуитах, которые не ходят рыбачить в одиночку, поскольку знают: в отсутствие контакта с другим человеком, без зрительных стимулов в арктической снежной пустыне, у любого может наступить дезориентация: человек просто уплывает в море и не возвращается. Исследуя неврологическую реакцию на изоляцию, Хебб надеялся найти ответы на вопросы о структуре головного мозга.

Для проекта Х-38 Хебб соорудил конструкцию из комнат 4 × 6 × 8 футов каждая, оборудованных кондиционером и звукоизоляцией. Затем он нанял добровольцев, которым платил двадцать долларов в день, чтобы они лежали в комнатах. Испытуемые подвергались перцептивной изоляции. Они носили пластиковые защитные очки с матовыми стеклами, что препятствовало «пространственному зрению». Для снижения тактильной стимуляции предназначались хлопковые перчатки и «футляры» от локтя до кончиков пальцев. На уши надевалась П-образная подушка из поролона. Комнаты снабжались окнами для наблюдения и переговорным устройством, чтобы команда исследователей могла общаться с подопытными. Хебб просил добровольцев оставаться в комнатах так долго, как они могут.

Изначально ученый относился к проекту Х-38 довольно беспечно и шутил, что худшим в процессе изоляции для подопытных будет приготовленная в лаборатории пища. Однако, получив первые результаты, он был поражен: дезориентация подопытных превосходила все самые смелые его представления. Один из добровольцев по завершении исследования выехал с парковки лаборатории и разбил машину. В нескольких случаях, когда подопытные делали паузу и шли, например, в туалет, они терялись и звали на помощь одного из исследователей, чтобы он их сориентировал.

Но самое поразительное состояло в том, что люди начинали галлюцинировать. Проведя всего несколько часов в изоляции, почти все подопытные видели и ощущали то, чего не было в комнате. Сначала это были пульсирующие точки и простые геометрические орнаменты, которые превращались в сложные образы, перемещающиеся по комнате, а затем развивались в причудливые связные сцены, разворачивающиеся на глазах у подопытных, — «сны наяву», как охарактеризовал это один из участников. Кое-кто из испытуемых описывал увиденный им парад белок, «целеустремленно» марширующих по заснеженному полю, обутых в снегоступы, с рюкзаками на плечах. Другой рассказывал о пожилом человеке в металлической каске, который ехал по дороге в ванне. Имели место и более серьезные случаи: так, один доброволец со стороны увидел себя в комнате; он и его видение сливались воедино, и вот он уже не мог различить, где он, а где галлюцинация. «Одно дело, — писал Хебб, — слышать новости о том, что китайцы промывают пленникам мозги на другой стороне земного шара; совсем другое — обнаружить в своей собственной лаборатории, что стоит лишить здорового университетского студента привычных зрительных образов, звуков, телесного контакта на несколько дней, и это потрясет его до самых основ, даже грозит разрушить его личность».

В наши дни неврологический механизм, стоящий за этими реакциями, более или менее изучен. В любой отдельно взятый момент в наш головной мозг поступает лавина сенсорной информации: визуальной, акустической, тактильной и т. д. Мы настолько привыкли к этому потоку данных, что, когда он по какой-то причине обрывается, наш мозг начинает самостоятельно создавать для себя раздражители. Он использует малейший сигнал, идущий от зрительной коры, чтобы на основе собственных паттернов активности совместить его с образами, хранящимися в памяти, и самостоятельно создать картины столь же яркие, сколь и оторванные от реальности. Во время одного особенно продуктивного эксперимента в 2007 году сотрудники Института нейробиологии имени Макса Планка во Франкфурте-на-Майне работали совместно с немецкой художницей по имени Мариетта Шварц; она согласилась провести двадцать два дня с повязкой на глазах. «Исследование слепоты», как назвала его Шварц, было частью более масштабного арт-проекта «Знание о пространстве», который включал также интервью с незрячими людьми; в рамках мероприятия беседовали о восприятии, образе, пространстве и искусстве. Находясь в лаборатории с повязкой на глазах, Шварц в режиме реального времени записывала на диктофон подробнейший дневник, фиксируя всё, что происходило в ее сознании. Она сообщала о череде галлюцинаций, в которых ей являлись замысловатые абстрактные модели — например, яркие амебы, желтые облака, образы животных. В это время ученые при помощи фМРТ (функциональной магнитно-резонансной томографии, отслеживающей изменения кровотока в головном мозге) наблюдали за неврологическими процессами, сопровождающими видения. Несмотря на полное отсутствие визуальной информации, зрительная кора у Шварц светилась как фонарь — точно так же, как если бы на глазах художницы не было повязки.

Таким образом, по мнению головного мозга Мариетты, галлюцинации были столь же истинны и реальны, как всё то, что она могла трогать, пробовать на вкус и обонять.

Исследование слепоты, Внутренние образы: Space_2 Wolken_SW (туманные облака), Lichtpunkte (точки света); © Marietta Schwarz

Я НАХОДИЛСЯ В ТЕМНОТЕ около двух часов, и вот появились они. Прямо над моей головой — маленькие светящиеся сферы света, обрамленные расплывчатыми ореолами, движущиеся в плавном, пульсирующем танце. Они возникли медленно и неслышно, словно вдалеке кто-то затянул тихую песню. Я лежал в темноте, стараясь не двигаться и даже не дышать, будто они были дикими существами, которые от резкого движения вздрогнут и разлетятся врассыпную. Глядя на огоньки, я начал медленно погружаться в омут своей памяти; порой я приходил в себя, порой снова нырял в воспоминания. Вот я мальчишкой сижу на крыше в Провиденсе; всё происходит ранним утром, перед рассветом: я наблюдаю, как в небе, переливаясь, мерцает метеорный дождь. Вот мне уже восемнадцать, я плыву на лодке в одну из лагун Коста-Рики и вижу на поверхности воды плавающие точки люминесцентного планктона. Я в одиночестве гоняюсь за светлячками на равнинах Центральной Индии, а они летят прочь зыбким облаком. Разум подсказывал мне, что эти сферы — фантом, продукт аберрации в моей нервной системе, но они тем не менее были исключительно реальны — разрастаясь и опадая, сцепляясь вместе и отталкиваясь друг от друга. По мере того как огоньки становились ярче, я ощущал необъяснимое чувство невесомости, будто медленно падал вниз. Огоньки сверкали всё сильнее, и я внезапно понял, что тело мое напряглось и какая-то сила притягивает меня к ним.

Племя сан из пустыни Калахари исполняет танец в состоянии транса; предоставлено Б. и Р. Клаусом для Фонда народов пустыни Калахари

ПУТЕМ СЛОЖНЫХ И УСЛОВНЫХ АССОЦИАЦИЙ мой опыт пребывания в «темной зоне» пещеры Мартенс можно сравнить с ритуалом, проводимым южноафриканским племенем охотников и собирателей, известным под именем сан. Народ сан, или бушмены, считается, как мы помним, древнейшим в мире и одним из наиболее изолированных: этнографы часто опираются на материалы об их ритуалах, чтобы пролить свет на верования древних племен охотников и собирателей, данные о которых давно утрачены. Одним из таких ритуалов является танец в состоянии транса. Действо начинается ночью у костра; соплеменники, хлопая в ладоши, воспроизводят сложные ритмы священных песен. Шаман племени начинает стучать ногами в такт: сначала это обычный танец, к которому присоединяются дети, но спустя несколько часов шаман двигается всё быстрее и быстрее. Наступает рассвет, танцующий обливается потом, хватает ртом воздух, его лихорадит; наконец он спотыкается и падает, трясясь всем телом; он лежит в полубессознательном состоянии, у него закатились глаза.

В этом состоянии, утверждают бушмены, шаман на какое-то время умирает. Его дух отделяется от тела и отправляется в мир духов, а путешествие начинается со спуска в подземный мир. Один шаман, Диаквейн, описал собственный опыт так: «Мой дух долго путешествовал сквозь толщу Земли и поднялся на поверхность в другом месте». В параллельной реальности дух шамана выполняет задания. Он может сопровождать души умерших в загробный мир; взывать к душам предков, прося у них дождь; контролировать передвижение дичи. После выхода из транса шаман докладывает соплеменникам об увиденном.

В науках о религии это полубессознательное состояние принято называть экстазом, от греческого εκστασις, что означает «пребывание вне себя»; по мнению психологов, это «измененное состояние сознания». Исследователи давно знают, что сознание похоже на здание в тысячу этажей. В 1902 году Уильям Джеймс писал: «Наше обычное, бодрствующее сознание, рациональное сознание, как мы его называем, — это лишь один из типов сознания, а вокруг него, отделенные тончайшей завесой, находятся совершенно иные потенциальные его формы».

Исследователи считают, что спектр наших состояний делится на последовательные стадии, от повседневного бодрствующего сознания до бессознательного состояния во сне. Двигаясь по этой траектории — например, засыпая каждый вечер, — мы всё более и более отделяемся от внешних стимулов — образов, звуков и запахов из нашего ближайшего окружения, — переключая внимание внутрь себя, на подсознание. Наши мысли освобождаются и отходят от линейной логики бодрствующего сознания… и вот мы уже плывем по текучей среде снов.

Однако на эту траекторию можно повлиять. Если определенным образом изменить электрические и химические процессы, происходящие в головном мозге, мы сможем искусственно вызвать обращенность внутрь, что позволит нам войти в состояние сна наяву, как в случае танцующего шамана из племени сан. В этом полузабытьи нам будут представляться очень яркие видения и голоса. По словам этнографа из Мельбурнского университета Линн Хьюм, которая изучает измененные состояния сознания в традиционных культурах, мы блокируем «логические, рациональные мыслительные процессы и открываемся необычному опыту». В этом состоянии мы получаем «знания, отличные от приобретаемых посредством интеллекта и разума».

В современном западном мире измененные состояния сознания ассоциируются с использованием наркотиков или патологиями, которые необходимо корректировать посредством медикаментов или лечением в психиатрическом отделении. Однако до эпохи Нового времени измененные состояния сознания были центральной частью, своего рода «сердцем» религиозного опыта. Мы, ныне живущие, происходим от людей, веривших в то, что состояние транса — это способ обретения божественной силы, доступа в мир духов. В 1966 году этнограф Эрика Бургиньон провела исследование 488 различных традиционных культур мира и выяснила, что в 437 из них (90 процентов) практиковалась та или иная форма ритуала, предполагавшего состояние транса. (В наши дни считается, что на самом деле эта цифра ближе к 100 процентам, поскольку Бургиньон не учитывала многие южноафриканские культуры, в которых, как было показано позже, используются ритуалы, предполагающие измененные состояния сознания.) Эта практика до сих пор широко распространена в различных религиях мира: гаитянские жрецы вуду говорят на неведомых языках; исламские мистики, суфии, исполняют танец, приводящий в состояние транса; христиане-пятидесятники, входя в общение с духами, испытывают приступы, похожие на эпилептические.

Происходящее во время ритуалов варьируется в разных культурах, однако основная модель неизменна: когда шаман или священник входит в транс, его дух отделяется от тела и отправляется в мир иной, где получает доступ к мистической силе и сверхчеловеческой мудрости, а затем возвращается на земной «уровень» и в собственное тело. Различные методы вхождения в транс — «техники экстаза», как называл их Мирча Элиаде, — воспроизводят неврологический опыт вхождения в состояние сна путем блокирования или изолирования потока сенсорной информации и создания «искусственной анестезии органов чувств». С этой целью люди принимали психотропные вещества, постились, безудержно танцевали, пели до изнеможения, исполняли ритмичную музыку на барабанах.

Или спускались под землю. «Темная зона» пещеры с давних времен считается идеальной обстановкой для вхождения в измененное состояние сознания. Кельтские провидцы уединялись в пещерах перед тем, как изречь пророчество. Тибетские монахи и ламы медитируют в горных гротах. Шаманы племен шошон и лакота, как и у многих других коренных народов Америки, удаляются под землю, чтобы «искать видения»; их примеру следуют мистики народа волоф в Сенегале и шаманы мурут в Малайзии. В Древней Греции и Древнем Риме оракулы всегда сообщали пророчества из-под земли: знаменитая Кумская сивилла, заведшая Энея в Аид, жила в глубокой пещере, где входила в состояние транса и говорила священными загадками. Центром ритуалов, проводимых в святилище всемогущего Дельфийского оракула, также была пещера. (Само слово Δελφοί, как считается, произошло от слова δελφύς, что означает «впадина», «матка».) Когда Пифагор затворялся в пещерах, он искусственно вызывал у себя измененное сознание в той или иной форме, чтобы отправиться за пределы земного мира.

Невозможно отследить, насколько это древняя и распространенная традиция. Первые откровения Пророку Мухаммаду ниспосылаются от Аллаха в пещере Хира в Саудовской Аравии. Мудрец Рабби Шимон Бар Иохай двенадцать лет изучал в пещере Тору; выйдя наконец на поверхность, он обжигает людей своим взглядом. Илия впервые слышит глас Божий в пещере, как и Иоанн Богослов, который, находясь в темной пустыне на острове Патмос, переживает видения, позже зафиксированные как Откровение. Когда Моисей желает узреть лик Божий, тот помещается в «расселину камня». В наши дни, если вы в составе экскурсионной группы отправитесь на гору Синай на Святой земле, вам покажут пещеру, где Моисею были продиктованы десять заповедей.

В мифе о пещере Платон рассказывает нам, что путь к мудрости указывает наверх, что разум и логика обитают над нами, в наполненных светом эмпиреях. Именно когда узник вырывается из непроницаемого мрака пещеры и поднимается на поверхность, он уясняет для себя реальность. Однако Платон не говорит о том, что в мире есть и иной вид мудрости — более древняя, земная мудрость, лежащая глубже, чем разум и логика. И чтобы постичь эту темную мудрость, нужно двигаться вниз, в глубину пещеры. Мы устремляемся в темноту, чтобы прикоснуться к божественному, сакральному, неведомому.

Это верно почти для любой пещеры в мире: если спуститься ниже «сумеречной зоны», в темноте мы увидим следы древних религиозных ритуалов: захоронения, наполненные погребальным инвентарем; священные рисунки на стенах; каменные алтари со следами древних кострищ, костяные флейты для исполнения ритуальной музыки; отпечатки ног, оставленные в исступленном ритуальном танце; скелеты животных и людей, оставшиеся от жертвоприношений.

ЧЕРЕЗ НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ сферы света над моей головой вспыхнули и начали исчезать. Я расслабил мышцы, почувствовал, как из шеи постепенно уходит напряжение, а тело свободно вытягивается на полу пещеры. Я моргнул раз, потом второй. Темнота вокруг вновь стала неподвижной. Какое-то время я всматривался во мрак, размышляя о только что пережитом. Мне показалось довольно необычным, что мои реакции на темноту были непроизвольными, рефлекторными, словно разгибание голени при легком ударе резиновым молоточком ниже колена. Пульсирующий свет был всецело плодом моей биологической природы, моего головного мозга и нервной системы, материальной основы разума для каждого человека, когда-либо жившего на свете. Ощущения, испытанные мною во мраке пещеры Мартенс, многие тысячи лет изучались людьми во всех точках планеты.

Психологи называют эти галлюцинации «энтоптическими явлениями» — от греческих слов έντός («внутри») и οπτικός («зрительный»); название отсылает к их зарождению внутри головного мозга и собственно зрению. Светящиеся сферы, виденные мною в пещере Мартенса, — наряду с другими простыми геометрическими фигурами (линия, сетка, решетка, зигзаг) — свидетельствовали, что я вступил в первую стадию измененного состояния сознания. Это универсальный опыт: шаманы бушменов в Африке, шаманы тукано в Амазонии, сибирские шаманы на Алтае, — все отмечают энтоптические явления на ранней стадии вхождения в состояние транса. Их описывают и участники нейробиологических экспериментов в странах Запада — например, добровольцы в проекте Х-38 Дональда Хебба.

Есть и другой момент измененного состояния сознания — тоже универсальный, — который помогает понять суть наших взаимоотношений с подземным миром. В начале 1980-х годов южноафриканский этнограф Дэвид Льюис-Вильямс, размышляя о том, как шаманы входят в состояние транса, обнаружил одну закономерность. Повсюду одно и то же: когда шаман достигает финальной стадии измененного сознания, когда он проходит через ритуальную смерть и отправляется в мир духов, он описывает ощущение спуска сквозь темную дыру в земле — омут или подземный портал. Как шаман Диаквейн говорит о том, что «долго путешествовал сквозь толщу Земли», так и инуитский шаман изображает прохождение через мир духов как «путешествие по дороге вниз прямо сквозь Землю», «словно скользя, будто проваливаясь в желоб, соразмерный моему телу». По словам священнослужителей племени конибо из Перу, они опускались под землю, следуя за корнями деревьев. Шаман племени алгонкинов из Канады описывает «тропу духов» как «отверстие, ведущее в нутро Земли».

В точности те же образы, как выясняется, упоминаются и в современной психологии: участникам лабораторного эксперимента на определенной стадии кажется, что они спускаются под землю. В одном исследовании ученый-невролог Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Рональд Сигель обнаружил, что было зарегистрировано пятьдесят восемь случаев галлюцинаций, которые, в сущности, можно разделить на восемь типов. Чаще всего испытуемые говорили о прохождении сквозь темный туннель. Особенно часто такое отмечалось в случае так называемых околосмертных переживаний — например, при инфаркте, когда происходит клиническая смерть, но пациента удается вернуть к жизни. Впоследствии он нередко сообщает об ощущениях, почти идентичных тем, что испытывает шаман, входящий в транс и переживающий ритуальную смерть. В исследовании, которое в 1970-х годах на короткое время стало бестселлером, психиатр по имени Реймонд Моуди опросил 150 человек об их околосмертных переживаниях. Чаще всего респонденты говорили об ощущении, словно они «на большой скорости проносятся по какому-то темному пространству». Вот лишь несколько предположений о том, чем оно может быть: «пещера, колодец, желоб, замкнутое пространство, туннель, воронка, вакуум, пустота, коллектор». Одна из женщин хорошо помнила, что путешествовала сквозь портал, размер которого был, по ее словам, «ровно под ее тело». «Руки и ноги, по-моему, были прижаты к телу Я двигалась головой вниз, там было темно, очень темно. Всё глубже и глубже».

Дело в том, что не далее как вчера, незадолго до моего путешествия в пещеру Мартенс, Крейг Холл, мой проводник по Западной Виргинии, рассказал мне такую же историю. Я сидел на бампере моей машины, зашнуровывал ботинки и спросил его: «А ты когда-нибудь спускался в пещеру один надолго?»

«Нет, не приходилось, — ответил он. — Но иногда во время вылазки я жду, чтобы мои спутники ушли в другую часть пещеры. А потом выключаю свет и сижу один в темноте».

«Были когда-нибудь странные ощущения?» — осведомился я.

«В смысле, видения? — уточнил он. — Нет, не было».

Я кивнул и продолжил шнуровать.

«Но по ощущениям похоже на то, — сказал он, — когда я однажды умер».

Он помолчал.

«Когда мне было двадцать с небольшим, я заболел мононуклеозом и неделями не вставал. Однажды ночью — ну не скажешь по-другому — я умер. Я видел себя со стороны. Видел своих близких. Встретил священника, кажется. Но он сказал, чтобы я уходил. Время мое еще не пришло. Не знаю, надолго ли я отключился. И когда я сижу в темноте в пещере, то чувствую себя так же, как той ночью. — Он помолчал. — Словно пребываю вне своего тела, двигаюсь внутри земли и вижу всё разом».

«У КАЖДОГО В ГОЛОВЕ СВОЯ ПЕЩЕРА». Я произнес это вслух и следил, как слова падают в темноту. Структура нашего сознания, стало быть, такова, что выход за пределы нормального сознания ощущается как спуск в пещеру. «Пещера — это более точный образ для погружения в омут или путешествия в мир иной, которое переживают медиумы», — писал Дэвид Льюис-Вильямс в 2002 году в своей книге «Разум в пещере» (The Mind in the Cave). Мысль о пещере эхом звучит в человеческой культуре; звучит дольше, чем мы можем предположить. В далеком прошлом наши предки рассказывали истории о порталах в сознании, минуя которые они путешествовали по темным коридорам, переживали смерть, переходили на уровень сознания вне повседневной реальности. Также они рассказывали истории о порталах в земле: они спускались в каменистые пещеры, освещая себе дорогу сосновыми факелами, передвигаясь по неземным ландшафтам, не похожим ни на один на поверхности. Со временем мы уже не помним, где истории о ландшафтах разума, а где — о ландшафтах земли: в какой-то момент они становятся одним целым, и порталы в сознании и порталы в земле начинают означать одно и то же.

По мере того как наши предки расселялись по планете, рассказы о таких порталах появлялись в каждой культуре мира. Герои путешествовали по темным проходам под землей, достигали мира духов, затем возвращались на поверхность, наделенные священной мудростью. Пифагор спускался в Аид через одну из пещер на острове Крит, и то же самое делали герои мифов в различных культурах: майя, кельты, древние скандинавы, навахо… Даже Иисус Христос спускался в подземный мир, пройдя через «темную зону» пещеры. В «Сошествии во Ад», приложении к Евангелию от Никодима (одного из апокрифических текстов, исключенных из Библии), Иисуса хоронят в каменной гробнице — и это, как мы помним, пещера, ко входу которой привален камень. Во мраке пещеры Иисус оставляет свое земное тело и нисходит во Ад, в «последнее из мест», где он проповедует умершим и освобождает неправедно заточенные души. Именно в подземном мире Иисус воскресает и возносится на небеса.

Одно из старейших литературных произведений в истории человечества — «Эпос о Гильгамеше», записанный на глиняных табличках в Месопотамии четыре тысячи лет назад, — также повествует о спуске под землю. Гильгамеш путешествует в иной мир, чтобы открыть секрет вечной жизни. Для этого Гильгамеш, чье имя переводится как «тот, кто видит глубину», должен пройти сквозь длинный темный туннель.

Темнота густа, не видно света,

Ни вперед, ни назад нельзя ему видеть…

Описание двусмысленно, отсутствуют детали, поэтому нам остается только гадать, движется ли он в темноте под землей или же в своем сознании.

Каждый раз, когда мы заглядываем внутрь пещеры, туннеля, да что там — любой ямы в земле, нас накрывает смутное воспоминание: мы уже видели это место во сне, на границе сознания. Проходя через портал, мы должны отдавать себе отчет: мы оставляем позади, на поверхности, мир порядка, отказываемся от линейности и логики привычного мышления, отдаваясь на милость изменчивому хаосу. Каждый из нас теперь Мишель Сифр, и мы пытаемся изменить биологические циклы в «темной зоне» пещеры; каждый из нас Пифагор, и вот мы пытаемся общаться с душами предков; так или иначе мы разрываем круг привычной реальности, подбираясь ближе к чему-то, что находится на границе мира, чем бы оно ни оказалось.

Уилл Хант

В последние несколько часов в пещере Мартенс я лежал в темноте и тихо напевал, прислушиваясь к тому, как мой голос эхом отражается от невидимых контуров пещеры, как бы обозначая их. В какой-то момент я почувствовал нарастающее беспокойство и снял ботинки, поднялся на ноги и в полном мраке начал исследовать территорию вокруг лагеря маленькими, осторожными шагами. Сначала я не отрывал стоп от земли, осторожно вытягивая ноги и проводя пальцами в носках по полу пещеры, пытаясь нащупать валуны, чтобы не споткнуться. Я обошел лагерь, начал второй круг по тому же маршруту, теперь уже шагая увереннее и немного приподнимая стопы над землей. Потом еще раз и еще, пока не зашагал в обычном темпе, считая круги в темноте.

Когда я вышел из пещеры, было без малого семь вечера, прошло ровно двадцать четыре часа. Я стоял на краю ущелья и, сощурившись, смотрел на рассветное солнце. Пока мои зрачки сокращались до привычных размеров, я наблюдал, как — говоря словами поэта Марка Стрэнда — «мир вновь принимает форму». Один спелеолог как-то сказал мне, что побывать в пещере — примерно то же, что умереть, примерно то же, что не родиться, и теперь я чувствовал себя так, словно возвращаюсь из загробного мира и одновременно впервые вхожу в этот. Наконец я перекинул сумку через плечо и вышел в лес, где снова почувствовал благодарность за очевидные вещи — за свет, за воздух, за тепло, за ясное небо. В сознании отдаленно звучали восторженные строки Стрэнда:

Спасибо, верные!

Спасибо, мир!

За то, что стоит город,

и стоят леса,

и есть дома, и шум машин,

неспешные коровы в поле,

земля вращается,

и время не остановилось,

и все мы возвращаемся, в целости,

пить сегодня сладкий сок жизни.

Показать оглавление

Комментариев: 1

Оставить комментарий

  1. BrianDrolf
    We live in a frenzied cadency, bothersome to catch the total: learn how to write essay in english stats homework help how to write a 1500 word essay in one day, work, school, courses, while not forgetting to allocate days for recreation and entertainment. But from time to time it happens that over-dramatic plans can be disrupted away unlooked-for circumstances. You are studying at a noted University, but it so happened that due to a large bunch of absences and the dereliction of the next meeting, you were expelled. But do not despair. All but any recent disciple can get without much difficulty. The recovery process is feigned via one utter outstanding actuality — the why and wherefore for the deduction. All causes can be divided into two groups. Consider these groups, as opulently as the order of restoration, depending on whether the agent belongs to a specific of the groups. Subtraction in return a gear reason or at your own request Valid reasons are illness, pregnancy, military service, and others that do not depend on us. Also, if you conclude, for illustration, to chime in training, which currently prevents you from building a career. So, you dearth to: how to write a literature essay example does homework help you learn how to write a title of a play in an essay compose an application to the rector looking for reinstatement to the University; prepare all inevitable documents (passport, erudition certificate, academic certificate and documents confirming your insufficiency to hold up your studies); providing all of the greater than documents to the University. If you studied for unrestricted, you can also be accepted on a budget, prone to to availability. All this is enough in place of advance, but if more than 5 years get passed since the expulsion, you may in any case have to personally meet with the Dean of the faculty. Reduction after a insolent use one's head Dead duck to depict and, as a sequel, removal from the University well-earned to their own laziness and irresponsibility is not encouraged, but you can also recover, although it is a trifling more thorny and only on a commercial basis. Initially, the approach seeking recovery is the unmodified as for the benefit of a honest reason. Additional conditions an eye to farther about at the University are already enter upon by him, so you demand to association the Dean's office and upon what else is needed for recovery. You will also requirement to into with the Dean of your faculty. Deliverance in this lawsuit choice only be on a paid basis. how to write an essay really fast science homework help in an essay do you write out numbers It is extremely laborious to reflect on at a higher eerie institution, it requires a oodles of elbow-grease, obdurateness and time. Various factors can prevent you from closing a session: disorder, stress, or unvarnished idleness. And if you were expelled as a consequence no mistake of your own, then do not miserableness, because at any continually you can redeem and persist your studies both in your University and in another, if you suddenly need to change your directorship in the acreage of education.